Тайны Второй мировой войны III | Раймонд Картье: что Гитлер хотел сделать из России?
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ТАЙНЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
(Книга написана по материалам Нюрнбергского процесса)


 

Продолжение

РАЙМОНД КАРТЬЕ,
французский публицист.

Нюрнбергский трибунал. ПодсудимыеПроекты Гитлера осуществлялись не по твердому плану. Документы Нюрнберга доказывают, что в его политике, как и в его стратегии, всегда была большая доля импровизации. Ход событий зависел от его настроения.
После Мюнхена, как и после Аншлюсса, он собирался сделать передышку. Единственная найденная его директива, относящаяся к осени 1938 г., предусматривала ликвидацию остальной Чехии, т. е. операцию, осуществленную в марте 1939 г. С военной точки зрения, это была простая задача, выполнение которой требовало только пограничных войск и всего лишь несколько часов времени. Чехословакия, ампутированная в Мюнхене, не являлась больше противником, — это была легкая добыча.
«В декабре 1938 г. или в январе 1939 г., — говорит Браухич, — Гитлер отдал приказ армии готовиться к войне, которая должна была начаться не позже 1944-45 гг.».


 

ВОЙНА С ПОЛЬШЕЙ БЫЛА РЕШЕНА 23 МАЯ 1939 ГОДА

Итак фюрер возвращался к датам, указанным Главным Штабом. Он возвращался к военной мудрости, которая требует тщательной подготовки. Впрочем, неприятель, которого он имел в виду, была не Польша, а Франция.
Эта программа согласовывалась с основной идеей книги «Моя борьба». Расширение Германии направлялось к востоку, но решение лежало на Западе. Ядром всей проблемы было военное превосходство Германии над всей Европой; как только это превосходство оказалось достигнутым, у Германии были развязаны руки. Восток и Запад принадлежали ей.
Таким образом, после Мюнхена немедленный приговор Польше еще не был произнесен. Эта страна не заслуживала чести специальной экзекуции. Она должна была пасть позднее, вместе с остальными, после поражения французской армии…
Нет необходимости искать где-то далеко глубокие причины, которые побудили Гитлера изменить это решение. Как и все остальные, они — в самом Гитлере. Четыре или пять лет ожидания казались невыносимыми для этого человека, дрожавшего от нетерпения. Он был подобен морфинисту, который не может жить без своего наркотика: его потребностью было потрясать мир каждые три месяца.
«Для меня было ясно, — сказал он своим генералам 23 апреля 1939 г. (документ 798 P.S.), — что, рано или поздно, но конфликт с Польшей должен произойти. Я принял решение уже год тому назад, но я полагал сперва обратиться к Западу, и только спустя несколько лет обернуться к Востоку. Но течении событий не может быть предусмотрено. Я хотел сперва установить приемлемые отношения с Польшей, чтобы иметь развязанные руки для борьбы с Западом. Но этот мой план не мог быть осуществлен. Мне стало ясно, что Польша нападет на нас сзади в то время, когда мы будем заняты на Западе и что таким образом нам придется воевать с ней в невыгодный для час момент».
Решение ликвидировать сперва Польшу было принято Гитлером весной 1939 г.
23 мая он назначил в Новой Канцелярии большое военное совещание. Протокол совещания, заверенный подполковником Шмундтом, перечисляет присутствовавших генералов: Геринг, Редер, Браухич, Кайтель, Мильх, Гальдер, Боденшац, Шнивиндт, также как и группу офицеров от ОКБ: Варлимонт, Иешонек, Шмундт, фон-Белов. Отсутствовал только верный Иодль, отбывавший свой стая; командования в Вене, во главе дивизионной артиллерии.
Речь Гитлера была фантастической сумятицей. Там было все: мечты о жизненном пространстве, идеологические декламации о национал-социализме, анализ мирового развития, исторические рассуждения о возникновении и упадке империй. В продолжении нескольких часов Гитлер разглагольствовал, анализировал, кричал и рычал.
Общий тон был резко антибританский. Фюрер признавал, что англичане горды, мужественны, упорны, стойки в обороне, прекрасные организаторы, склонны к авантюрам. Не достигая уровня немцев, они обладают качествами северной расы. Однако, он заявил, что не уверен в достижении с ними мирного соглашения, т. к. они ведут себя, как смертельные враги Райха.
«Англия, сказал он, — это двигатель антигерманских сил. Она видит в нашем развитии зарождение новой гегемонии, которая ее ослабит. Мы должны подготовиться к борьбе с ней. и это будет борьба не на жизнь, а на смерть. Наша конечная цель — поставить Англию на колени».
В устах Гитлера это были новые мотивы. Отныне они чередуются с мотивами соглашения и союза. Буйным и непостоянным умом диктатора овладевают, попеременно, то надежда, то досада.
Между тем польская проблема была актуальна, конкретна и неотложна. Она явно казалась предпочтительнее большой и сложной западной проблемы.
«Польша, — сказал Гитлер, — вовсе не „случайный неприятель“. Она всегда будет на стороне наших противников. У нее всегда тайное желаний использовать все возможности, чтобы нас уничтожить.
«Дело вовсе не в Данциге. Речь идет о расширении нашего жизненного пространства к Востоку, приобретении базы питания и урегулировании Балтийской проблемы».
«Польская проблема неотделима от конфликта с Западом».
«Внутреннее сопротивление Польши большевизму сомнительно. Поэтому Польша является ненадежным барьером против СССР».
«Польша не может оказать сопротивления натиску СССР. В победе Германии на Западе, она видит угрозу для себя и попытаемся лишить нас этой победы».
«Поэтому не может быть вопроса о пощаде и это приводит нас к следующему решению: атаковать Польшу при первой же возможности».
Гитлер предупредил своих слушателей:
«Не ожидайте простого повторения чешской аферы. На этот раз, господа, это будет настоящая война…»
Далее он заявил:
«Мысль, будто мы можем добиться наших целей дешевой ценой, является опасным заблуждением. Такой возможности не существует. Мы должны сжечь наши корабли и дело пойдет не о справедливости или несправедливости, но о жизни и смерти народа, численностью в 80 миллионов».
На этот раз Гитлер допускал войну на два фронта.
«Англия, — сказал он, — не будет щадить французскую кровь и не задумается бросить французскую армию на Западный Вал. Важно, чтобы война была перенесена как можно ближе к Рурскому бассейну, владение которого определит длительность нашего сопротивления. Бельгия и Голландия будут заняты, несмотря на заявления о нейтралитете».
«Если Англия попытается вмешаться в войну против Польши, то мы будем действовать с быстротою молнии. Мы должны обеспечить себе линию обороны на Зюдерзее».
«Все правительства, все армии ищут способа сделать войну короткой. Тем не менее, мы должны приготовиться к войне на 10-15 лет».
За этот последний год Гитлер в корне переменил свое решение. В 1938 г. ой говорил: «Если Англия и Франция решат воевать, я подожду». В 1939 г. он заявляет: «Что бы ни делали Англия и Франция, я разрешу польскую проблему силой оружия».
Тем не менее, в его сбивчивой, почти сумасбродной речи, которую трудно было понять и еще труднее восстановить, проглядывала все же надежда, что, быть может, удастся свести с Польшей счеты один на один.
«Наша задача — изолировать Польшу. Это вопрос дипломатической ловкости».
И, наконец, вот фраза, в которой намечалась будущая политика:
«Не исключена возможность, что Россия будет не заинтересована в сохранении польского государства».
Когда генералы несколько опомнились от этого неожиданного потока красноречия, обрушившегося на них, они, по-видимому, не знали, что от них ожидается: занять ли Голландию, атаковать линию Мажино, перешагнуть Ламанш или идти походом на Варшаву? Но, по крайней мере, одно было ясно, определенно и неизбежно: война.
По— видимому, после речи фюрера не было никакой дискуссии. Протокол совещания, во всяком случае, не упоминает о ней. Адмирал Редер, перед которым Гитлер только что развивал ослепительные замыслы уничтожения британского флота — молчал. Генерал-полковник фон-Браухич, главнокомандующий армией, — молчал. Поразительный контраст! В 1937 и 1938 гг. генералы позволяли себе высказывать свое мнение; В 1939 г. — они были немы. Аферы Бломберга, Фрича, Бека сломили их сопротивление, и Мюнхен был не только победой Германии над Чехословакии, но также победой Гитлера над Главным Штабом.
Военные планы Германии на различных ее границах рисовались тогда на подобие радуги. Против Чехословакии был зеленый план, против Франции — желтый; против Польши — белый.
Гитлер приказал армии деятельно готовиться. К августу все должно было быть готово. При этом он поставил еще два условия.
Во— первых, армия должна быть готовой к наступлению без предварительной мобилизации. Во-вторых, приготовления должны вестись таким образом, чтобы их можно было в любой момент задержать или даже совсем прекратить в последние 24 часа.
Начать наступление без мобилизации — значило опрокинуть все традиции, свято соблюдавшиеся во всех армиях в течении двухсот лет.
«Это обстоятельство, — сказал Кайтель, — крайне стесняло Главный Штаб. Браухич несколько раз просил об его отмене, но Гитлер всегда отказывал».
Основой стратегии Гитлера была неожиданность. Фюрер так старался хранить все в тайне, что 22 июня он отменил приказ по армии, предписывавший эвакуацию госпиталей из восточной зоны. Комфорт больных был не так важен, как сохранение тайны.
«Армия, — говорит Кайтель, — была усилена тем, что задержали солдат, которые должны были выйти в запас еще в октябре прошлого года. Помимо того, было призвано большое количество запасных (резервистов)».
Но Гитлер и на этом не успокоился. Приказ по ОКБ от 22 июня предписывал отвечать на вопросы работодателей или частных лиц, что резервисты призваны для участия в осенних маневрах и для пополнения воинских частей, принимающих в них участие.
Второе условие, поставленное Гитлером, также опрокидывало классические традиции Главного Штаба. В приготовлениях к войне установленные сроки считались неприкосновенными. Раз решение принято, то военные меры также трудно остановить, как задержать движение солнца. В августе 1914 г., на основании ложного слуха о нейтралитете Франции, Вильгельм II созвал свой генералитет и радостно сказал: «Необходимо изменить планы войны: нам предстоит драться на одном фронте». На это Мольтке поднялся и сказал: «В таком случае, Ваше Величество, я имею честь просить об отставке».
Гитлер изучал военную историю. Он не хотел подчиняться военному механизму. До последнего момента он старался оставить себе свободный выход.
Дипломатическая подготовка войны шла одновременно с военной подготовкой. Цель, которую поставил себе Гитлер 23 мая, была изоляция Польши.
Он все еще, до самого конца, надеялся, что западные державы не вступятся за Польшу.
В Нюрнберге фигурировал за № 1871 P.S. длинный отчет о разговорах между фюрером и графом Чиано 12 августа 1939 г. в Оберзальцберге. Чиано, от имени Италии, настаивал на том, чтобы подождать. Гитлер — на том, чтобы действовать без промедления. Этот документ впервые показывает, насколько политика двух партнеров Оси была мало согласована. Чиано высказал, в частности, удивление, что Италия так неожиданно оказалась поставленной в такое серьезное положение. Беседа вылилась в форму поочередного монолога: Гитлер подчеркивал силу Германии, Чиано указывал на слабость Италии.
«Я лично глубоко убежден, — сказал Гитлер, — что западные державы в последнюю минуту отступят перед перспективой всеобщей войны».
«От всей души желаю, чтобы Вы оказались правы, — отвечал Чиано, — но я в этом совсем не убежден».
«Как бы эхом этого диалога — притом окрашенным в минорный тон — звучит относящийся к тому же времени разговор между Кайтелем и адмиралом Канарисом, начальником германской разведки (документ P.S. 795).
«Интересно отметить, — сказал Кайтель, — до какой степени итальянская диктатура оказывается нерешительной в вопросе войны. И, несомненно, такое отношение должно быть еще сильнее у демократических стран. Я убежден, что Англия не выступит».
«Вы ошибаетесь, — возразил Канарис, — Англия тотчас же заключит союз, организует блокаду и парализует нашу морскую торговлю».
«Блокада нам не страшна. Мы будем получать нефть из Румынии».
«Да, но англичане будут бороться всеми средствами, если только мы нападем на Польшу».
В своих расчетах на воздержание западных держав от участия в конфликте, Гитлер основывался, главным образом, на впечатлениях своей победы в Мюнхене: война внушала Западу страх. И для того, чтобы изолировать Польшу от Запада, нужна была только ловкость.
«Это я, — сказал в Нюрнберге Риббентроп, — внушил фюреру идею заключить пакт с Россией. Сначала он отказался, но потом присоединился к моей мысли».
12 августа, в момент разговора Гитлера с Чиано в присутствии Риббентропа, принесли телеграмму из Москвы. Протокол гласит следующее:
«Разговор был на короткое время прерван, потом текст телеграммы сообщен Чиано. Русские соглашались на приезд германского уполномоченного для переговоров в Москву. Риббентроп добавил, что русские были вполне в курсе германских намерений относительно Польши. Он сам, по поручению фюрера, информировал советского уполномоченного. Фюрер заявил что по его мнению СССР не намерен „таскать из огня каштаны“ для западных держав. Положение Сталина было бы одинаково опасным как в случае победы русской армии, так и в случае ее поражения. СССР хотел прежде всего расширить свои выходы к Балтийскому морю и Германия не возражала против этого. Кроме того, Россия вряд ли выступила бы на стороне Польши, ибо между ними была глубокая взаимная ненависть. Посылка англо-французской миссии имела целью исключительно предотвратить катастрофические последствия политических переговоров.
Спустя 9 дней был заключен германо-советский пакт о разделе Польши. По вполне понятным причинам, документ этот, столь важный для разъяснения причин войны, не фигурировал в Нюрнберге.
План кампании против Польши, выработанный Главным Штабом, был представлен Гитлеру в конце июля. Так как генералы располагали лишь ограниченными силами (сорок дивизий, из них пять танковых), то они рассчитывали на скромную, сравнительно, операцию, продиктованную благоразумием. Они хотели сосредоточить свои силы в Силезии и предпринять всего лишь одну операцию в направлении к северо-востоку, — на Лодзь и Пилицу. Они не отваживались идти на Варшаву в течении этого первого наступления, довольствуясь выигрышем битвы на границах, и тем, что польскую армию принуждали к отступлению.
Гитлер, — по словам Кайтеля и Геринга, — изменил этот план.
Он знал, что польское командование сосредоточило свои силы в районе Познани и что оно намеревалось вести наступление. Там не менее, он не колебался обнажить германскую границу между Силезией и Вислой. Но он создал сильное левое крыло, которому поручена была задача перерезать «коридор» в направлении на Торн и Грауденц, соединиться с Восточной Пруссии и ударить в тыл полякам. План операции у Млавы, взятия ее и выхода в тыл Варшаве — принадлежит Гитлеру. Это было его дебютом в стратегии.
Браухич и его офицеры взяли обратно свой план с пометками Гитлера и переделали его согласно указаниям фюрера.
При этом Гитлер назначил срок войны. «Наступление, — сказал он, — начнется 25 августа. Что касается срока победы, то он его указал графу Чиано во время их беседы. Он считал необходимым срок в две недели, чтобы сломить сопротивление польской армии и, сверх того, четыре недели Для завершения всей операции. Таким образом, он рассчитывал закончить кампанию раньше, чем осень превратит польскую равнину в непроходимое море грязи.
Германо-советский пакт был объявлен Москвой 21 августа. На следующий день Гитлер собрал в Оберзальцберге высших германских генералов. Их собралось, по словам Кайтеля, 15 или 20, — все командующие армиями и единениями авиации и танков.
Никогда, вероятно, не будет установлен точный текст речи, произнесенной Гитлером на этом собрании. Существуют две различные версии, и бесконечные дискуссии в Нюрнберге оказались бессильны установить, какая из этих версий — подлинная.
«Мое решение напасть на Польшу было принято прошлой весной. Вначале я опасался, чтобы политическая ситуация не вынудила меня к одновременной войне против Англии, Франции, России и Польши. Но даже и этот риск надо было принять».
«С осени 1938 г., — зная, что Япония не вмешается и что Муссолини связан своим безрассудным королем и бесчестным наследным принцем, — я решил договориться со Сталиным».
«В конце концов, на свете есть только три государственных человека: Сталин, Муссолини и я. Муссолини — самый слабый из трех, так как он не был в состоянии сломить оппозицию королевского дома и церкви. Вот почему я решил столковаться со Сталиным. Через несколько недель я протяну руку Сталину на новой, общей русско-германской границе и мы совместно займемся перераспределением мира».
«Наша сила — в быстроте и суровости. Чингис-хан истребил миллионы женщин и детей, — умышленно и с легким сердцем. Однако, история видит в нем только основателя великой империи. Что скажет обо мне расслабленная цивилизация — мне безразлично».
«Я решил — и я пошлю на казнь каждого, кто осмелится выступить с критикой, — что наши цели в войне состоят не в достижении той или иной линии, но в физическом истреблении неприятеля».
«Поэтому я отдал приказ моим отрядам „Мертвой головы“ истреблять без сожаления и без пощады мужчин, женщин и детей польского происхождения. Только таким способом мы можем обеспечить себе необходимое жизненное пространство. В конце концов, кто вспоминает сейчас об истреблении армян?».
«Генерал-полковник фон-Браухич обещал мне завоевать Польшу в несколько недель. Если бы дело шло о двух годах или даже об одном годе войны, я не дал бы приказа о наступлении. Я заключил бы союз с Англией против России, так как мы не в состоянии выдержать долгую войну».
«Я мог оценить в Мюнхене этих жалких болтунов — Даладье и Чемберлена. Они слишком трусливы, чтобы напасть на кого-либо. Они ограничатся блокадой, но с помощью сырья, которое нам доставит Россия, мы ее выдержим».
«Польша будет обезлюднена и колонизирована. И то же самое произойдет с Россией. Когда Сталин умрет, я раздавлю Советский Союз, и тогда взойдет заря германского господства».
«Малые государства для нас не опасны. После смерти Кемаля Ататюрка, Турция управляется полу-идиотами. Карл Румынский стал совершенно рабом своих плотских страстей. Король Бельгийский и северные короли — мягкотелые слизняки и всецело зависят от расположения духа своих народов».
«Мы должны считаться с возможной изменой Японии. Император Японии — копия последнего русского царя: слабый, нерешительный, робкий. Он может стать жертвой революции».
«Мы должны чувствовать себя господами мира и видеть в народах только обезьян, которых нужно подгонять хлыстом».
«Ситуация нам благоприятна. Единственно, чего я опасаюсь, это — что в последнюю минуту появится Чемберлен, или какой-нибудь другой шут с мирными предложениями».
«Наступление на Польшу с целью ее уничтожения начнется в субботу утром. Вас, господа, ждет слава, какой свет не видел уже в течении веков. Будьте тверды. Не имейте жалости. Действуйте быстро и жестоко. Народы Западной Европы должны содрогнуться от ужаса, узнав о ваших деяниях. Это самый гуманный способ ведения войны, так как он ее сокращает».
Геринг часто прерывал чтение и неоднократно отрицал неистовые мысли и выражения, приписываемые Гитлеру первой версией. Браухич, Кайтель и Гальдер так же заявили, что они не узнают слов фюрера. С другой стороны, речь была восстановлена по записи офицера, присутствовавшего на собрании, и секретарша фюрера фрау Вольф признала ее подлинность. Речь, без сомнения, выражает общие взгляды Гитлера. И отрицания генералов не представляются убедительными, т. к. соучастие, — хотя бы и не добровольное, — в таких замыслах уже само по себе является преступлением.
Вторая версия, официальный протокол, изложена в документе 798 P.S. Это — типичная гитлеровская речь, со всеми ее длиннотами, которая приобретает особое значение в силу драматических обстоятельств, при которых она была произнесена.
Гитлер возлагает на Англию ответственность за начинающуюся войну. Только английское вмешательство, — говорит он, — сделало Польшу такой непримиримой; только благодаря ему все германские попытки мирного разрешения вопроса о Данциге потерпели неудачу. «В конце концов, — говорит он, — политика, которую я вел до сих пор в отношении Польши, была в противоречии с идеями германского народа».
Отметим мимоходом, что на обвинения Гитлера по адресу Англии в Нюрнберге была построена общая защита всех обвиняемых и, в частности, защита Риббентропа.

☆ ☆ ☆

«Требования фюрера, — сказал Риббентроп, — сводились к следующему: 1) в политическом отношении Данциг переходил под суверенитет Германии, оставаясь в экономическом отношении по-прежнему в рамках Польского суверенитета; 2) Данциг соединялся с Восточной Пруссией подземным коридором с железнодорожной колеёй и автомобильной дорогой. И это было все. Но поддержка, оказанная Англией, сделала Польшу неуступчивой и непримиримой».
Однако, по этому специальному вопросу мы имеем в протоколе совещания 23 мая 1939 г. такую фразу: «Дело вовсе не в Данциге». Защиту Риббентропа опровергает документ 2987 P.S. — выдержка из дневника Чиано, датированная августом 1939 г.:
«Ну хорошо, скажите, Риббентроп, — спросил я его, когда мы прогуливались по саду, — что Вы, в сущности, хотите: Данциг или коридор?».
«Нет, — отвечал он, пристально глядя на меня своими холодными глазами, — мы хотим войну».
Обвиняя Англию (12 августа 1939 г.), Гитлер долго распространялся о ее слабости, «у нее нет настоящего вооружения, — говорил он, — одна только пропаганда. Морская программа 1938 года не выполнена. Все ограничивается мобилизацией резервного флота и покупкой нескольких вспомогательных крейсеров. На суше вооружение ограничилось пустяками. Англия будет способна послать на континент максимум три дивизии. Некоторый прогресс Достигнут в области авиации, но это только зачатки. В настоящий момент Англия обладает всего лишь 150 зенитными орудиями. Новое орудие Д.С.А. заказано, но заказ еще не скоро будет выполнен. Англия уязвима с воздуха».
«А Франции, — добавил фюрер, — не хватает людей вследствие падения рождаемости. Ее артиллерия устарела».
Что касается тактических возможностей западных держав, то Гитлер заявил, что блокада будет недействительна и что он считает невозможны) овладение линией Зигфрида.
«В настоящий момент, — сказал он, — еще весьма возможно, что западные державы не выступят. Но мы должны с полной решимостью приняв весь риск в случае их выступления. Политик должен идти на риск так же как и военный».
Анализ личностей также ободрял фюрера. На одной стороне — он и Муссолини.
«Никто и никогда не будет обладать доверием германского народа в такой мере, как я. Вероятно, в будущем никогда не появится человек, обладающий таким авторитетом, как я. Поэтому мое существование — фактор большого значения».
«Второй персональный фактор — это Дуче. Его существование имеет решающее значение. Если б что-нибудь с ним случилось, итальянская дружба стала бы сомнительной. Муссолини обладает самыми крепкими нервами во всей Италии».
На другой стороне — ничтожества:
«Ни в Англии, ни во Франции нет ни одной выдающейся личности. Наши неприятели имеют людей лишь ниже среднего уровня. Нет ни повелителей, ни волевых людей».
И еще:
«Наши неприятели — черви. Я их видел в Мюнхене».
И, наконец, Гитлер провозгласил короткую войну:
«Если бы Браухич потребовал у меня четыре года на завоевание Польши, — я ему ответил бы: невозможно».
Подобно тексту речи Гитлера, впечатление, произведенное ею, также спорно. Согласно одной версии, она была принята с выражением энтузиазма. Геринг вскочил, якобы, на стол и произнес зажигательную речь. Это утверждение Геринг опровергает.
«Бергхоф, — говорит он, — частное жилище и не в моих привычках вскакивать на столы в частных квартирах. Я просто, по своему обыкновению, произнес несколько слов, чтобы уверить фюрера в преданности армии».
По словам Гальдера, речь была выслушана в атмосфере подавленности и беспокойства и не вызвала никакой манифестации.
Прошли томительные 24 часа. Вся Европа принимала военные меры. Война должна была начаться через два дня.
Правительства — в растерянности. Радио захлебываются. Германия, призвавшая своих резервистов для осенних маневров, заверяет, что она не производила мобилизации.
24 августа, после полудня, в бюро Геринга затрещал телефон. «Я услышал, — рассказывает Геринг, — голос фюрера, который сказал»:
«Я останавливаю все».
«Это серьезно?»
«Нет, я хочу только посмотреть, нет ли средства избежать выступления Англии».
Со своей стороны, Кайтель рассказывает, что Гитлер призвал его и приказал остановить приготовления потому, что он хотел выиграть время для переговоров.
В полдень Англия дала свои гарантии Польше. Накануне, — как Чиано и предвидел 12 августа, — Муссолини известил Германию, что по недостатку снабжения он в данный момент не готов к выступлению. Это создавало новую ситуацию: с одной стороны, Германия оставалась в одиночестве; с другой — против нее составлялась коалиция из Польши, Франции и Англии. Гитлер хотел обдумать положение и выиграть время для нового маневра.
Война оставалась висеть в воздухе.
Попытки, сделанные во время этой отсрочки, описаны английским послом Гендерсоном. Нюрнбергский процесс добавил к этому показания Далеруса. Это был шведский промышленник, преисполненный благих намерений. Предстоящая война наполняла его ужасом, — она ему казалась гибелью всей цивилизации и он поставил своей задачей во чтобы то ни стало помешать ей.
Он был занят этой миссией с начала весны. Будучи знаком с Герингом, первая жена которого была шведка, он свел его с английскими промышленниками. Он пытался добиться посредничества Шведского короля для устройства англо-германской конференции, но Густав V, осторожный как лисица, уклонился от этой роли. Далерус не был обескуражен этим неуспехом, и понимание, которое он нашел у Геринга, поддержало его надежды. Он организовал частное дипломатическое объединение в одном из замков Голштинии. Успел открыть себе многие двери, в частности у лорда Галифакса. Летал беспрестанно из Лондона в Берлин за собственный счет. Среди персонажей этой трагедии, подлинные пружины и рычаги которой были ему неизвестны, он являл собою безупречную фигуру, смесь неосведомленности и доброго сердца.
26 августа Далерус был в Берлине, имея в кармане довольно туманный проект англо-германской конференции в Голландии. Ровно в полночь с 26 на 27 фюрер вызвал его в Канцелярию.
Далерус взял такси, убежденный, что в этот момент он входит в историю.
Гитлер был возбужден и говорлив. В этот день у него был неудачный разговор с Гендерсоном и это его раззадорило.
«В течении двадцати минут, — рассказывает Далерус, — он мне излагал свои идеи, так что я уже начинал думать, что этим и ограничится вся аудиенция. Он ходил взад и вперед, все более возбуждаясь, и в конце концов пришел в подлинную ярость. „Если война разразится, — кричал он — я буду строить подводные лодки. Да, подводные лодки, подводные лодки“. И через минуту: „Я буду строить самолеты, самолеты, самолеты. И я выиграю войну“.
«Успокоившись немного, — продолжает Далерус, — он просил меня, как хорошо знающего Англию и англичан, объяснить ему, почему, несмотря на все свои усилия, он никогда не мог сговориться и англичанами. После некоторого колебания я заявил ему, что по моему мнению причина лежит в том, что англичане не питают достаточного доверия к нему и его правительству».
Этот ответ не взорвал Гитлера. Разговор продолжался, вернее, монолог. По прошествии полутора часа, фюрер попросил Далеруса вернуться в Лондон и передать Британскому Кабинету его последние предложения.
Гитлер изложил их в шести пунктах. Они сводились к следующему:
Англия должна помочь Германии в получении Данцига и Коридора, причем экономические права Польши остаются неприкосновенными. Затем Англия должна согласиться на разумное разрешение вопроса бывших германских колоний. Взамен этого, Германия обязывается защищать Британскую Империю всеми своими вооруженными силами и повсюду, где потребуется.
Защищать Империю! Я уже говорил об этой шутовской идее Гитлера. Он воображал, что протягивает Англии необычайную приманку, беря ее под защиту своих армий.
Далерус вернулся в Лондон. При отъезде Геринг пожелал ему счастливого пути. Впоследствии из этого путешествия создали легенду. Рассказывали, будто Риббентроп хотел вызвать аварию самолета, чтобы в корне пресечь этот последний шанс мирного исхода. «В действительности, — говорит Геринг, — ситуация была уже настолько напряженной, что полет германского самолета в Англию был далеко не безопасен»
В Лондоне страх перед войной открыл Далерусу все двери. Он виделся с Чемберленом, Галифаксом, Кадоганом. Бравирование Гендерсона по отношению к фюреру признавалось опасным. На один момент казалось, что миссия Далеруса может оказаться удачной.
Однако, ответ, с которым он вернулся в Берлин, оказался недостаточным для предотвращения войны. Англия допускала установление новых границ Польши на конференции пяти великих держав: Франции, Великобритании, Италии, Германии и России.
Быть может, в этой уступке скрывалась перспектива нового Мюнхена. Гитлер мог бы воспользоваться ею, как средством психологического давления на Польшу и при некотором терпении повторить историю захвата Судет. Приняв предложение Англии, он мог бы разрядить напряжение и выиграть время. Но его обуял демон войны. Его армии были готовы и вождь сгорал от нетерпения осуществить свои планы. Ведь он сам сказал две недели тому назад графу Чиано, что военные действия должны начаться не позднее 30 августа, чтобы закончиться до осенней распутицы.
В Берлине Далерус тщетно ожидал аудиенции у Гитлера. Время уходило, а с ним и шансы на мир.
«1— го сентября в 8 часов утра, — рассказывает Далерус, — я встретил Геринга в Министерстве Авиации. Он объявил мне с некоторым смущением, что неприязненные действия уже начались: поляки напали на радиостанцию в Глайвице и взорвали мост у Диршау.
«Я встретился с Гитлером только после обеда в кулуарах Райхстага. Он только что закончил свою речь, в которой объявил о начале военных действий с Польшей. Он был крайне возбужден и нервен. Сказал, что он давно уже знал, что Англия хочет войны, но теперь он разобьет Польшу и завоюет всю. Геринг, вмешавшись в разговор, пытался сказать, что германская армия займет только определенные пункты. Но Гитлер совершенно потерял самообладание. Он начал кричать, что будет воевать год, два года и, возбуждаясь все больше и больше, закончил заявлением, что он будет воевать десять лет».
В этот день уже с утра германские самолеты разрушали бомбами города, пути сообщения, штабы и аэродромы Польши.


 

КАК ГИТЛЕР СОСТАВИЛ ПЛАН СЕДАНА

Бросая свои армии против Польши, Гитлер оставил на французских границах только пять дивизий.
Кайтель показал на следствии и повторил на суде следующее:
«Со строго военной точки зрения мы, солдаты, ожидали наступления западных армий во время польской кампании. Мы были очень удивлены тем что не последовало никаких действий, если не считать нескольких незначительных стычек между линией Мажино и линией Зигфрида. Мы заключили из этого, что Франция и Англия не имели серьезного намерения вести войну. Весь фронт вдоль западных границ Германии был защищен только пятью дивизиями, занимавшими Западный Вал. Если б франко-британские армии начали наступление, мы не могли бы оказать им сколько-нибудь серьезного сопротивления».
В течении сентября германские силы на Западе возросли. Операции в Польше быстро приняли такой оборот, что несколько новых дивизий, предназначенных для восточного фронта, были направлены на Рейн. Тем не менее положение оставалось критическим до того момента, пока главные силы германской армии могли быть переведены на Запад.
«Катастрофа не произошла только потому, — говорит Иодль, — что 110 дивизий, которыми располагали французы и англичане, оставались совершенно пассивными против наших 23 дивизий, стоявших на Западном фронте»
В сентябре 1939 г. германская армия еще только создавалась. Она еще не обладала той спайкой и стойкостью, которые даются лишь долгой подготовкой и опытом.
Это было только внешним фасадом могущества, за которым шла лихорадочная импровизация. Это была армия азартного игрока.
«Наши запасы снаряжения, — говорит Иодль, — были до смешного ничтожны и мы вылезли из беды единственно благодаря тому, что на Запада не было боев».
Флот, подобно армии, был также лишь фасадом.
«Флот был, — сказал адмирал Денитц, — захвачен врасплох объявлением войны. Вновь строящиеся суда были еще далеки от окончания; но даже если б они и были достроены, то все же германский флот составлял бы не более трети британского. В моем распоряжении было всего лишь 42 подводных лодки, годных к действию».
Авиация, это быстро строящееся и быстро стареющее оружие, была в наилучшем положении по сравнению с силами противника. Тем не менее Геринг считал, что и в этой области была желательна отсрочка войны, по крайней мере, до 1947 года. 15 апреля 1939 г. Геринг сказал графу Чиано (документ 1874 P.S.): «Ситуация в воздухе станет для держав Оси благоприятной через девять месяцев».
«В 1939, как и в 1938 гг., — заявил маршал Мильх, генерал-инспектор воздушных сил, — все требования Главного Штаба на изготовление воздушных бомб были зачеркнуты лично Гитлером. Он хотел сберечь наши запасы стали и легких металлов для нужд артиллерии и постройки самолетов. В начале войны наших запасов бомб хватило бы всего на пять недель активных операций. В течении 18 дней польской кампании мы израсходовали половину запаса, хотя в деле была только часть наших бомбардировочных самолетов. Все бомбы, сброшенные нами в 1940 г. на Францию, были изготовлены в течении зимы».
Иодль обобщает это положение:
«Все наше вооружение, — говорит он, — было создано уже после начала военных действий».
Не только вооружение, но и сама армия. В начале сентября 1939 г. Германия имела максимум 50 дивизий. В конце октября их было уже 75, а в мае 1940 г. — 120. Против Польши действовало пять танковых дивизий, против Франции — десять.
Документы Нюрнберга категорически подтверждают, что в 1939 году Германия не была в состоянии вести войну на два фронта. Но Гитлер строил свои планы на психологическом расчете — этой наивысшей форме стратегического расчета. Он говорил: — «Я знаю Чемберлена и Даладье. Я их оценил в Мюнхене. Это — трусы. Они не посмеют выступить».
Французские стратеги полагали, — теоретически вполне правильно, — что долгая война окажется гибельной для Германии. Из этого они заключили, что единственно правильная стратегия была — выжидать. Но при этом они не учли, что долгая война будет вестись на территории самой Франции, что тактика выжидания дает Германии возможность раздавить сперва союзников Франции, а затем накопить силы, чтобы сокрушить и ее. Франция же имела возможность победить Германию только в сентябре 1939 г. — никак не позже.
Но французская армия была создана для обороны. Таким же был и дух французов.
«Фюрер, — сказал Кайтель, — вначале не принял в серьез объявления войны Францией и Англией. Только в течении сентября он убедился, что это не шутка».
Тогда он тотчас же принял решение: раздавить западного противника, как он только что раздавил восточного.
Исход польской кампании укрепил решение Гитлера. Он рассчитывал на четыре недели боевых действий, а в действительности уже на 18-ый день Варшава была взята и армия противника полностью уничтожена. Германские генералы были поражены легкостью их триумфа и сам Гитлер был удивлен. Хотя германская пехота местами выказала признаки слабости, происходившей от недостаточной подготовки (документ 789 P.S.), однако германские танки оказались непреодолимой, всесокрушающей силой. Принципы использования танковых дивизий, — личный вклад Гитлера в план кампании, — были блестяще подтверждены практикой, несмотря на их неслыханную смелость и на некоторые материальные затруднения, как например снабжение горючим. «Гитлеровская» война оказывалась успешной и выгодной: она сберегала время и немецкую кровь.
Французский Генеральный Штаб изучил польскую кампанию. Второе Бюро описало ее совершенно точно и сделало правильные заключения о доктрине и структуре новой германской армии. Но Третье Бюро объявило, что события на востоке не могут повториться на западе вследствие различия между армией, хорошо управляемой (французской) и хорошо снабженной, и армией, плохо управляемой, в которой отсутствует современное вооружение; наконец, вследствие различия между плацдармом открытым и незащищенным (на востоке) и плацдармом закрытым и укрепленным (на западе).
«В то время, как во Франции шли эти рассуждения, т. е. в декабре 1939 г. Гитлер уже твердо решил атаковать эту „хорошо управляемую и хорошо снабженную армию“ на ее укрепленном плацдарме.
«Операции в Польше еще не были закончены, — говорит Браухич, — когда Гитлер мне говорил о своем намерении напасть в ближайшем будущем на Францию и просил меня подумать над этим вопросом».
Плана кампании еще не было. В этой войне все было импровизацией, включая и стратегию. В 1914 г. германские армии наступали на Францию по плану, над которым трудились поколения офицеров Генерального Штаба. В 1939 г. Гитлер говорил своим генералам: «Через шесть недель — через две недели — принесите мне план».
9 октября 1939 г. Гитлер подписал свою директиву №6 о ведении войны во Франции (документ Г. 62), устанавливающую основы наступления на Запад. Вот сущность этой директивы:
«Если в ближайшем будущем станет очевидным, что Англия и, по ее наущению, Франция не намерены положить конец войне, то я решаю взять инициативу в свои руки и, не теряя времени, начну наступательные операции.

Долгий период выжидания не только приведет к концу нейтралитет Бельгии, — а быть может также и Голландии, — в пользу западных держав, но также послужит все возрастающему военному усилению наших неприятелей: он подорвет доверие нейтральных держав к победе Германии и, в частности, остановит Италию от присоединения к нам в качестве союзника.
Поэтому я отдаю следующие приказания по поводу предстоящих операций.
Приготовиться к наступлению на северном крыле западного фронта через территорию Люксембурга, Бельгии и Голландии. Наступление должно быть проведено как можно быстрее и возможно большими силами:
Цель этого наступления: разбить возможно большую часть полевой армии Франции и ее союзника и в то же время захватить возможно большую часть Северной Франции, Бельгии и Голландии и создать базу, необходимую для ведения дальнейших морских и воздушных операций против Англии и для обеспечения безопасности важного Рурского округа.
Начало наступления будет зависеть от подготовки танковых и моторизованных дивизий, число которых должно быть доведено до максимума, а также от состояния погоды — от метеорологических предсказаний.

Прошу командующих армиями представить мне в кратчайший срок свои соображения по этому поводу и держать верховного главнокомандующего вооруженными силами Германии в курсе их приготовлений.
Подписано:
Адольф Гитлер».
Это решение — начать наступление на западном фронте — вызвало жестокое столкновение между Гитлером и маршалом фон-Браухичем.
Победа над Полыней, эта блестящая 18-ти дневная кампания, не примирила Гитлера с его генералами. Или, лучше сказать, она не рассеяла предубеждения Гитлера против них.
Генерал Гудериан рассказал в Нюрнберге следующую историю:
«Вскоре после польской кампании фюрер обратился к офицерам Главного Штаба со следующим заявлением: „Я питаю полное доверие к генералам авиации: райхсмаршал Геринг — член партии и он отвечает мне за них. Я питаю доверие к адмиралам: старший адмирал Редер отвечает мне за них. Но у меня нет доверия к генералам армии“.
«Я почувствовал себя оскорбленным, — говорит Гудериан. — Вместе с маршалом фон-Манштейном, который разделял мои ощущения, я отправился к маршалу фон-Рунштедту и просил его, как старшего из генералов, обратиться к фюреру за разъяснением точного смысла его слов. Рунштедт уклонился от этого и его поведение произвело впечатление на Манштейна, который также отказался от этой идеи.
Я решил сам испросить аудиенции у фюрера. Он принял меня, выслушал спокойно и ответил мне, что я лично не должен чувствовать себя задетым его словами. Он имел в виду прежде всего главнокомандующего армией, маршала фон-Браухича.
Гитлер изложил мне причины своего нерасположения к Браухичу. Он включал его в категорию тех, кого он ненавидел — Бломберга, Фрича и Бека — ибо Браухич постоянно пытался давать ему неуместные советы и противился всем его замыслам».
Очередное столкновение Гитлера с Браухичем произошло по поводу стратегии в войне против Франции.
«Командование армии, — говорит Кайтель, — противилось наступлению на западном фронте».
«Я советовал Гитлеру, — подтверждает Браухич, — держаться на Западе оборонительной тактики и использовать зимний перерыв военных действий для попытки разрешить конфликт дипломатическим путем. Начиная с 1938 г., я обращал внимание на тот факт, что ни армия, ни народ не хотели войны.
Это миролюбивое настроение первого германского генерала, непосредственно после блестящей победы в Польше, нас поражает. Мы привыкли к иным речам этих затянутых пруссаков с моноклями. Но факт остается фактом.
На Нюрнбергском процессе Геринг, с обычной для него грубостью авантюриста, характеризовал начальников армии.
«Они были, — говорит он, — слишком боязливы, чтобы взять на себя риск войны. Они никогда не могли подавить в себе впечатления, оставленного в них поражением 1918 г. и трепетали перед французами. Если верить этим господам, то французы могли дойти до Берлина. Наш Главный Штаб, по сравнению с прошлыми, состоял сплошь из пацифистов».
Действительно, германские генералы не чувствовали себя в силах разбить Францию. Хотя они были и выше своих противников, но они не проделали той внутренней интеллектуальной революции, которой требовало создание и развитие новой стальной кавалерии — танков и новой летающей артиллерии — авиации. Они по-прежнему склонялись к тактике обороны и укреплений, с которой проиграли уже в 1918 году, не были уверены в новой, наспех созданной армии, которою командовали и, в сравнении с революционным стратегом, каким был Гитлер, они были боязливыми военачальниками.
«В октябре, — рассказывает генерал Гальдер, — Гитлер вызвал к себе ночью Браухича и меня. Он принял нас в салоне своей канцелярии и попросил изложить положение на западном фронте. Я начал с описания местности, но с первых же слов он прервал меня и резко с нами попрощался.
Это было только прелюдией к сцене, происшедшей 5 ноября между Гитлером и Браухичем.
Эта сцена происходила без свидетелей, но все, кто находился по близости кабинета фюрера, слышали рычание разъяренного зверя. «Когда Браухич появился, — говорит Гальдер, — он дрожал и был так потрясен, что не мог мне рассказать о том, что произошло. Он тотчас же ушел и только позднее я узнал от него некоторые детали. Браухич пытался добиться отсрочки наступления на западе. Гитлер закричал, вырвал у него бумаги, которые тот держал в руке, изорвал их на мелкие клочки и с ревом топтал их ногами. Потом отшвырнул маршала к двери своего кабинета».
«Сцена, — признался Браухич, — была безобразная. Гитлер вспылил, когда я ему заявил, что у меня нет достаточно артиллерии, чтобы овладеть французскими укреплениями. После этого он не хотел меня видеть целых шесть недель. Я предложил свою отставку, но он приказал мне сохранить мои функции».
В тот же день — 5 ноября — Гитлер назначил наступление против Франции на 12 ноября. «Это было, — говорит Гальдер, — вызовом. Приказ был отменен два дня спустя». Мы увидим, как и почему.
Гитлер решил дать предостережение высшему командованию армии, которое не верило в его гений. 23 ноября в полдень, он собрал в Канцелярии всех командующих армиями. Перед этими победителями Польши он предстал с лицом разъяренного тигра.
«Он облаял генералов, — рассказывает Гальдер, — я не могу иначе выразиться. Он упрекал нас в том, что мы являемся представителями того духа, который доказал свою неспособность в течении последней войны. Понятие о рыцарской чести, которое еще было живо в нас, не имело для него никакого значения. Мы, по его словам, дали доказательства этой ложной идеологии в течении польской кампании. Высшее командование, — продолжал он, — всегда противоречило ему во всех его начинаниях, закончившихся успешно: в Рейнской области, в Австрии, в Чехословакии, в Польше. Он, он один, создал новую армию, вопреки мнению высшего командования, и только ему одному Германия обязана победой над Польшей. Теперь находят новые доводы, чтобы помешать его планам наступления на Запад, но он не позволит сбить себя с пути и теперь собрал нас для того, чтобы преподать нам основные принципы ведения войны».
В протоколе этой речи (документ 789 P.S.) это вступление отсутствует, и все грубые и оскорбительные выражения Гитлера смягчены. И тем не менее это значительный документ. Я уже пользовался им, чтобы обрисовать фюрера. Но и политическая часть этого длинного, едкого монолога заслуживает внимания. Она позволяет предвидеть развитие дальнейших событий, в частности тех, которые касаются России.
«Россия, — сказал Гитлер, — в действительности не опасна. Она ослаблена многими факторами. Кроме того, у нас с ней заключен пакт; впрочем, пакт этот имеет силу лишь до тех пор, пока он выгоден русским. Россия имеет более далекие виды, чем только укрепление своего положения в Прибалтике. Она хочет проникнуть на Балканы и продвинуться к Персидскому Заливу. Это же является целью и нашей политики, но мы можем противостоять России лишь после того, как мы будем свободны на Западе. В настоящее время Россия не вмешивается в международную политику; если она ею займется, то она может разбудить панславизм. Никто не может предвидеть будущего».
Кажется, что генералы, зная Гитлера, могли, наоборот, хорошо предвидеть свое будущее. «Борьба, — сказал фюрер в начале своей речи, — является судьбой всех живых существ». Германские генералы после 23 ноября 1939 г. знали, что их борьба не будет иметь близкого конца.
Но нужно было сперва победить Запад.
Гитлер сразу признал, что нейтралитет Бельгии не является препятствием. «В действительности, — сказал он, — никакого нейтралитета нет. Бельгия укреплена только против Германии, и у меня есть доказательства, что она находится в тайном соглашении с англо-французами».
Голландия больше смущала Гитлера. Расовая теория признавала голландцев за приморских немцев, и поэтому идеальным решением была бы мирная оккупация страны. «Во время предварительных совещаний, — говорит Браухич, — Гитлер заявил, что он будет считать территорию Голландии неприкосновенной, за исключением южного отростка у Маастрихта, о котором он надеялся договориться с правительством королевы. В октябре он простер свои аппетиты до линии Гебра. Наконец он включил в свой план нападения понятие „крепость Голландия“, иными словами, всю страну».
После того, как территория была определена, предстояло определить план действий. Гитлер отказался от услуг Браухича и Главного Штаба и потребовал план от ОКВ.
«Иодль и я, — рассказывает Кайтель, — приготовили план к концу октября. Мы предполагали вести наступление левым крылом и дать решительную битву в Бельгии. Гитлер выслушал нас молча и потом заметил: „Вы пошли по стопам Шлиффена“. Затем он отпустил нас, добавив, что он подумает над планом.
Через несколько дней он нам объявил свое решение»:
С военной точки зрения, решение Гитлера было гениальным. Это был план нового Седана.
Личности, обновляющие методы войны, родятся редко. ОКВ поступили в этом случае как большинство Генеральных Штабов: оно мыслило по готовым образцам, главным образом, придерживаясь германской кампании 1914 г. Образцом послужил, быть может бессознательно, грандиозный фланговый маневр, который чуть было не доставил победу армии Вильгельма. Но теперь ситуация была совершенно иная. Наступление через Бельгию уже не могло быть неожиданностью. Французы сосредотачивали свое внимание не на востоке, а на севере. Лучшие англо-французские части были расположены между морем и крепостью Мобеж. Повторение маневра Шлиффена приводило к фронтальной битве, а не к окружению.
Наоборот, план Гитлера — внезапный прорыв фронта в центре при посредстве наступления через Люксембург — имел все шансы захватить врасплох Французский штаб, который был еще консервативнее, чем германский.
«Иодль и я, — говорит Кайтель, — были поражены и пленены оригинальностью и смелостью стратегического замысла фюрера».
Ни один из германских генералов, — ни в Нюрнберге, ни в другом случае, — не заявил о своем участии в составлении этого плана. Все признавали, что он целиком принадлежал одному Гитлеру.
«Фюрер, — сказал Геринг, — вел войну следующим образом: он давал общие директивы, а потом, когда он получал предложения от главнокомандующих, он их координировал, составлял общий план и комментировал его перед главными исполнителями.
«План кампании на Западе принадлежит исключительно ему. Он советовался с другими, но я должен сказать, что основная стратегическая идея была всецело его. Ему одному пришла в голову мысль прорыва в центре выигрыша всей кампании одной битвой. Он был очень одарен в стратегии.»
«Главный Штаб армии приготовил гораздо более посредственный план фронтальной битвы на Маасе.»
«Гитлеру также принадлежит идея применения парашютистов и воздушного десанта. — впервые в битве у Гента, потом у мостов на Маасе, у Мордрайка, Дортрехта и Роттердама. Он сам разработал операции внезапного захвата канала Альберта и форта Эбен Эмаель».
С самой юности он прилежно и даже страстно изучал великих классиков военного искусства: Мольтке, Шлиффена и, в особенности, Клаузевица. Он проштудировал все знаменитые кампании, в частности походы Фридриха II. Способность к схематизации и ориентации, которою он был наделен в высшей степени, помогла ему из множества деталей схватывать подлинный, простой и вечный смысл битв и кампаний. Он обладал интуицией, этим основным даром стратега. Он, единственный из германских военачальников, имел правильное представление о слабости противников и об упадке военной доктрины. И, наконец, его мощное воображение рисовало ему конкретно, живо и красочно возможности новейшей техники — танков и самолетов.
План Седана, — этот шедевр военного искусства, созданный штатским человеком, — явился зрелым плодом изучения, размышлений и дарования.
Кайтель, Иодль и Геринг дают несколько деталей того плана, который явился развитием идеи Гитлера. Главные силы германской армии были перемещены от Льежа по направлению к Седану. Единственная танковая дивизия, расположенная против Люксембурга, была усилена группой Гудериана и другими соединениями, что вместе составило три с половиной дивизии. Главный удар авиации был перемещен с севера Бельгии на равнину среднего течения Мааса. Несколько раз в течении зимы диспозиция была пересмотрена и переделана, но общий характер изменений был всегда один и от же: усиление центра, района Люксембурга и Седана.
«Мы достигли того, — говорит Иодль, — что к югу от линии Льеж-Намюр располагали в пять раз большими силами, чем к северу от нее». В мае девять танковых дивизий прорвались к Седану и только одна была в Голландии»
Гитлер сам установил конечную цель наступления: Аббевиль. Германские танки, сопровождаемые четырьмя единственными моторизованными пехотными дивизиями, должны были сделать этот пробег без остановки, не заботясь о тех частях, которые следовали за ними.
«Была, — говорит Иодль, — и возможность неудачи. Если б французская армия, не ввязываясь в бои в Бельгии, оставалась на месте и обернулась для контратаки к югу, то вся операция могла бы рухнуть». Гитлер пошел на риск, т. к. находил французскую армию неспособною к маневрам, необходимым для перемены фронта и выигрыша битвы.
Сверх того, он подготовил операцию, которая для своей эпохи явилась революционной. Седьмая дивизия, отборная часть, составленная из фанатиков гитлеровцев, должна была при начале наступления, быть высажена в качестве воздушного десанта у Гента, в центре расположения франко-англо-бельгийских войск. Она должна была овладеть городом, образовать там центр сопротивления и вызвать расстройство и дезорганизацию вражеских сил. До той поры парашютисты были использованы только в Польше и притом только малыми группами. Гитлер рассчитывал на неожиданный эффект, произведенный появлением целой дивизии, падающей с неба. Расчет был правилен. Французское командование никогда еще не стояло перед подобным явлением и в таких размерах.
Но план Гитлера устрашил в первую очередь германских генералов.
«Пришлось, — говорит Иодль, — в несколько приемов укреплять доверие участников». «Один за другим, — рассказывает Геринг, — генералы, вплоть до начальников дивизий, приходили ко мне и просили моего ходатайства перед фюрером об отмене этого плана. Они предсказывали катастрофу, считая французскую армию очень сильной, а генерала Гамелена очень искусным. Я не разделял этого взгляда. Я находил французскую армию чрезвычайно слабой».
Генералы были особенно устрашены быстротой передвижения, предписанной им при переходе равнины северной Франции. Идея пустить танковые дивизии вперед полной скоростью, без поддержки пехотой и артиллерией, казалась им безумной. Странная вещь: подобно своим французским противникам, они не извлекли уроков из Польской кампании, которую сами же выиграли. Их опасения привели к тем же заключениям, что и самонадеянность французского Генерального Штаба. «То, что удалось на востоке, — думали они, — не может повториться на Западе». Им уже представлялось, что они отрезаны от тыла, окружены и погибают.
Несмотря на все неблагоприятные прецеденты, Главный Штаб армии осмелился подать фюреру меморандум. Он просил, по крайней мере, остановку для наступающей армии после перехода ею Мааса, чтобы дать время пехоте присоединиться. Гитлер отверг меморандум.
Он был нетерпелив и нервничал. Он хотел начать наступление, как только армия закончит свои передвижения, чтобы завершить войну еще до Рождества. Великолепная сеть германских автострад позволяла переброску войск с Вислы на Рейн в невероятно короткое время. В начале ноября наступление на Францию должно было начаться, 5 ноября Гитлер подписал приказ, назначающий наступление на 12 ноября.
Этот приказ, так же как и те, о которых будет речь впереди, находится в архивах Нюрнберга. Весь механизм передачи приказа был, согласно требованию Гитлера, настолько гибким, что давал возможность верховному командованию отменять данный приказ и изменять его за несколько часов до вступления в силу.
Дело в том, что для проведения операции наступления Гитлеру нужна была, по крайней мере, неделя хорошей погоды.
«Ежедневно в полдень, — рассказывает Кайтель, — заведующий метеорологическими станциями являлся в кабинет фюрера для доклада. Гитлер принимал решение в зависимости от приносимых ему предсказаний».
Осенью 1939 г. была исключительно дождливой. 7 ноября потоки воды заливали Западную Европу. Приказ от 5 числа был изменен и наступление назначено на три дня раньше, на 9 ноября.
На следующий день предсказания были еще хуже. Приказ был снова отменен.
Наступление назначалось последовательно на 13, 16, 20, 27 и 29 ноября. Наступил декабрь, но погода не улучшалась. Приказы следуют далее: 4, 6, 12, 27 декабря, с примечаниями Иодля и Кайтеля: «Войскам оставаться в убежищах».
Метеорологи торжествовали над стратегией. До сих пор ничто не противилось проектам Гитлера. Теперь впервые он встретил противника: небо. И небо побеждало.
Эта осень 1939 г., казавшаяся нам такой спокойной, была полна нависшей неотвратимой угрозой, которую только дурная погода временно отвращала.
Однако, время это не было потеряно для Германии. Военные заводы спешно пополняли недостающее вооружение. Новые рекруты обучались. Новые дивизии создавались с такой быстротой, что французская разведка была совершенно сбита с толку.
Гитлер кипел от нетерпения и ярости. Он становился опасным даже для своего окружения. Ученый метеоролог входил в его кабинет на цыпочках, чувствуя себя виновным за поведение неба.
Наконец, 9 января, он появился с сияющим лицом: погода улучшалась.
Зима наступила сразу, морозная и суровая. Но холод не был врагом Гитлера. Наоборот: он разогнал туманы, сковал реки и укрепил мягкую землю. Сверх того, он запрятал французскую армию в ее хорошо натопленные зимние квартиры.
11 января ОКВ выпустило следующий приказ за подписью маршала Кайтеля:
«Фюрер и Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами, после совещания с главнокомандующими авиации и армии и с начальником Главного Штаба, отдал 10 января следующий приказ:
«День — А и час — Z.
«День А — среда 17 января 1940 г.
«Час Z — 15 минут после восхода солнца в Аахене, т. е. 8.16 утра.
«Пароль — „Рейн“ или „Эльба“ — будет дан, в зависимости от атмосферных условий, не позднее дня А. 1, в 23 часа».
Пароль «Рейн» означал наступление. Пароль «Эльба» означал отсрочку.
Итак Гитлер решил начать общее наступление на западном фронте 17 января 1940 г., в середине зимы. Мороз ликвидировал невыгоды дождя и грязи, но оставалась еще невыгода коротких дней. Самолеты «Штука» и танки, очевидно, не могли дать в эти дни того, на что они были способны в ясные утра и долгие вечера мая месяца. Но, с другой стороны, кто мог предсказать последствия нападения на армию, расположенную на зимних квартирах и бегства гражданского населения по обледеневшим дорогам?
Простой случай избавил Францию от этого испытания.
12 января германский разведывательный самолет произвел в Бельгии вынужденную посадку. На нем летел офицер, имевший при себе секретные документы и карты, на которых были нанесены будущие движения 6-ой армии и операции 7-й дивизии — воздушного десанта над Гентом. Слишком уверенный в своих моторах, Главный Штаб совершил безумную неосторожность, доверив случайностям полета над нейтральной страной документы, раскрывавшие все его замыслы.
Гнев Гитлера был неописуем. «Это была, — говорит Кайтель, — самая страшная гроза, какую я когда либо видел». С пеной у рта фюрер колотил кулаками по стенам, изрыгал ужасные проклятия бездарному и предательскому Главному Штабу. Надвинулась тень смертной казни.
Потом он собрал генералов и анализировал ситуацию.
«Мы не знали, — говорит Геринг, — имели ли летчики время уничтожить документы и карты. То есть мы не знали, известны ли бельгийцам, а следовательно и французам планы нашего наступления. Благоразумие требовало предполагать наихудшую версию и допустить, что планы стали известны. В этом случае два решения были возможны: наступать немедленно, раньше, чем неприятель успеет принять контрмеры, или отложить наступление с тем, чтобы переделать ту часть плана, которая могла попасть в руки неприятеля».
Поставленный в необходимость выбирать между риском и благоразумием, Гитлер колебался.
Он призвал снова своего ученого метеоролога и спросил его, может ли он ему гарантировать неделю хорошей погоды.
Этот бедняга, подавленный ответственностью, которая на него возлагалась, глотал слюну. «Мой фюрер, — сказал он, наконец, заикаясь, — в это время года я не могу Вам гарантировать абсолютную уверенность».
Этот ответ разрешил проблему.
«Господа, — сказал Гитлер, — мы подождем весны».

☆ ☆ ☆

Добавим следующее:
Летчики, упавшие в Бельгии, не уничтожили документов. Они были захвачены бельгийцами, которые их отослали во французский штаб.
Штаб заподозрил ловушку.
Планы германского нападения, свалившиеся с неба, показались подозрительными. Дерзость замыслов, которую проявляли планы, была так необычна, что с трудом могла быть принята в серьез. Наконец, наступление в разгар зимы, когда камни трескались от мороза, было просто невероятно.
Цель немцев была ясна. Они пытались сбить французов с толку и спровоцировать: завлечь их в Бельгию, чтобы заставить первыми нарушить нейтралитет ее.
Мы, французы, сотни раз недооценивали маккиавелизм Гитлера. Но в этот раз мы приписали его фюреру напрасно.
Меры предосторожности были приняты, но без всякой уверенности в их необходимость. И когда день 17 января прошел так же тускло и незаметно, как и предыдущие 135 дней войны, скептики имели полное основание сказать:
Вот видите, это был только трюк!


 

ОПЕРАЦИЯ В НОРВЕГИИ БЫЛА «ВОЙНОЙ ГИТЛЕРА»

20 февраля 1940 г. Гитлер вызвал из Кобленца в Берлин генерала фон-Фалькенгорста, командира 21-го армейского корпуса.
«Я не имел никакого понятия, — рассказал Фалькенгорст в Нюрнберге — о причинах моего вызова. Я явился в Канцелярию 21 февраля и в 11 часов я был принят Гитлером. Тут же были Кайтель и Иодль.
В 1918 году я принимал участие в высадке в Финляндии. Гитлер напомнил мне это и сказал: «садитесь и расскажите, как это там было».
Через несколько минут фюрер прервал меня и подвел к столу, на котором были разложены карты. «Я имею в виду, — сказал он мне, — нечто подобное: оккупацию Норвегии, так как я имею сведения, что англичане намереваются высадиться там и я хочу их предупредить».
Потом, расхаживая взад и вперед по кабинету, он изложил мне свои доводы. «Оккупация Норвегии англичанами, — сказал он мне, — была бы стратегическим маневром, который открыл бы им доступ в Балтийское море, где у нас нет ни войск, ни побережных укреплений. Наш успех в Польше и наши будущие успехи на Западе были бы этим маневром сведены на нет, так как неприятель был бы в состоянии произвести высадку в тылу, двинуться на Берлин и разрезать Германию пополам.
С другой стороны, — продолжал Гитлер, — оккупация Норвегии нами обеспечит свободу передвижения нашего флота из Вильгельмсгафена и облегчит доставку в Германию железной руды из Швеции».
Фюрер настаивал со все возрастающей силой на важности экспедиции. «Это важно для ведения войны… это необходимо… это имеет решающее значение…».
«Наконец он заявил мне: „Я поручаю вам начальствование экспедицией“.
«Фалькенгорст, — говорит Иодль, — принял назначение с радостью. Он был рекомендован Гитлеру Кайтелем. Гитлер сказал на это: „Я его не знаю, но я позову его и поговорю с ним часок, чтобы составить о нем понятие“.
Фалькенгорст ему понравился. Гитлер отпустил его и просил снова придти после обеда для обсуждения некоторых деталей. Идя по Вильгельмштрассе, Фалькенгорст вспомнил, что он ничего не знает о Норвегии, в которой никогда не бывал. Он зашел в книжный магазин и купил путеводитель по Норвегии.
До пяти часов дня, — рассказывает он, — я изучал очертания берегов, прибрежные города и пути сообщения».
Забавное совпадение: в то же самое время автор этой книги во втором Бюро французского G.Q.G. получил в свое заведывание север Европы. Он нашел свои папки пустыми — Главный Штаб никогда не предвидел операций в Скандинавии; и ему тоже пришлось прибегнуть к Бедекеру, чтобы получить первоначальные сведения об этих странах.
В 5 часов Фалькенгорст уже снова был у стола с картами в обществе Гитлера, Кайтеля и Иодля. Гитлер сообщил ему, что план операции разработан ОКВ. Экспедиционный корпус должен был состоять из пяти дивизий. Высадка — только в портах. Дело шло только о занятии побережья, но отнюдь не о завоевании страны и не о войне против норвежского народа.
Гитлер, по словам Фалькенгорста, непрестанно повторял свои опасения, что англичане могут его опередить. Он неоднократно напоминал о необходимости строжайшего секрета и распорядился, чтобы Фалькенгорст с ближайшими офицерами был помещен в Военном Министерстве под специальной охраной. Условное обозначение высадки в Норвегии было «Везерюбунг» (занятия на Везере).
Об этих «занятиях на Везере» дневник Иодля содержит несколько упоминаний. Приготовления начались 5 февраля. 26-го Гитлер поручил генералу Варлимонту исследовать два варианта: согласно одному «занятия на Везере» должны начаться после выполнения «желтого плана», т. е. после нападения на Францию; согласно второму они должны были произойти до «желтого плана». 3 марта он принял решение; сперва занятия на Везере. В календаре завоеваний Норвегия становилась впереди Франции.
Фалькенгорст, как корректный службист, счел необходимым доложить, о порученной ему миссии своему прямому начальнику — маршалу Браухичу. Маршал ответил, что его роль, очевидно, сводится к тому, чтобы, выделить и экипировать эти пять дивизий. «В то время, — сказал он, — как сотня офицеров авиации уже была опрошена по этому вопросу, мне еще не оказали чести спросить моего мнения». Гальдер, начальник Главного Штаба, дал такой же ответ.
Иодль в своем дневнике отмечает, что Браухич наконец вспылил: «Фельдмаршал в ярости, так как до сих пор еще не спросили его совета». Наконец, 5 марта он был приглашен на совещание, во время которого он резко критиковал все предположения, какие ему были сообщены.
20 марта Фалькенгорст доложил, что все приготовления закончены.
Гитлер прождал еще несколько дней. Он искал, — говорит Иодль, — предлога». Наконец он назначил день высадки на 9 апреля.
Это была опасная, щекотливая и трудная операция. Английский флот сторожил моря. Посылка кораблей в столь отдаленные порты, как Берген, Трондхейм и особенно Нарвик, казалась дерзкой авантюрой. Моряки дрожали Адмирал Редер тщетно просил об отсрочке операции и о том, чтобы сна последовала за сухопутной кампанией на Западе, «Морские офицеры, — пишет Иодль в своем дневнике, — вялы и нуждаются в подбодрении».
Первоначальная идея послать все суда одним караваном была оставлена. Это было бы вызовом судьбе. Было установлено, что войска будут переправлены по мере возможности на военных кораблях.которые пойдут по одиночке, стараясь незамеченными проскользнуть на север. Завоевание Норвегии подготовлялось на подобие кражи со взломом.
Нарвик в особенности озабочивал из-за своей отдаленности. Для него было приготовлено десять истребителей, низких быстроходных судов, набитых войсками и снаряжением Но они должны были проплыть вдоль всего берега Норвегии под носом у английских ищеек.
При холодном расчете выходило не более одного шанса против десяти за то, что удастся обмануть бдительность неприятеля. Этим и объяснялась тревога моряков.
1 апреля Гитлер собрал в Берлине всех старших офицеров экспедиции. Он их расставил перед огромными, специально изготовленными планами, каждого на его участок. Затем он заставил их повторить до мельчайших деталей их задачи на месте высадки. Он обсуждал с ними все действия вплоть до мелочей «Он углублялся, — говорит Фалькенгорст, — настолько, что хотел знать, высадится ли такая-то часть правее или левее такого-то объекта на берегу. Это была целиком его идея, его план, его воля». Эта репетиция, начатая в 11 часов утра, закончилась только в 7 часов вечера.
Установление точного момента высадки потребовало большого предварительного изучения. Метеорологи — их роль в течении всей войны была огромна и крайне ответственна — изготовили тщательный и подробный доклад. 9 апреля было выбрано потому, что к этому дню на широте Нарвика уже прекращаются северные сияния, которых Гитлер очень опасался.
2 апреля, в три часа ночи, первый корабль — истребитель, предназначенный для Нарвика, — вышел в море.
Вся последующая неделя была полна тревоги. Море постепенно наполнялось германскими судами и опасность быть открытыми все возрастала. 3 апреля шведское правительство было обеспокоено скоплением вооруженных сил в Штетине. 5-го апреля адмирал Редер получил донесение, что английская подводная лодка по-видимому опознала одно из судов экспедиции. 8-го апреля англичане начали ставить мины в территориальных водах Норвегии.
ОКВ решило, что тайна уже открыта.
Но она не была открыта. Союзникам не хватило бдительности. И Адольф Гитлер выиграл свой единственный шанс, шанс авантюриста.
Известие о высадке в Норвегии поразило весь мир. Особенно невероятным казалось присутствие десяти германских истребителей, наполненных войсками, перед Нарвиком, в 500 километрах севернее полярного круга. Британское Адмиралтейство было уверено вначале, что произошла путаница имен и что дело идет о Ларвике возле Осло.
«Войска, — рассказывает Фалькенгорст, — получили специальные указания по поводу Норвегии. Им прочли краткую характеристику норвежского народа: он любит, — говорилось там, — свободу и надо считаться с этим чувством. Норвежцев не следует обижать и надо им объяснить, что Германия хочет лишь охранять берега от англичан». Далее шла выдержка из Гаагской конвенции о воспрещении грабежей, установления о реквизициях и так далее.
Идеей Гитлера было заставить завоеванные народы принять свое завоевание и признать его. В тот самый момент, когда германские войска переходили границы или вступали на берег, германские посланники в Дании и в Норвегии входили к главам местных правительств и предлагали им признать совершившийся факт и согласиться с ним. Эта дипломатия имела успех в Копенгагене и потерпела неудачу в Осло.
«Причиной неудачи, — говорит Фалькенгорст, — было требование Гитлера, который хотел навязать норвежскому правительству Квислинга. Когда я прибыл в Осло 10 апреля в 5 ч. дня, наш посланник Брауэр скачал мне, что он предполагает посоветовать фюреру отказаться от требования Квислинга. Я согласился. Брауэр телефонировал в Берлин, и в ответ, через несколько дней, был освобожден от своих полномочий».
Норвегия защищалась. Чувства Гитлера к этому народу, который так странно любил свою свободу, тотчас же изменились.
Он послал в Осло своего гауляйтера из Эссена, Тербовена, «старого борца», т. е. человека из низов общества. «По мнению фюрера, — пишет в дневнике Иодль, — роль дипломатии кончена и теперь на смену приходит сила».
Кайтель добавляет: «С населением поступали не достаточно энергично».
Высадка английских войск в Андальснес, быстрое продвижение их к Гудбрансдалю и появление их в Лилиенграммер поразили немцев. Хотя бои скоро обернулись в пользу Германии, тем не менее Гитлер был встревожен. Историограф Иодль отмечает это изо дня в день. «Фюрер нервничает… Фюрер беспокоен…». Когда, 30 апреля, он узнал о соединении войск, высадившихся в Трондгейме, с частями, продвинувшимися с юга, он выказал, по словам Иодля, безмерную радость. Кампания в южной Норвегии была закончена. В числе захваченных трофеев оказался архив одной английской бригады, в котором нашлись доказательства того, что немцы только едва опередили англичан в Норвегии: среди захваченных бумаг оказался план размещения английских войск в Ставангере и сообщения о том, что английский десантный флот уже был в море, когда британское Адмиралтейство узнало о высадке немцев. Всего каких нибудь три дня сыграли решающею роль в борьбе за Норвегию.
Оставался Нарвик.
Там дело оборачивалось плохо. Десять истребителей, укрывшихся в фиорде Лофотен, были расстреляны английским броненосцем «Уойрспайт», ветераном Ютландского боя (1917), который через 23 года таким образом отомстил Германии за ложное сведение о его гибели во время знаменитого сражения; 6-я норвежская дивизия была полностью мобилизована. Английские войска, французские альпийские стрелки, батальоны иностранного легиона, польские части — все это высадилось вокруг Нарвика и осаждало его со всех сторон. Гитлер думал, что в Норвегии дело проиграно.
«14 апреля, — говорит Иодль, — он хотел передать генералу Дитлю приказание отступать к югу. Я доказывал невозможность этого маневра в крутых горах. Вызвали из Иннсбрука профессора, знавшего норвежские горы. Он полностью подтвердил мое мнение. Тогда фюрер надумал эвакуацию морским путем, но он убедился, что это было бы верной гибелью всего отряда Дитля. 17 апреля оп послал ему приказ держаться до последней возможности».
Фалькенгорст со своей стороны рассказывает следующее:
«Положение группы Дитля становилось трудным. Гибель десяти истребителей и смерть командовавшего ими капитана Бонте произошли вследствие небрежности моряков. Я настаивал, чтобы флотилия предприняла активные действия, но моряки подчинялись только адмиралу Редеру и кроме того им не хватало отваги. Транспортные суда не могли подойти к Нарвику. Питание и снаряжение доставлялось Дитлю только по воздуху. Условия местности и туманы значительно затрудняли всякие действия и вызывали значительные потери материала. Дитль оказался прижатым к шведской границе.
В начале июня я предпринял сухопутную экспедицию, чтобы облегчить его положение. Горные войска соорудили цепь питательных пунктов, которые они со всей возможной скоростью продвигали к северу. Это был скорее альпинизм, чем военная операция, нечто подобное восхождению на недоступные вершины».
«Фактически, германская группа в Нарвике была в безнадежном положении. Вытесненная из города, она растянулась вдоль линии железной дороги по направлению к шведской границе, и у ней был только один выход: интернирование в Швеции.
Дюнкирхен спас положение.
«9— го июня, — рассказывает Фалькенгорст, — Дитль сигнализировал мне, что он слышал сильные взрывы, доносившиеся со стороны Нарвика.
Я подумал, что это наши военные корабли, наконец, отважились на долгожданную экспедицию. Но потом я узнал, что это французы и англичане взрывали военные сооружения перед своей эвакуацией».
В тот же день генерал Руге, главнокомандующий норвежскими силами получил извещение от своего Главного Штаба, что экспедиционный корпус союзников производит посадку на суда. Не веря своим ушам, генерал руге телефонировал в Лондон. Там ему это подтвердили.
И альпийские стрелки Дитля, спасенные танками Гудериана, спустились вновь к Нарвику.


 

КАМПАНИЯ ВО ФРАНЦИИ

Операция в Норвегии на целый месяц поглотила внимание Гитлера. 26 апреля он вернулся к теме наступления на Францию.
«Фюрер, — записывает Иодль в своем дневнике, — имеет намерение приступить к выполнению „желтого плана“ между 1-м и 7-м мая».
Спустя четыре дня новая заметка:
«Фюрер приказал, чтобы начиная с 4 мая все было в полной готовности, т. к. выполнение желтого плана может начаться на следующий же день по отдании приказа».
Благодаря неустанным работам, механизм развития военных операций был значительно усовершенствован. Промежуток времени между отданием приказа и началом операции, который в ноябре равнялся 6 дням, теперь был сокращен до нескольких часов, так что военные действия могли начаться уже на следующий день.
Диспозиции были также постепенно изменены. Количество и качество войск, расположенных против Арденн, были постепенно усилены.
«13 февраля, — гласит запись в дневнике Иодля, — рапорт из армии относительно распределения резервов побудили фюрера снова пересмотреть вопрос о центре тяжести операции. Он заметил, что на второстепенных участках фронта сосредоточено слишком много танков и, в частности, танковые дивизии 4-й армии будут стеснены в своих действиях в сильно укрепленной зоне. Наоборот, 12-й и 14-й армиям не хватает танков».
Поэтому Гитлер решил снова переделать диспозицию и еще более усилить армии, расположенные на участке Седана. «Неприятель, — сказал он, — не ожидает, что главный наш удар последует в этом направлении. Документы, захваченные у наших летчиков, спустившихся в Бельгии, должны утвердить его в убеждении, что мы намерены только захватить голландско-бельгийское побережье».
Главный штаб погрузился в работу. Правое крыло германской армии состояло из группы Б под начальством маршала фон-Бека, и из группы А под командой маршала фон-Рунштедта. Первая должна была действовать к северу от Льежа, а вторая должна была пройти через Люксембург. Теперь 1-я и 5-я танковые дивизии отнимались от первой группы и придавались второй, которая получала еще 9-ю танковую дивизию, предназначавшуюся ранее для резерва.
Эти изменения, подписанные 18-м февраля, довели план Гитлера до его крайнего развития. Против главных англо-французских сил, расположенных между крепостью Мобеж и морем, стояли сравнительно слабые германские части. Наоборот, на фланге этого фронта в Арденнах против Мааса был помещен колоссальный таран: лучшие германские дивизии и целая танковая армия.
«Я представил фюреру, — пишет Иодль, — рапорт, из которого было видно, что к югу от линии Льеж-Намюр у нас сосредоточено в пять раз больше войск, чем к северу от нее. При этом я обратил его внимание на то, что прорыв у Седана — очень рискованная операция.
Фюрер был другого мнения. Он считал возможным, что неприятель даже не примет битвы. Во всяком случае, будет выжидать. Но уже в первый день новости из Бельгии могут быть настолько серьезны, что он будет вынужден оставаться на месте».
Гитлер основывал свое убеждение на операциях, которые он предписал на северном крыле армии. Соединяя классическую стратегию с революционной тактикой, он держался принципа, что там, где нужно скрыть свою слабость, необходимо дерзать. Битва должна была начаться серией коротких эффектных ударов в Голландии и Бельгии, в то время, как танки Гудериана тихо двинутся через Арденны, где им вначале не придется преодолевать иного сопротивления, кроме горных дорог.
Эту диспозицию Гитлер разработал сам. Еще в январе он отказался от воздушного десанта в Генте и заменил его десантом в Голландии. Целью его был захват мостов через Маас в Дордрехте и Мурдайке, а также городов Гааги и Ротердама. 7-я воздушная дивизия получила приказание овладеть переходами через канал Альберта и фортом Эбен-Эмаель. Французский Главный Штаб определял значение этого форта в следующих выражениях:
«Главнейший пункт всей защиты Льежа, равняющийся самым крупным сооружением линии Мажино». Гитлер наметил против него операцию, в которой должны были состязаться пикирующие бомбардировщики (Штука). Планеры должны были высадить на его перекрытия ударные группы и сапер, задачей которых было забрасывать в амбразуры форта подрывные заряды.
Расчет оправдался. Воздушный налет на Голландию и взятие в течении нескольких часов «неприступного» форта Эбен-Эмаель убедили французское командование, что главное наступление германской армии ведется через Голландию. Оно предписало спешный марш в Бельгию и в течении трех решающих дней внимание союзников было отвлечено от Седана...

Пусть знают и помнят потомки!

Историко-литературный портал МТК «Вечная Память»: http://www.konkurs.senat.org
Страница День Победы на Facebook: https://www.facebook.com/dayvictory
Страница День Победы на Google+: https://plus.google.com/+ДеньПобеды1945
Видеоканал конкурса День Победы: https://www.youtube.com/user/happydayvictory
Медиапортал Федерального журнала «СЕНАТОР»: http://www.senat.org

SENATOR — СЕНАТОР


 
Литературно-музыкальный портал Анна Герман

 

 

 
® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2018 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их
использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал
«СЕНАТОР»
ИД «ИНТЕРПРЕССА»
. Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.


Литературно-музыкальный портал Анна Герман       К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II       Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты       Джульетта - Оливия Хасси       ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ       Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев       Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Валентина Толкунова - СЕНАТОР       Владимир Васильев и Мир Балета       Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ       Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ       ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО       Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Официальный видеоканал Марины Павленко       Они стали светилами для потомков       Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»