МОСКВА ОПАЛЁННАЯ | Писатель Аркадий Первенцев в своём «Дневнике войны» рассказывает о позорных днях Москвы и трусости москвичей в октябре 1941 года
СЕНАТОР
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR


    ON PAGES

    БЛАГОСЛОВЕНИЕ

    С МИРУ ПО НИТКЕ

    ВОЙНА и НАШ МИР

    ОБЗОР ПИСЕМ

    ЛАУРЕАТЫ КОНКУРСА


 
    
    
ФОНД МАРШАЛЫ ПОБЕДЫ
    
    
    
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTABENE

МОСКВА ОПАЛЁННАЯ
(октябрьский позор Москвы 1941 года)
Pobeda-60 - Победа-60
 

ОТ РЕДАКЦИИ. Есть тайны прошлого, известные не многим людям. Есть истории, которые не любят вспоминать. Судьба Москвы в 1941 году решилась в октябре, когда немцы могли взять город «голыми руками», а 16 октября 1941 года стал днем позора. Об этом лучше всего сказано в дневниковых записях писателя Аркадия Первенцева, но прежде чем перейти к этим отрывкам из «дневника писателя», подготовленного к публикации его сыном Владимиром Первенцевым, мы решили дать к ним эпиграфом слова другого известного писателя-публициста, ученого-историка Вильяма Похлёбкина: «Одно из моих кредо – жизненных, общественно-политических, культурных – состоит в том, что нельзя игнорировать историческое прошлое – как в общечеловеческом мировом масштабе, так в национальном. Иначе история неизбежно будет мстить за себя – невеждам, самодурам и выскочкам, забывшим, что мир существовал задолго до их появления на свет».
Эти слова ярче всяких исследований иллюстрируют и, объясняя, характеризируют общественно-политическую жизнь России в 90-х годах, когда для многих нынешних грамотеев и безграмотных сложилось отношение к историческому прошлому России. Но история – точнее, чем математическая наука, её надо знать не наверняка, рассуждая об исторических фактах поверхностно, на уровне кухонных рассуждений. Только зная истину исторического прошлого можно принять правильные решения и построить желанное будущее!

Аркадий ПЕРВЕНЦЕВ

Аркадий ПервенцевИмя писателя Аркадия Алексеевича Первенцева (1905–1981) вошло в русскую советскую литературу в 1937 году, когда был опубликован его первый роман «Кочубей» – о легендарном комбриге гражданской войны. Казак кубанской станицы Иван Кочубей стал в один ряд с такими прославленными героями, как Чапаев, Щорс, Пархоменко… Затем появились и другие произведения: «Над Кубанью», «Испытание», «Огненная земля», «Честь смолоду», «Матросы», «Остров надежды», «Секретный фронт»…
Более полувека писатель изо дня в день вел дневниковые записи. Жизненные наблюдения, политические оценки событий как внутренней, так и внешней жизни страны находят в них свое толкование, свой взгляд, свои тревоги и сомнения.
Публикуемый отрывок из дневников охватывает короткий период – первые месяцы начала Великой Отечественной войны.


 

ДНЕВНИК ВОЙНЫ

22 июня 1941 года.

Во двор дачи один за другим прошли Нина Кирилловна, бухгалтер дома творчества, Юрий Либединский и его жена. Через несколько минут к нам без стука врывается Павел Филиппович Нилин, в голубом халате и с серым лицом:

– Мы воюем с Германией. По радио была речь Молотова...

Он побежал вниз, где уже находились Либединский и другие.

– Немцы бомбили Киев, Каунас, Житомир, Севастополь и другие города... Стало холодно и страшно. Ясно, подошла война.

Тревога была написана на всех лицах. Все было неожиданно и стремительно страшно. Началось! Великое испытание кровью. Я знал, что такое война, она как бы вернула мне молодость, но потом холод пополз по мне...

Война! Война с противником, победно прошедшим всю Европу. Молотов говорил о Наполеоне. Аналогия с Наполеоном.

Мы решили ехать в Москву. Впервые слушали передачу речи Молотова. Это документ начала великого испытания Родины. «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

С нами едет Паустовский. Он слышал речь Гитлера: «...большевики не выполнили пакт, не возвратили Германии пять линкоров, которые строились на их верфях... я уничтожу это жидовско-коммунистическое государство».

Уже стоят зенитки. Прохладный день, облачка на голубом, прохладном небе, твердое, чистое шоссе. Мы летим быстро. Вот и Москва. На улицах у магазинов мы видим первые очереди. В остальном-все по-прежнему. Паустовский сошел у Киевского. Мы едем на Воровского1. Уже группами видны писатели. Оказывается, было собрание, говорили Фадеев, Бредель, Раиса Азарх...

Позвонил Бояджиев: «Мы приедем к вам». Жду. Приехали Бояджиев и Пильдон3. Пьесу4 нужно делать срочно. Театр в отпуск не идет. Читал третью картину. Она была написана еще до войны, но она о войне, и все правильно. Обязался дать срочно пьесу. На улицах уже появились люди в противогазах. Дворники надели противогазы и чистые фартуки. У бензоколонки заряжают бензином санитарные легковые машины. Милиционеры с противогазами.

На центральном телеграфе полно народа. Жарко. Потно. Оказывается, очереди в сберкассу. Встретили знакомого капитана Г. Б. Он одет под иностранца. Говорю ему: «Что же такое?» Он: «Сейчас сдал советскому государству 7000 рублей и даю подписку, что до конца войны, до победы, не возьму их». Я: «Но нужно сделать это достоянием гласности». Он: «Если они поворотливы, сделают выводы». Адресовалось работникам сберкасс.

Выехали в Переделкино под вечер. Надо было засветло добраться до дачи. Шли красноармейцы, молча, с касками на походных ранцах, с привинченными штыками. Ребята шли молодые, белозубые.

По Можайке везут укрытые чехлами зенитные счетверенные пулеметы. На грузовиках-трехосках-ящики с патронами. На ящиках-свежие клейма. Везде много праздного народа. Весело. Много пьяных. Это уже возмутительно.

...Спустились к Нилиным. Павел Филиппович едет военным корреспондентом от «Правды» в Киев, на фронт. Уже получил сапоги. Вылетает сегодня ночью. Завидую! Я не могу выехать из-за своей страшной болезни. Загромождать госпитали! Нилин сообщает, что немцы послали на Киев самолеты с красными звездами. Сообщил о бомбежке Львова, Таллина. Были сообщения англичан о нашем налете на Восточную Пруссию. И даже на Берлин. Сегодня все ожидают налета на Москву. Но надеемся, что это не произойдет. Народ сплачивается для борьбы. Мы вступили в страшную, отчаянную войну, в войну, которую не знал мир за все время своего существования.

Надеюсь, что все окончится благополучно. Я уверен в этом. Я верю в разум нашего народа, я верю во все то, за что мы двадцать лет боролись. Мелкие обиды должны уйти, уйти. Мы должны оборонять свое Отечество! ...Ночь. Слышно, как по шоссе с рокотом, как от прибоя, ползут, ползут и ползут танки...

23 июня 1941 года

Вчера уже стало известно, что нам объявлена война Румынией, Италией, Финляндией. Вчера германское посольство выезжало из Москвы. Они грузили чемоданы на мелкие и большие машины, и проходящие люди сучили им кулаки.

Вчера стало известно, что Киев бомбили предательски. На крыльях бомбардировщиков стояли красные звезды. Жители Киева не могли, конечно, догадаться, что на их мирный город налетели немцы-пираты.

Вчера с нетерпением ждали выступления Черчилля. Сегодня речь его опубликована в газетах. Черчилль выступил за нас. Англия за нас. Народ нашей страны вздохнул несколько свободней.

Я еще не видел газет. Радио передавало об ожесточенных боях на границах. Сейчас там льется кровь. Говорят, было наше нападение на Восточную Пруссию с хорошим успехом. Немцы говорят, что мы там потерпели поражение. Сводка нашего главного командования скупа и немногословна. По стране прокатились митинги. Народ поднят. Мобилизация идет. Под ружье ставят людей от 18- до 35-летнего возраста.

Предполагаемого налета на Москву не было. Ночью ползли по автостраде танки. Рокот их слышен был и сегодня до двенадцати. Мимо нас провозят грузовики с патронами. Зенитки полукружием опоясали Переделкино.

Сегодня на машине Евгения Петрова уехал на фронт Нилин. Сам Петров выехал сопровождать американского писателя Колдуэлла. День прохладный, но солнечный. Работаю усиленно над пьесой. Может быть, она даст выстрел за мою Родину.

Пока настроение народа патриотично и бодро. Встречаются, правда, хлюпики.

...Живем в недоумении, ибо почти ничего не знаем. Хорошо, что с внешним миром нас связывает радио. Помню, как мы сидели у приемника Стреблова5 в Царском селе во время начала второй мировой войны. Тогда горели польские границы, рушились, Калиш и Ченстохов, теперь разрушаются наши города-плоды сурового труда народа-творца, плоды его невероятных лишений. Я ненавижу войну, уничтожающую ценности, созданные человеком. Злой дух Гитлера носится над моей Родиной. Что несет нам этот страшный год?

В городе очереди опять. Гитлер бьет нас в тылу кошелкой. Как это не понимают люди. Хотя и винить не приходится. Слишком памятны всем тяжелые дни голода и недостатков. Слишком мало светлых дней в нашей истории, чтобы они запомнились больше, нежели плохие!

23 ИЮЛЯ 1941 года

Утром я стоял на асфальте Бульварного кольца напротив Книжной палаты и смотрел, как догорает это знаменитое здание-творение архитектора Казакова. Догорала середина здания. Крылья были спасены от огня. На ступеньках валялась сваленная колонна. С нее была сбита штукатурка, и обнажилось дерево. Здание, где останавливался в 1812 году маршал Даву, где жил офицер наполеоновской армии Стендаль, сделано из дерева и оштукатурено. Гитлеровская бомба обнажила его сущность. Несколько пожарников поливали дерево струями воды, искрящейся от огня. Нас, наблюдавших картину пожара, было человек двадцать. Я смотрел на лица окружающих меня людей. Усталые и утомленные. На многих лицах копоть и размазанная сажа. Они всю ночь гасили пожары и боролись с первыми зажигательными бомбами, упавшими на город. Подъехали два мотоциклиста. Крестьянские, здоровые лица. За спиной залихватски переброшены автоматы. Подъехали и лихо спешились. Так спешиваются замечательные джигиты. Один из них поправил подбородочный ремень стальной каски, посмотрел на меня:

– Что горит, товарищ?

– Книжная палата...

– Книги вывезли? – спросил он по-хозяйски.

– Не знаю...

Вмешался сторож в брезентовом винцерате, очевидно, старожил этих мест:

– Вывезли. Сам видел. Еще бы не вывезти! Ведь всех книжек по две штуки сдавали сюда. Всех, которые выходят по всей стране... Мало того что книги, даже афишки всякие, программки... словом, все...

– Деревянное, – сказал мотоциклист, нажимая на педаль стартера, – буза... Новое построим.

– Это архитектура Казакова, – сказал я, – в этом здании останавливались маршал Даву и Стендаль.

– Все равно построим. Буза... Деревянное...

Мотоциклист укатил вниз. Слева подъехала группа саперов и принялась выковыривать бомбу, упавшую на углу и не разорвавшуюся. Они окружили место работ кольями, на которые натянули канат. Саперы весело пересмеивались, называли бомбу «дурой» и т. п. Кто-то сказал, что это бомба замедленного действия и может взорваться неожиданно.

– Пустое дело, – сказал веселый паренек, откидывая землю, – психотерапия.

Он смачно произнес это слово. Лопата цокнулась обо что-то металлическое.

– Кажись, добрались, товарищи... Ого... На два дня хватит ковыряться.

– Какой вес? – спросил старичок, идущий на работу.

– А тебе зачем, папаша?

– Рядом живу.

– А... Видать, килограмм на пятьсот потянет. Далеко живешь?

– Рядом, – указал старик.

– Счастье, папаша, – ответил сапер, – теперь сто лет жить будешь. Вторую такую, да еще рядом, не угадать...

Мы смотрели по направлению зоопарка. Там, на уровне Красной Пресни, поднималась и густо шла к небу огромная борода дыма. Он был черный, густой и высокий. Кто-то сказал, что горят толевый завод и «лакокраска». По кольцу горели еще дома. Напротив Книжной палаты догорал этаж деревянного дома. Пожарники кончали тушить. Оставался целым подвал. Там жили люди. Они пришли, открыли форточки, собрались на работу. Кто-то умывался в садике. Ему поливала девочка лет восьми. На траве и под деревьями лежали перинки, самовар, книги, этажерка, кровать. Тут же, на костре из взятых с пожара обуглившихся досок, женщина варила картофель, заглядывая в котелок. Старуха стояла у пожарища и плакала. Мужчина в рабочей спецовке подошел к ней: «Не плачь, мама...» Постоял и отошел прочь, бросив затуманенный взгляд на пожарище.

Ехали автомобили с красноармейцами. Пронеслась пожарная команда. Пожарники были уже черны от копоти. Очевидно, где-то поработали и теперь спешили на Красную Пресню. Сегодня попало больше всего этому району Москвы. Пронеслись прямо через площадь Восстания красные автомобили пожарного начальства и два «ЗИСа» с чинами НКВД. Все спешили на Пресню.

Я спустился к зоопарку. Часы у трамвайной остановки разбиты. Порвана проволока проводов. Угловой двухэтажный дом полуразрушен. Из него будто вытряхнули всю душу. Задние стенки развалились. На мостовой рядом с домом упали две или три бомбы, но небольшого калибра.

Шли перегруженные трамваи. Люди ехали с работы, с ночных смен, и люди спешили на работу. Открывались магазины. Дворники принялись убирать осколки и рухлядь, выкинутую бомбардировкой на улицы: бумажки, корзины, щепки. Соскребали остатки вплавленных в асфальт зажигательных бомб.

Итак, немцы напали с воздуха на Москву. Пока они находились далеко, но их сухопутные армии, двигающиеся по всем направлениям, свободно маневрируя и имея инициативу в своих руках, смогут достичь Москвы. Неужели сравнение Гитлера с Наполеоном, сделанное Молотовым, будет оправдано дальнейшим ходом войны? Неужели Гитлер будет допущен до Москвы? Но судьба армии великого завоевателя! Русские завлекли его в глубину своих беспредельных пространств и, использовав территорию и климат, нанесли сокрушительный удар, поваливший в течение первых месяцев суровой русской зимы повелителя мира.

Но теперь моторные ресурсы Европы объединены в руках нового завоевателя. Но теперь в его руках железные дороги и шоссе. Он движется несколькими бронетанковыми армиями, привыкшими побеждать и натренированными на прорывах и безудержном стремлении вперед.

Пока над Москвой появились его крылатые предвестники, а потом в лесах Подмосковья появятся его танки и автоматчики. Еще вчера многие не верили в возможность налета на Москву. Еще недавно А. Н. Афиногенов, стоя на веранде Нилиных, обвинял меня чуть ли не в паникерстве, когда я утверждал, что возможность воздушного германского удара по Москве реальна и подтверждена их возможностями. Афиногенов решительно сопротивлялся моим утверждением и упорно крутил головой. Я говорил ему, что убеждения его не основаны на здравом смысле, ибо если мы сейчас уверим народ в невозможности германского удара с воздуха по нашей столице, а этот удар произойдет, тогда очень невыгодно будет выглядеть наша оборона. Воздушный океан велик, и авиация – самый неуловимый род войск.

...Вчера к нам на улицу Воровского пришел Ваня Гридин. Он редко к нам заходит, и поэтому мы ему обрадовались. Все же Ваня друг моего детства, хорошо знает нашу семью. Вместе с ним мы переживали гражданскую войну и обсуждали мальчишками на крыльце их дома возле Саги о возможностях улагаевского десанта 1920 года...

Завесили окна синей бумагой, закрыли фрамуги и уселись за стол. Когда ужин был в полном разгаре, послышались звуки воздушной тревоги. Унылые и протяжные звуки сирен, которые действовали на нервы невероятно, хуже, чем звуки сирен Сциллы и Харибды на отважного Одиссея.

– Тревога, – сказал Ваня, приподнимая бровь.

– Тревога, – сказал я.

Мы закончили выпивку и улеглись спать. Идти в бомбоубежище не хотелось. Да и наше бомбоубежище Клуба писателей вряд ли могло предотвратить от опасности прямого попадания.

Мы остались в нашем одноэтажном доме. Хотели заснуть, но не удалось. Стрельба приближалась все сильнее и сильнее. Потом принялись палить наши батареи, расположенные в черте города. Мы услышали гул моторов. Встали. Сгруппировались в столовой. Прислушались. Вышли с Ваней на двор. Все небо было покрыто разрывами снарядов. Трассирующие пули чертили воздух со всех сторон. Часто кашляла автоматическая пушка. Наконец мы вошли в дом. Вдруг ударила первая фугасная бомба. Мы ощутили содрогание дома. Фугаска упала где-то недалеко. Стрельба усиливалась с необыкновенным ожесточением. Если вначале мы думали, что это просто обычная «учебная тревога», то теперь все наши сомнения рассеялись. Снова задрожал дом, и зазвенели стекла. Стрельба раскалывала крышу. Мы слышали гул самолетов и снова глухие, уже отдаленные взрывы. Я вышел в мамину комнату и увидел сквозь раскрытое окно зарево пожарища. Черный пепел, летающий в воздухе, и сотни огней зенитных снарядов и трассирующих очередей. По правде сказать, мурашки поползли по спине. Воздушное нападение превосходило все ожидания. Моментально заработал мозг, перемалывая все виденное и слышанное о воздушных тотальных ударах германской авиации. Тысячи бомб, сброшенных на Лондон, Ковентри, Ливерпуль, Бирмингем и т. п. Я вошел в комнату, в это время принялась работать батарея зоопарка и наши автоматические пушки на Первом кинотеатре.

– Надо ложиться, – предложил я.

Ваня лежал на диване и уже безмятежно храпел. Казалось, он всю жизнь спал только под звуки канонады и всякие другие звуки могли только мешать его сну.

– Я буду спать, – сказал он и снова захрапел.

Я растолкал его и покорно лег под окно. Нас могли предохранить толстые стены от осколков, и поэтому я почему-то решил спасать наши жизни на полу, под защитой стен. Стрельба продолжалась. Верочка6 легла в углу у маминой комнаты, мы с Ваней в углу нашей комнаты.

...Вдруг сильный взрыв сотряс наш домик, и дверь нашей комнаты больно стукнула меня. Оказывается, это упала бомба в Мерзляковском переулке, в начале Арбата, у аптеки. Утром выяснилось, что там погибло много людей, забившихся в бомбоубежище.

Так пролежали мы примерно до часу ночи. Когда немного спала атака первых волн германских бомбардировщиков, мы встали, растолкали Ваню и категорически предложили уйти в убежище. Он флегматично согласился. Вышли во двор, прямо у порога сирень и небольшие участки, отведенные под цветочные насаждения, загорожены невысоким заборчиком в штакетник. Небо горело. Багровое, незнакомое небо. Неужели это небо Москвы, а не небо Ватерлоо, Аустерлица или Севастополя?

Космы дыма и огня колебались со всех сторон. Снова вспыхнул зенитный огонь, и мы, быстро перескочив через штакетник, пошли к убежищу. Во дворе бегали дворники с противогазами и лопатами. Один из них крикнул на нас, и мы покорно вошли под сводчатые стены клуба. Перешли площадку, где обычно регистрируют посетителей клуба, и спустились вниз... По пути нам сказали: «Ничего не говорите внизу сидящим. Не волнуйте».

В убежище полно набито женщин, детей и мужчин. Сидел какой-то лейтенант, держась за зуб. Рядом с ним смущенная девушка. Она жила наверху, над клубом. Лейтенант порывался уйти, но его не выпускали. Бомбардировка застала его на квартире у этой девушки. Он не успел даже надеть ремень, бросившись в убежище. Теперь ему было стыдно, и он, симулируя сильную зубную боль, пытался уйти не то за ремнем и фуражкой, не то к врачу. После, очевидно, умаявшись от всех переживаний, он мирно заснул, положив голову на колени своей случайной возлюбленной. Внизу не было слышно шума артиллерии. Только когда падали бомбы, земля содрогалась, и это сейсмически отдавалось в нашем подземелье.

Люди, спрятавшиеся здесь, не представляли еще всей картины, разыгравшейся вверху. Они сидели, немного прислушивались, шутили, смеялись. Некоторые спали. Убежище не было оборудовано. Спали на полу, на ящиках вешалок, где обычно ставят галоши... Мы посидели примерно с час. Я вышел наверх. Стрельба и налет бомбардировщиков продолжались. На двор упали зажигательные бомбы. Их быстро погасили. Уже оказались свои герои. Они рассказывали, какое удушающее действие оказывает бомба:

– Не подступись, в нос шибает, отвернешься – ничего. Может глаза выпалить. Горит, черт, брызгает. Я ее клещами в воду. Зашипит, забулькает, аж вода кипит.

– Нужно сразу песком, – советует другой.-Я песком...

– Каку можно песком, а каку нельзя песком. Что ж, он бонбы бросает одинаковы? Немец тоже хитрый. Всю Европу обвоевал.

27 ИЮЛЯ 1941 года

Война идет с прежним ожесточением. На полях Украины, Белоруссии и Прибалтики происходит величайшее сражение, которого не знал мир. Сражение идет за существование двух систем: коммунизма и фашизма. Моя страна героически встретила это страшное испытание кровью. Я снова могу гордиться за страну свою, давшую снова величайших героев, перед которыми поблекнут героические дела великих полководцев прошлого.

И в то время как на полях сражения льется кровь лучших сынов моего народа, когда на полях сражений вписываются новые славные страницы простым народом моей Родины, я вижу падение интеллигенции тыла. Я вижу наших писателей (конечно, не всех), пораженных отчаянием и трусостью. Война определила их души. Вот теперь проверяются люди. Я видел бежавших из Москвы жен писателей и писателей, кричавших об опасности, о падении Москвы. Они напомнили мне крыс, бегущих с погибающего корабля. И все люди, которые, бия себя в грудь, кричали о своей солидарности, люди, рвавшие куски побольше и пожирнее, бежали и предали народ.

Но наряду с ними я знаю людей, находящихся в армии, знаю работающего Ильенкова, контуженого Сельвинского, Панферова, Уткина и других, не оставивших своих постов. Я видел солдат моей родины, спокойных и улыбчивых. Я видел девушек Москвы, тушивших бомбы, дворников, тушивших пожары под градом осколков фугасных бомб и зенитных снарядов. Героическое население Москвы стояло на крышах, во дворах, когда кругом рвались бомбы и кружили «юнкерсы»-убийцы Гитлера. Народ был суров и самоотвержен. Рабочие работают по 16 часов, считают позором взять выходной день. Машинисты водят на фронт поезда под бреющими пулеметными очередями «мессершмиттов». Поднялся простой русский народ, не раз спасавший Родину, и сказал: «Я снова спасу ее, мою страну». Люди, менее всего имевшие экономические блага, борются с величайшим самопожертвованием на полях кровавых сражений, где гусеницы танков набиты мясом, волосами и костями раздавленных трупов и раненых.

Враг подходит к Москве и Питеру. Враг бомбит Москву, и мы являемся свидетелями этого, мы видим все: и бомбы, и убитых, и падающие здания, и пожары, когда сердце обливается кровью и кажется, что Москва палит вся. Гарь шибает в нос.

...Гитлеровцы уже начинают зажигать и бомбить окраины: Томилино, Малаховку, Царицыно и др. Сбрасывают бомбы на село Михалково Кунцевского района. Вчера упало две бомбы на территории детского санатория и две фугасных где-то за Баковкой.

Панферов выезжает на фронт корреспондентом.

Ночь под 15 АВГУСТА 1941 года

Каждый прожитый день полон человеческой, русской трагедии. Война идет по-прежнему жестокая, пока неудачная и трагическая. Страна живет в страшном напряжении. Пал Смоленск, пали Бессарабия, Тирасполь, Балта, Житомир, Минск, Рига, Орша, Бобруйск, Новгород-Волынск, Каменец-Подольск и т.д.

Украина горит. Горит Белоруссия. Пожар войны подходит к центральным областям России. Эвакуируется Днепропетровская область, оттуда уже с неделю гонят скот, и все приготовлено к уничтожению запасов, нив, городов, мостов, сел, заводов... Под Вязьмой роют снова окопы. Недавно их рыли под Смоленском. Роет студенческая молодежь и учащиеся старших классов средней школы. Роют и девочки. Под пулеметным огнем немецких истребителей, под взрывами фугасных бомб. Завтра отправляются на рытье окопов сын Ильенковых Владик. Сегодня об этом сообщил с тревогой Панферов. У Панферова постаревшее лицо, морщины, красные веки. Его исключили из партии за то, что, будучи болен, он написал Сталину письмо, в котором сомневался в целесообразности его посылки на фронт военным корреспондентом. Панферов действительно болен и вряд ли принесет больше пользы, написав каких-то две-три заметки из действующей армии, чем работая в тылу секретарем Союза писателей. Сталин, конечно, не читал этого письма. Он пожурил бы, в крайнем случае, Панферова. Зачем выбивать из седла еще одного бойца? После войны посчитаемся...

Пьеса репетируется. До чего плохо играют актеры. Дубовые, корявые, неумные, плохо наполненные мыслью и хотя бы примитивной психологией образы. Я пришел в ужас, посмотрев прогон первых картин. Как прекрасно получалось у Охлопкова. Сколько выдумки, инициативы, фантазии, а тут... Может быть, судя по утверждениям Алексея Дмитриевича Попова1, это от перегрузки? Актеры на репетициях, на концертах и ночью в убежищах и на чердаках. Все возможно, конечно. Но рассудок повторяет одно, а сердце кипит. Почему я писал пьесу больной, утомленный и исстрадавшийся от бессонниц и бомбежек? Писал же... Почему они не могут понять автора? Меня радует одно: что Попов тоже это понимает и переживает вместе со мной, хотя уверяет, что все будет в порядке. Будем надеяться. Самое главное – нужно начало побед.

Днем спокойно. Но принесены плохие известия: нашими войсками оставлены Кировоград и Первомайск. Противник вгрызается в луку Днепра и подходит к Днепропетровску, Днепродзержинску, Днепрогэсу, Запорожью. Пора подниматься костям затопленной Запорожской Сечи. «Пепел Клааса стучит в моем сердце». Горит родная земля моих предков – Украина. Делается страшное, невиданное из всех историй моей Родины. Иноземец врывается в сердце России. После этого прошло более столетия. Тень Наполеона кажется бледным призраком, удавленником в сравнении с мрачной тенью Гитлера.

Читаю «Преступление и наказание». Мечется Раскольников, убивший какую-то старуху, а тут дивизии проходят в противогазах поля сражений. На метр наворочены неубранные трупы людей. Раскольников бледен и неубедителен.

16 АВГУСТА 1941 года

Пришли Катаев, потом Фадеев и Баталов. На груди Катаева-орден Ленина. Фадеев цинично заявил, с хохотом, свойственным ему: «Поскольку я пью в этой комнате, следовательно, мне не пришлось тебя выселять. А сколько я потратил сил и энергии, чтобы тебя выселить. Ты даже, говорят, заболел». Я поблагодарил его.

Ночью был воздушный бой и много стрельбы. Приходилось выходить во двор, смотреть, не упала ли бомба с термитом.

До Москвы не допустили, хотя Гитлер разбрасывал листовки, где указывал, что будет бомбить Москву с 15-го на 16-е, и предлагал выехать женщинам и детям в прифронтовую полосу. В листовках писал, что сын Сталина Яков Джугашвили сдался немцам. Это не подтверждается действительностью. Яков Джугашвили дрался до последнего патрона. Что с ним-пока неизвестно. Сражались на фронте сын Чапаева и сын Пархоменко.

17 АВГУСТА 1941 года

Сегодня первый публичный спектакль. Смотрит Военная академия им. Фрунзе, ПУР и красноармейцы. Немного волнуюсь. Вижу много еще непорядков. По-прежнему уныло плох художник Шифрин, по-прежнему Дрозд8 несовременен и глуп, по-прежнему ходит тюфяк Насонов9, играющий Трояна, командира королевской эскадрильи.

После первого акта хотелось позорно тикать. Даже Васильев, играющий Привалова, вышел похожий на джек-лондоновского героя, способного к убийству и пистолетной дуэли. Второй акт... от сердца отлегло. Вытащили средние актеры. Опять вытаскивают не генералы, а незаметные, серые герои. Такова ирония судьбы России. Такова особенность нашего сопротивления, русского сопротивления чужой бесподобной организации. ПУРу спектакль понравился. Поздравляли. Выходили, кланялись на сцену. Целовался с Поповым. С Пильдоном почему-то не поцеловался. Поцелуюсь, когда подтянут Муратова и выгонят этого дурака, играющего Трояна. Говорил с Мариной Расковой. Она разговаривала со скромной улыбкой знаменитости. Рядом с ней сидел небольшого роста человек, вероятно муж, назвавшийся Макаровым. Раскова сделала совершенно справедливые и точные замечания. Вероятно, женщина не глупая. Была одета она в скромное пестрое платье, туфли с носками, прямой пробор темно-каштановых волос. Выпили пива, разошлись. Рука в пожатии у Расковой твердая, сухая, мужественная. Такая же рука у Ванды Василевской. У той только немного пошире кость...

20 АВГУСТА 1941 года

Итак, можно будет уже подвести итоги двух месяцев нашего сражения с Германией.

Покамест мы стоим в одиночке перед ударом великолепно организованного противника, с замечательным генеральным штабом и высшим командным составом. Прекрасно разматывается пружина боевого германского механизма, направленная против нашей медлительной русской боевой катапульты. Уроки финской войны были плохо использованы. Если на финской кампании упал авторитет Ворошилова, то теперь в результате бездарных операций упал в глазах народа авторитет и Тимошенко. «Лучшие» его генералы преданы суду и, вероятно, понесли должную кару, в армию вновь назначены комиссары, а третий маршал – Буденный – сразу сдал почти всю Украину.

Немцы очень мобильны и стратегически мыслящи. Направив удар по Киеву и заставив здесь сконцентрироваться около двух миллионов армии, Гитлер ударил по правому флангу, стремительно докатившись до Днепра. В течение нескольких дней сдана огромная жизненная территория. Вероятно, скоро падет Днепропетровск. Взорваны верфи Николаева, уничтожены или брошены огромные запасы армейского вооружения, снаряжения и продовольствия, собранного у Николаева и Днепра. Немцы отбросили ту нашу армию, которая должна была разлиться по Балканам. Буденный позорно сдал огромную территорию Украины. Да не падет позор этого возмутительного отступления на русского воина! Сталин слишком далеко в тылу, и проволока его руководства не могла предотвратить южного разгрома. Что будет дальше? Неизвестно. Даже нельзя ставить прогнозы, ибо мы воюем поправочным коэффициентом всякого военного потенциала: мужество, патриотизм, партизанские действия, рукопашный русский бой и т. п., но не самим военным потенциалом современной войны. Судьбы родины вручены в не весьма умелые руки. Народ, конечно, победит, но жаль этой беспримерно прекрасной крови моего мужественного народа-борца. Велика, и обильна, и беспорядочна... Скоро, вероятно, развернется сражение за пролив. Вот-вот загорится Кавказ. Крепнет ли в боях и мужает ли новый Суворов?

21 АВГУСТА 1941 года

Вчера Тима10 прислал два письма. В одно вложен его дневник-слова, полные великого чувства и трагедии. Тима, этот настоящий сын великой и многострадальной Украины, сейчас сражается с ожесточением. Он вошел в Золотые ворота после сдачи западных областей, Винницы, Житомирщины и вспоминал Богдана Хмельницкого, прошедшего через эти ворота после победоносного сражения под Желтыми Водами. «Опять передо мной дедуган мой Киев, – пишет он, – и сыновьи слезы текут по моим щекам, покрытым копотью и пороховым дымом, дедуган Киев, Владимирская горка, Крещатик, родной Днипро и укрепления и окопы, прорезавшие, как морщины, мой родной Киев, который должен принять на себя штурм танковых колонн германцев...»

Тимко, этот мирный человек, сражается за родную землю, и она горит, павшая жертвой нашей военной неорганизованности и слабости. Горят прекрасные поля, горят хижины, улетают птицы, над Украиной носятся черные стаи бомбардировщиков, носятся почти безнаказанно. Мы оказались слабее в воздухе, мы оказались слабее на земле. Этого не простят нам великие мужи, поставившие на ноги Россию. В могилах поднимаются, как видения «Страшной мести», отец отечества Петр Великий, Потемкин, Суворов, Румянцев-победитель Кагула, Кутузов, Богдан, Сирко, Богун, Сагайдачный, Багратион, Нахимов, Корнилов... Поднимаются даже те, кто был сражен в силу своих убогих политических знаний, но сильной любви к отчизне: Лавр Корнилов, Неженцев, Марков, Брусилов, Алексеев, Чернецов, Каледин. Они смотрят на нас: «вы взяли силой у нас власть из рук – побеждайте. Мы привыкли видеть, что мы ошиблись и большевики-спасители Отечества русских. Побеждайте! Но если вы не победите, почему уничтожили нас, почему не посторонились?»

Идут страшные бои. Такие бои, которых никогда еще не знала военная история. Ворошилов за три дня боев сдал всю Эстонию, Кингисепп, подпустил немцев до Новгорода. Конечно, он не Александр Невский, но так позорно отдать столько территории! Буденный стремительно сдает Украину. Немцы уже пять раз бомбардировали Ростов. А там, вероятно, и Мариуполь, и Новороссийск, и Таганрог. Немцы идут на Кавказ.

Настало время, когда единственным спасителем мог бы явиться Бог, но мы атеисты. Он, вероятно, перешел на службу к Гитлеру и сопутствует ему в его военных походах. Что может спасти Россию? Настоящий военный и умный муж. Вся надежда на Сталина. Он наш бог сегодня, и с него в основном и целом будет спрошено и за поражения и воздана слава за победы. Мы вручили ему свои жизни и мозги. Мы же фактически отстранены от вершения судеб Родины, наши мозги отключены от главного и включены во второстепенное. Мы дураки и беспартийные и вынуждены с наивностью кролика ждать...

Замечания к истории войны...

22 августа я слушал доклад представителя ЦК ВКП(б) и члена ЦК тов. Фадеева А. А. Вот основные тезисы его доклада об итогах двухмесячной кампании.

1. Отступление проводится по плану Сталина. Отступление не стихийно.

2. Москвы, Петрограда и Киева сдавать не будем.

3. Мы могли бы наступать. Стоят большие армии-резервы.

4. Ведется борьба на истощение Германии. Если бы начали наступать, то мы бы износили наши резервы и попали в руки Германии обескровленными. Теперь мы сдаем территории, но спасаем резервы, которые у нас неистощимы.

5. Война будет длительная, мы готовимся к длительной войне, которая будет смертельна для Германии. «Мы заставим их есть ремни своих мундиров».

6. С территорий, занятых немцами, исключая западные области, мы вывезли все, что сумели вывезти, взорвали, сожгли. Гитлеровцы обдирают скудные запасы крестьян, находящиеся у них в индивидуальном пользовании, и этим возбуждают ненависть населения. Растет партизанское движение.

7. Мы обязательно победим. На помощь союзников рассчитывать нечего.

8. Враг силен, и много еще будет жертв. Бороться нужно всем, никто не должен оставаться в стороне.

9. В отношении к народу Германии... Рабочие и крестьяне, несущие на себе коричневую чуму Гитлера, наши враги. Их нужно уничтожить. Не должно быть социального принципа и гуманизма по отношению к этим зверям – будь они тысячу раз рабочие и крестьяне.

В части писателей:

1. Уехавшие без ведома организации писателей – дезертиры и трусы. Они будут окружены позором как граждане и как писатели. (Посмотрим после войны! Они-то и согнут нас обратно в козий рог.)

2. Стариков и больных можно эвакуировать. Презрения не будет.

3. Писатели-бойцы. Много на фронтах, в ополчении, в газетах и т. п. Назвать всех писателей из-за нескольких шкурников прохвостами – демагогия.

4. Пусть не боятся писатели. Мы – высший наркомат, и если нужно будет вывозить, то вывезут в первую очередь. Но мы должны защищать Москву.

Выступали: крикливый Мдивани, бог ему простит, Белла Беллаш, заявивший: «Поскольку я решил умереть на этой земле, защищая ее, прошу не считать меня иностранцем». Выступал Маршак с обращением к ленинградцам.

НОЧЬ ПОД 23 АВГУСТА 1941 года

Приходил Панферов. Он очень болен. Даже во время войны его схватила в тиски наша партийная машина. Исключен из партии, глупо, по недоразумению, снова возвратилась болезнь к нему, покраснели веки и возле бровей. Почернел, похудел, осунулся. Читал нам пьесу. Оказывается, несмотря ни на что, работал. Панферов стал молчалив, неразговорчив, ничего не комментирует. Таким же неразговорчивым стал и Ильенков. Постепенно все прячут языки в карман. Или наступает время суровой озабоченности. Но когда один со своими мыслями, да еще в лесу, да еще под стрельбой, да еще без света, поневоле хочется поговорить с кем-нибудь – и о чем? Только о стране, только о будущем, только о войне. С какой радостью принимаются всякие хорошие вести. Люди расцветают от хорошего. Людям все время нужно показывать пряник, а мы показываем кнут и синий язык удавленника.

24 АВГУСТА 1941 года

Вчера состоялся общественный просмотр «Крылатого племени». Публики было много. Как и водится, братья-писатели не пришли, даже те, которые обещали и клялись. Не явился и сам представитель российской словесности Фадеев. А 22 августа призывал к поддержке патриотических пьес наших писателей, призывал к окружению работающих писателей соответствующей общественной помощью и т. п.

Пьесу приняли хорошо и без собратьев по перу.

Актеры играли значительно лучше, был подъем в театре. Меня поздравляли все, и даже представитель Комитета по делам искусств – персонаж из Гефсиманского сада – Солодовников. А сколько он потратил желчи и усилий, чтобы не допустить ее до постановки! Не удалось. Теперь противно на него смотреть. Но возможно, он еще лягнет меня, не без этого, конечно...

В общем, кончилась еще одна моя работа, и я испытываю извечное чувство грусти после разлуки. Надо приниматься работать снова...

Приехал Шолохов, он едет на фронт, чтобы лично убедиться, в чем же дело, почему мы отходим и несем воинские поражения. Фадеев оглашал его слова об отношении казачества (даже зажиточной части) к войне с Германией: «У нас был плохой отец, советская власть, мы плохое видели от него, но это отец, и отчима в дом пускать не хотим».

...Сегодня идет дождь весь день. За окнами хлюпает и хлюпает. У нас Сережа Шабанов11. Его мы привезли из комгоспиталя. Там очень плохо.

В госпиталь прибывает много раненых. Много психически расстроенных, особенно из пехоты и артиллерии. Летчики обычно сгорают при падении, их в госпитале мало; те, которые на излечении, – с ампутированными руками, с обожженными головами. Следы воздушных пожаров. Настроение раненых бодрое, но все ругают высших командиров и говорят, что они прос…и первый этап борьбы с Германией. Были и предательства, вроде Павлова, снявшего за три дня перед войной все пушки с танков для полигонного обстрела. Раненые говорят о нашей отвратительной организации и лишних отсюда жертвах. Инициатива же младших скована проволокой в тылу и глупостью наших генералов по истреблению коньяка.

26 АВГУСТА 1941 года

Новое сообщение. Вчера наши и английские войска перешли границу Ирана. Наконец-то стали действовать как настоящие мужчины. Теперь надо оккупировать Турцию и вливаться на Балканы.

Вероятно, скоро разгорится война на Дальнем Востоке. Видно по всему. Трясутся Скандинавия и Швейцария. Подтянуты войска к Португалии. Неужели опять промажут наши горе-союзники англичане? Не знаешь, кого только любить. То меня убеждали, что Гитлер сволочь, то начали кричать, что враги хотят поссорить Россию с Германией и мы связаны узами совместно пролитой крови, то приказали кричать «людоед Гитлер», то убеждали, что англичане сволочи и загребают жар чужими руками, то англичане друзья и никакого жара не загребают... Ну, я понимаю, но ведь очень трудно перестроить народ, ведь была дезориентирована даже армия. Поэтому и расстрелян, может быть, Павлов?

Сегодня сообщение о сдаче Новгорода. Таким образом, германское верховное командование отрезало Ленинград от Москвы и по грунтовой дороге, и по шоссе, и по железной, очевидно. Идет окружение питерской группы. Там, правда, великий стратег Ворошилов. Можно быть спокойным... Но сердце разрывается на куски. Родная страна, родная Россия горит и обугливается. Сдают области за областями. Когда же будет отомщена кровь павших?

...Шолохов, Фадеев и Петров поехали на фронт. К Панферову заезжал Ставский. У него жена военный шофер, и они вместе разъезжают по фронтам.

28 АВГУСТА 1941 года

Вчера ночью была активная стрельба зенитных орудий. Дача тряслась. Слышали гул пролетающих самолетов. Сегодня в газете не было никакого сообщения о налете.

Дождь идет весь день, промозгло и сыро. Слякотно и от сегодняшних ценителей искусств вроде некоего гражданина Юзовского. Откуда он, ценитель русского искусства? Откуда? Менторский тон.

– Ваша пьеса мне не понравилась, Привалов не дан в характере, нужно было бы пьесу делать из Антошкина. Чтобы он свершил героический поступок и умер...

– Значит, сделать Антошу Рыбкина? – спрашиваю я.

– Что это? Я не знаю...

– Вам бы нужно знать, товарищ критик, – отвечаю я с кипением в сердце, – это такая халтурная кино-новеллка из наших дней.

Я борюсь за Родину, за свою Родину. Я хочу вынести на сцену переживания наших прекрасных людей-борцов, а мне мешают. Ходят эстеты, убийцы Маяковского и других, и брюзжат, и плюют своей противной слюной. Искусство войны должно быть священно и пламенно. Нельзя продолжать делать из него торговлю гуталином и патокой...

Потому и не могу приниматься за новую пьесу о русских партизанах.

Вчера был в госпитале у Анатолия Софронова. Бедный Анатолий, переживший все ужасы отхода на западном направлении, побывавший и под бомбами «юнкерсов», и под пулеметным огнем «мессершмиттов», попал в автомобильную катастрофу при возвращении из Москвы под Смоленск и сломал себе плечо. Ранение очень сильное. Он лежит восьмой день после операции, заключенный в гипс и распорки, которые здесь называют «мессершмитт». Настроение бодрое. Очень обрадовался посещению. Он хороший парень, Анатолий. Рассказывал о фронте. Сказал, что суеверен и потому не ведет дневник. Но вообще-то, что он видел, никогда не исчезнет из его памяти. Говорил об отступлении армии, о том, как все время они жили в лесу, на земле, в болотах, в холодные белорусские ночи.

Вспоминали с Анатолием Ялту. Ведь всего в прошлом году мы проводили вместе с ним время в Ялте. Сидели на лавочке под кипарисами, шутили над влюбленностью Тарсиса, плавали в Черном море, грелись на солнце. Я читал ему наметки «Крылатого племени», которая тогда называлась «Королевской эскадрильей»... И вот теперь это большое плечо мужчины сломано, в лице Софронова появилось уже солдатское выражение. Возле него лежат наши солдаты и лейтенанты, раненные в разных боях. Один из лейтенантов был в окружении 22 дня и еле выбрался вместе с дивизией. Анатолий жадно расспрашивает о положении на фронтах, о настроениях народа, о новостях в нашем писательском мире. Повторил ему доклад Фадеева – что я могу сказать больше? Это успокоило его. Хочет проехать домой в Ростов. Как близко мы теперь ощущаем значение семьи. Как близко и родно! Как быстро все бойцы родины истосковались по семье, по родному очагу.

30 АВГУСТА 1941 года

Сегодня мы выступаем в авиачасти. Поехали с Лебедевым-Кумачом и бригадой актеров ЦТКА. Встретили хорошо. Я говорил о великой героике гражданской войны, о трудностях борьбы сейчас, о нашей победе. Я посмотрел на эти ждущие писательского слова молодые лица бойцов, сержантов и лейтенантов, на лица моего вооруженного народа, и мне захотелось утешить их. Я утешал их, и в словах моих много было от античного проповедника... от проповедника первого христианства. Люди слушали меня, верили мне, и я предсказывал им тяжелую, но обязательно победу.

Вчера опубликовали сообщение о сдаче Днепропетровска. Но Днепропетровск сдан уже неделю назад. Кривой Рог взят парашютным пехотно-танковым десантом в пятнадцать тысяч человек. Мы не успели оттуда ничего вывезти и взорвать, Днепрогэс взорван. Снова хлынул скованный Днепр, и освободилась от воды оскверненная Запорожская Сечь...

31 АВГУСТА 1941 года

Тучи сгущаются все больше и больше. Под прямую бомбежку взяты наши центральные, недоступные области, вроде Харьковской, Орловской, Курской, Рязанской, Черниговской и т.д. Немцы идут по южным, протоптанным фельдмаршалом Эйхгорном дорогам. И мне кажется, тогда было больше сопротивления, тогда немцы шли несколько медленнее. Надо прямо сказать, что судьбы Родины сейчас висят на волоске. Тревога ощущается все больше и больше. Бои идут на подступах к Ленинграду, дерется упорно и мужественно народное ополчение. Рабочие многострадального Питера идут исправлять ошибки маршалов... идут от Нарвской и Московской застав.

Горят плодородные степи Украины. Льется кровь русских солдат. Снова против грозной техники иноземцев идет в атаку штыконосная пехота, напихав в карманы изодранных боями шинелей бутылки с горючей жидкостью. Дерутся как мавры и абиссинцы. А сколько строили заводов, а сколько было слез, а сколько хлеба было отнято у голодных детей под флагом настоящей обороны, жертв во имя безусловной победы.

Ворошилов говорил на съезде партии (13.3.39 г.): «Наша армия стоит зорким часовым на рубежах, отделяющих социалистический мир от мира угнетения, насилия и капиталистического варварства. Она всегда в любой момент готова ринуться в бой против всякого врага, который посмеет коснуться священной земли советского государства. (Бурные аплодисменты!) Порукой тому, что враг будет накоротке смят и уничтожен, служит политическое и моральное единство нашей Красной армии со всем советским народом».

Прошло неполных два года. Как может теперь маршал Ворошилов смотреть в глаза народу и командовать войсками? Зачем было заверять народ и партию? Ведь это была неправда. Зачем же лгать? Ворошилов на этом же заседании съезда заявил, что наши истребители и бомбардировщики по скоростям перевалили 500 км в час (Бурные аплодисменты! Возгласы: Ура! Да здравствует товарищ Сталин! Да здравствует товарищ Ворошилов! Да здравствует Красная Авиация! Ура! Зал стоя устраивает овацию вождю народов товарищу Сталину.), а высотность за 14-15 километров (аплодисменты.).

Это была ложь. Только во время войны в июле 1941 года была выпущена первая машина Петлякова, дающая скорость в 540 километров при бомбардировочных полетах. Тогда не было тех скоростей в нашей авиации, которые обнародовал Ворошилов, не было и тех потолков, о которых он сказал. Это была неправда. Это было бахвальство...

Сейчас мы вынуждены расплачиваться за это бахвальство.

«Малой кровью на чужой территории»-военная доктрина Ворошилова. При первых ударах германской армии полетели все доктрины и слова нашего любимого маршала. В чем же дело? Когда будет взыскано за поражения и кровь отважных сынов моей Родины?

3 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Пока нет воздушных налетов на Москву. Вчера вместе с опубликованием рецензии на «Крылатое племя» в «Правде» сообщили о налете советских самолетов на Берлин, Данциг, Кенигсберг и Мемель. Ожидали ответного визита на Москву. Но ничего не было. Вероятно, занята авиация на фронте. Бои идут по всему фронту, и пока неизвестно, что делается с переправами через Днепр, что делается на подступах к Ленинграду. Хотя сообщение на Ленинград прервано уже больше десяти дней...

Немцы пользуются следующей тактикой при налетах на Москву и секретные объекты: первый самолет зажигает пожар, а остальные сбрасывают бомбы по пожарищу. В районе одного из стратегических объектов и аэродромов под Москвой, которым очень интересовались немцы, наши при пролете первого самолета зажгли огромный пожар из нефти, пакли и т.п. в пятнадцати километрах от объекта. Последующие эшелоны пробомбили пожарище и улетели.

4 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Бои идут по всему фронту. Кажется, начинается какое-то наступление на западном направлении, но оно настолько неуверенное и неширокое, что не производит впечатления.

Сегодня мы везли в Переделкино Леонида Леонова. Он несколько успокоился, но все же очень страдает.

– Почему вы страдаете? – спрашиваю я.

– Нет основания для оптимизма.

– Скоро будет перелом на фронте, Леонид Максимович.

– Вы в это верите?

– Верю, – отвечаю я, – иначе незачем было и жить дальше. Тогда должно погибнуть государство. А что мы, если погибнет государство?..

Молчит. На лице дума. Я замечаю, он отпускает усы. Пока они редки, черны и щетинисты, и Леонов похож на «иностранца изо Львова». Такие ходили по направлению к базару, зацепив под мышку при накинутом пиджаке какое-либо барахло или пластинки Вертинского.

– Вам хорошо, – говорит он после раздумья. – Вас двое. С вами жена, но я... Мои в Чистополе: жена, дети.

На коленях его письмо, написанное крупным почерком. Я хочу его развеселить. Я знаю, что жена пишет ему о грусти, о тяжести в предчувствии зимы, о том, что Чистополь на шесть месяцев отрезает от мира после того, как становятся реки, о том, что нужно закупить дрова, нет примуса, нет настоящей пищи.

– Я найду вам девушку, Леонид Максимович, – шучу я.

– Нет, – он грустно улыбается, – я привык к благородному отношению к своей семье. Жена моя перенесла со мной все, и самое главное, самое плохое. Мы начинали с ней, имея ковер, – он посмотрел на мой ковер на полу, – четверть этого, кровать, и больше ничего. Все приходило потом, все добывали вместе, богатели. Что она видела? Ничего. Чем ее отблагодарила судьба? Я ордена зарабатывал, имя, славу, а она в это время видела только меня, чтобы ухаживать за мной, детей, чтобы ухаживать за ними, и т. д. Она заслужила, чтобы ее любить. Мы очень плохо зачастую относимся к своим женам.

Собрались садиться в машину. Разговор происходил в квартире. Он сказал мне:

– Сейчас видел газету области немцев Поволжья. Там опубликовано какое-то постановление, где говорится, что поскольку среди немцев Поволжья обнаружены десятки тысяч диверсантов, готовых помогать Гитлеру, решено их выселить с предоставлением соответствующих переселенческих льгот. Выселить всех немцев Поволжья...

Вернулись Шолохов и Фадеев. Они были всего три дня на фронте. Сейчас Шолохов в «Национале». Так, конечно, можно воевать. Интересно, какие выводы он сделал из своей поездки по фронту?

Мне тоже хочется поехать на фронт. Но смущает пневматоракс и новые, слабые еще пока, но приступы ишиаса. Если свалюсь в первые же дни там, будет нехорошо.

5 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Дождь льет и льет весь день. Сегодня ждал Пильдона и Бояджиева. Хотели работать над новой пьесой. Не приехали. Очевидно, бумажные – боялись раскиснуть. Работал сам над пьесой. Название условное: «Время звенеть мечами». Хочется сделать пьесу о партизанском народном движении, о великом русском духе, о вольных сынах поруганной Украины. Не знаю, что получится. Ведь сейчас гораздо проще писать Афиногеновым, людям с холодным сердцем.

13 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Надо ехать в зенитный полк писать очерк о комиссаре полка т. Белове. За мной приходит машина. Едем по Волоколамскому шоссе. По пути снова грузовики, рации, кавалерия, прошло несколько тяжелых пушек на тракторной тяге. Оказывается, все шоссе вокруг Москвы дышат войной.

Меня принимает комиссар полка Белов. Рассказывает свою биографию. Человек всю жизнь работал на городском строительстве. Он бетонщик-строитель. Москва создавалась на его глазах. Он помнит развороченные булыжные мостовые первых лет становления советской власти. Белов начал заливать первый метр асфальта. Теперь он не допускает врага разрушить труды рук своих. Белов белокур. Он белорус. Сутуловат, когда идет, и ты смотришь на его покачивающиеся плечи. Он работяга тяжелого, каторжного труда. Он суров и подтянут. Он командир и комиссар.

Мы едем в расположение тяжелых зенитных батарей. Они тянутся на коротких дистанциях друг от друга, опоясывая известный участок Москвы, сверток с шоссе. Полевая дорога. Из кустов выходит часовой. Свисток. Быстро бежит дежурный. Он запыхался и, отдавая рапорт, никак не может отдышаться. Белый воротник, очевидно не пришитый, выпирает сзади, винтовка со штыком в руках. Он ведет нас прямо к батарее. Пушки, приникшие к земле, видно с ходу. Пушки, и больше ничего. Когда на них надевают маскосети, их, очевидно, совершенно не видно. Одно орудие подняло вверх свой тонкий хобот. Очевидно, дежурное.

К нам быстро бежит лейтенант, придерживая противогаз. Отдает рапорт. Тоже крепкий человек. Он работал мастером на заводе и технологом. Был на Дальнем [Востоке], получил звание лейтенанта запаса, призван в 1940 году, теперь командует батареей. На батарее порядок. Орудия стоят в ямах, окруженных погребками со снарядными ящиками и блиндажами-укрытиями. Нарядно в блиндажах, электросвет, тепло, сухо. Командный пункт тоже врыт в землю, стоят приборы, дежурит лейтенант с биноклем. Он все время смотрит в небо. Так на всех орудиях. В земле большие казармы, кухня, столовая, снарядные погребки, овощехранилище. Когда заходишь под землю в это теплое, светлое помещение, никогда не поверишь, что наверху земля и ты спустился вглубь. Конечно, от прямого попадания фугасной бомбы не укроешься, но от осколков, взрывной волны, зажигательных и т. п. неприятностей такие подземные помещения вполне предохраняют. Лейтенант горд за свою батарею, хвалится. Ведь они редко видят посторонних. Правда, недавно были англичане, бывают концерты. Но в основном все работают не покладая рук. И когда нет тревог, облагораживают свою трудовую жизнь. Возле батареи уже рвались фугаски. Двое награждены за героизм. Личный состав из 70-80 человек. Наполовину рабочие и крестьяне. В большинстве москвичи.

Едем на вторую батарею. Если эта находится в лощине, то вторая на холме, господствующем над большим участком местности. Здесь между орудиями и подземными жилищами проведены ходы сообщений. Мы идем по длинным, узким лабиринтам высотой примерно в два метра. Но я все же пригибаюсь. Бока ходов сообщений обшиты фанерой, но не везде, иногда просто мелкий бревник. Сухо. Сверху рубероид, а потом земля. Таким образом, весь холм изрыт, но по тревоге бойцы появляются из закрытых ходов сообщения, так что сосредоточение на огневой позиции идет скрытно. Эту батарею уже присвечивали ракетами, ракеты расстреливал младший сержант-пулеметчик счетверенного пулемета т. Намазов. Рябой, маленький, но, видимо, боевой армянин. У командира батареи в плече застряла пуля, батарею обстреливал пикирующий «Ю-88».

Сообщили мне, что орудия могут бить прямой наводкой и по танкам. Но дай бог, чтобы танки сюда не дошли и начальная скорость в 800 с лишним метров в секунду была не использована по наземным целям.

Уже в темноте возвращаюсь в Москву.

14 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Факт. Под Ельней сыграло большую роль новое оружие Костикова. «РС» уничтожило немцев как огненным смерчем. Монтированные на грузовики, применяя тактику подвижной огневой точки, «гитары» смели с лица земли передний и последующий края обороны. Сейчас нужно много «РС» и скорее, пока немцы не похитили его секрет.

Факт. В Одессе одели в матросскую форму озверелых граждан Одессы и бросили их в бой. Прославленная форма черноморцев влила еще больше отваги в сердца защитников города, и румыны были совершенно в панике. Матросы идут в атаки, и матросов много.

17 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Сегодня двухлетие освобождения наших братьев-белорусов и украинцев. Сегодня наши братья снова закабалены. Сданы Украина, почти вполовину, вся Белоруссия, Молдавия, Бессарабия, Литва, Латвия, Эстония, часть РСФСР. Немцы перешли Днепр у Кременчуга и, вероятно, стремительно катятся на Полтаву. Полтавский бой вряд ли грянет. Настоящий отец отечества Петр Великий лежит под мраморным саркофагом в Петропавловской крепости. Он умер в зените славы созданного им Отечества. Сегодня его великие останки осаждают немцы. Германская армия в Гатчине. Германская армия подходит к Полтаве. Разрушены и взяты Чернигов и Смоленск. Взят Новгород. Взят Екатеринослав. Взята Нарва. Пали гордый Измаил и Николаев. Пали города, которые помнили славу Суворова, Кутузова, Петра Великого и прочих славных орлов России.

«Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ. Такова внешняя политика Советского Союза». (Бурные, продолжительные аплодисменты.) Сталин, 10 марта 1939 года, вечером на XVIII съезде ВКП(б).

Слишком много было аплодисментов. Если бы все эти хлопки повернуть на создание материальных ценностей для обороны, можно было бы иметь ту технику, которая сейчас лимитирует наши отпорные действия. Дай бог, чтобы мысли мои были неправильны, чтобы Россия снова вышла победителем. Но горько сейчас и беспомощно. Я болен. Я сам не могу ринуться в бой и искупить ошибки моих руководителей. Я могу воспевать словом героизм и трагедию моего народа, который остался великим, настоящим и прежним. Но достаточно ли этого в этот период колоссальной борьбы миров?

Панферов выезжает на фронт завтра. Его реабилитировали, но посылают в искупление на фронт, на смоленское направление. Шутили о солдатской доле, к которой Панферову придется привыкать впервые. Но это лучше, чем ходить беспартийным за трусость.

21 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Вчера и сегодня ведутся ожесточенные бои за Киев. Судя по подготовительной статье военного корреспондента «Правды», Киев будет сдан. Сдача Киева – дело часов. Бои ведутся уже на окраинах города, немцы прорвали укрепления.

Конечно, с точки зрения стратегии нашего генерального штаба, удлиняющего коммуникации врага и сберегающего собственные ресурсы, сдача Киева целесообразна. Очень трудно оборонять город, имея в тылу широкий Днепр с единственным мостом, который вряд ли удастся сохранить. Конечно, погибнет Днепровская флотилия, ее надо взрывать при отступлении, ибо Днепр на этом протяжении и, кажется, на всем даже перестал быть советским, а остался в нескольких пунктах только рубежом, временно сдерживающим продвижение германской армии.

Если мы посмотрим на продвижение кременчугской и черниговской групп германских войск, то они, безусловно, направлены, кроме продвижения на Полтаву и Харьков (армейская группа, форсировавшая Днепр у Кременчуга), также для охвата киевской группы русских войск. Конечно, у Киева остались только заслоны, народное ополчение и героические граждане, обреченные на смерть, но все же имеются армейские резервы, которые нужно своевременно вытянуть, чтобы избегнуть угрозы окружения и истребления.

Падение Киева на рубеже зимней кампании имеет большое моральное значение. С падением Киева для некоторых перестает существовать еще одна республика – Украинская. Немцы, конечно, создадут украинское правительство в Киеве и произведут какие-то махинации с использованием предателей-националистов для отторжения Украины от России. Вряд ли теперь найдется свой Хмельницкий! Падение Киева – это трагедия Украины.

Теперь все правобережье в руках Гитлера. Теперь нам очень трудно будет протиснуться на правый берег Днепра даже в случае перемены счастья в нашу сторону. Немцы значительно лучше нас умеют организовать активную оборону на рубежах. А такой рубеж, как Днепр, при условии сохранения прежней боеспособности германской армии, труднопреодолим.

Анализируя достигнутые успехи германского оружия, оружия наших противников, можно сделать вывод, что, несмотря на потери в людях и материалах, Гитлер добился превосходных успехов. Зимние квартиры им, конечно, обеспечены. Германская армия нависла над Питером, Москвой, Крымом, Кавказом и всем черноморским побережьем. Спасение России возможно только в образовании других фронтов, куда Гитлеру необходимо будет оттянуть не менее 150 дивизий. Найдется ли силы у наших союзников, располагающих смехотворно убогими кадрами полевых обученных войск, оттянуть на себя такую армейскую махину?

Пожалуй, они и не заинтересованы в этом. Сражение на Востоке, обескровливающее и Россию, и Германию, продолжается в выгодных для Англии положениях. Они помнят слова Сталина и на съездах, и слова Молотова на сессии Верховного Совета, они знают цену сегодняшней трагической дружбе между Россией и собой.

Против нас, произведших организацию во время войны, выступила армия, разбившая военные организации всей Европы, армия, имеющая генералитет, воспитанный Шлиффеном, Мольтке, Гиндебургом, нация, сплачиваемая около десяти лет изуверским учением, глубоко знающим порочные струны души человеческой... Если мы победим, – а мы обязаны победить, – это будет слава только НАШЕМУ ВЕЛИКОМУ РУССКОМУ НАРОДУ...

23 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Вчера нашими войсками после многодневных ожесточенных боев оставлен Киев.

Сдан седой дедуган Киев. Кровью обливается сердце. Неужели в Киев, на его древние улицы, видевшие великих мужей Украины, ступили ноги немцев?

Через Золотые ворота Богдана вливаются полчища гуннов.

Вероятно, взорваны и днепровская военная флотилия, и красавец мост, и арсенал.

Киев в руках немцев! После двадцати лет советской власти, после крови Щорса, Боженко и миллионов свободных украинцев. Тяжело! Не верится! Сердце закипает горечью и злобой.

Вчера я видел Костикова12 и Третьякова13. Их приветствовал красноречивый актер с лицом ужасным, как кошмар. Им читала рассказ Горького о матери актриса Бирман, им играл Яков Флиер, им играл на аккордеоне Гринвальд. Их слушали два человека, красивых и благородных, с крепкими мускулами и светлыми головами – Костиков и Третьяков. Они сказали по нескольку слов, но это были слова мужчин, оторванных от ручек пулеметов при приближении психической атаки. Третьяков говорил о ликвидации «выпадов». Выпады! Его мучает то, что чувствуется нами. Выпады материалов, полуфабрикатов, нужных ему как директору самолетного завода.

Сдача Криворожья, Запорожья, Днепропетровска, Кременчуга и т. п.-это выпад заводов-смежников. Это подрубание корней у куста, питающего завод.

Я понял его и понял его переживания.

Костиков думал о новом оружии. Он стоял перед народом искусства как богатый человек, окруженный родственниками, которым он может бросить любую подачку... «Когда я включал радио и слышал музыку, я отдыхал, и мозг мой становился на место. Вы помогали мне тоже... вы мои соавторы».

У Костикова на груди блестела Золотая Звезда Героя Труда, орден Ленина играл золотыми краями, Красная звезда и медаль за двадцатилетие Красной Армии. Я смотрел на его красивое лицо, на лоб, покрытый мелкими, вздувающимися при волнении жилками, на его выцветшую гимнастерку и медную звезду на поясе и видел перед собой солдата, которых тысячи, которые спасут Россию или погибнут.

Люди, сидевшие в зале, смотрели на него как на мессию. Они пришли, чтобы послушать человека, давшего еще одно оружие для их спасения. Они бешено аплодировали ему, видя в нем спасителя. Но я видел и другие огоньки в их глазах. Если он не спасет, они первые уничтожат его, изобьют камнями.

Но потом я посмотрел на него внимательно и увидел одну только мысль – дать победу своей Родине.

Жилки вздулись на его лбу, он думал, рассеянно слушал, был скромен, величествен... мысли его были далеко... Его оторвали от дела, и он стал скучать и искать выхода, куда уйти. Но начался концерт, и правила приличия потребовали остаться. Он слушал отвратительный голос солиста ГАБТ, резкие крики Бирман, и усталость опустилась на его лицо. Вряд ли это помогало ему работать. Потом пришли веселые номера оперетки (Лебедева, Качалов), балетная пара полинезийцев, и Костиков захлопал и заулыбался. Он начал отдыхать. Началось великое действие искусства. И я понял всю нелепость нашей художественной пропаганды. Мы всячески напичкиваем людей тяжелой, угнетающей дух пропагандой, а мы должны веселить дух, а утяжелиться он сумеет сражениями, делами этого сурового времени...

Ленинград находится в смертельной опасности. Он окружен сильными армиями Гитлера. Ленинград защищается отчаянно. Не знаю, что спасет Ленинград. Не ожидает ли его судьба Киева?

Сдача Ленинграда – еще один удар по сплочению народа, удар по мощи моральной и материальной нашего государства.

Нельзя сдавать Ленинград, а следовательно, и Балтийский флот, а следовательно, и Кронштадт...

Этого никогда не простит нам история... никогда...

24 СЕНТЯБРЯ 1941 года

Сегодня на Можайском шоссе нас обогнала машина, специально вымазанная грязью по самую крышу. За рулем сидел человек в черных очках и меховой летной безрукавке.

– Кошиц! 14 – воскликнул я. – Это Димка!

Кошиц специально обогнал меня, чтобы я узнал его и где-то приостановился. Мы обошли его, поприветствовали и задержались возле контрольно-пропускного пункта, что у Немчиновки.

Мы выскочили с Верочкой из машины и пошли к нему.

– Куда, Дима?

– На войнишку, Аркадий, – сказал мне он, – а это товарищи тоже со мной на войнишку.

Позади сидели два артиллерийских подполковника в «мирных» петлицах.

– Счастливого пути, Дима, – сказали мы, – возвращайся целым.

– Вернусь, – сказал Димка, – до свидания, Аркаша. Прости, что не сумел попасть на премьеру.

Мы расстались на Можайке. Грязная машина Кошица покатила вправо – на войну, мы – прямо по Минскому до Переделкино. У переезда Димка помахал мне рукой в кожаной авиационной краге. Я еще раз оглянулся, но Димкина «эмка» перекачнулась через горбатину железнодорожного переезда и скрылась за соснами. Подполковник Кошиц, офицер Красной армии, имеющий певицу-сестру, эмигрировавшую в Америку, помчался на войнишку, очевидно, организовывать планерные авиадесанты.

Утром я зарегистрировался для Всеобуча и уехал смотреть фильмы «Крылатое племя» и «Оборона Одессы». Грозные дни Одессы тронули меня до слез. Это обреченный героический Мадрид. Мальчик с мешком песка на баррикаде. Мостовые, разламываемые ломами! Тяжело, товарищи, даже не фронтовику, даже 24.IX.1941 года...

1 ОКТЯБРЯ 1941 года

Тройственная конференция работает уже второй день. Сталин принимал лорда Бивербрука и Гарримана два раза, беседовал. Немцы пишут, что союзники приехали в Москву, чтобы оказать теоретическую помощь. Лозовский опровергает это, говорит о разрушительной для немцев силе этой «теоретической помощи». В Америке, Германии и Италии пишут о мире, вернее, о возможностях мира между Германией и СССР. Вероятно, это наша работа, чтобы надавить на психологию наших союзников замедленного действия.

Сегодня опубликовано сообщение о падении Полтавы.

Враг начинает стучаться в ворота Харькова!

Ночью стреляли немного. Мы видели в метро Белорусского вокзала давку женщин и детей во время стрельбы. Ужасно... Стрельба вскоре прекратилась. Но сколько было криков, детского плача, стонов...

Одесса и Питер держатся...

Думаем пойти посмотреть Галину Уланову в зале им. Чайковского.

Вчера несколько фашистов напали на Москву неожиданно, даже без объявления тревоги. «Апельсины» сбросили в районе МОГЭСа, в электростанцию не попало, но вокруг побило людей, и, главное, много детей. Бомба упала также в Клементовском, на Полянке и т.п. Горела какая-то древняя церковь, которую тушила пожарная команда. Вот такие дела произошли вслед за выступлением Галины Улановой. Атака с воздуха прошла рано, около девяти чесов. Вероятно, немцы бросают на Москву какие-то новые высотно-скоростные бомбардировщики.

6 ОКТЯБРЯ 1941 года

Сегодня, примерно к часу, значительно похолодало и в воздухе начала летать крупная моль. Итак, с первым снегом одна тысяча девятьсот сорок первого года. Первый снег ударить сможет и по фашистам, но плохо будет и нам. Идет кампания «зимней помощи». Хотя она у нас не так называется. Сдача теплого для армии идет под знаком, конечно, принудительным. Почему? Теплых вещей нужно много, но их страна не имеет. Уже двадцать лет шерсть почти не выпускалась на внутренние рынки. Люди ходили в крайнем случае в бумазее, шелках, хлопчатке. Для армии нужны меха, шерстяные носки, меховые шапки-ушанки, теплые безрукавки, валенки, полушубки. Но этого нет. Сдают всякую рванину, но и той мало. Покупают байковые одеяла, шьют из них безрукавки, штаны и т. п. Гитлер тоже собирает теплые вещи и внутри страны, и вне ее, в районах оккупации. В первую очередь ограблена классическая страна шерстяных вещей – Норвегия. Там он, конечно, поживился, и у его солдат, действующих на русском фронте, не будет «холодной» задница. В этом уж трудно сомневаться.

На широкой магистрали Садового кольца, в начале шоссе на Можайск и Минск, выстроены зенитные крупнокалиберные орудия в темно-зеленых брезентах-чехлах. Грузовики со снарядами. Расчеты, в шинелях, с фляжками, в касках, выстраиваются возле грузовиков. Их проверяют, обходя, сержанты. Подъезжает еще много грузовиков с коричневыми плоскими ящиками зенитных снарядов. Колонна, очевидно, идет на фронт. Вообще, все формирования теперь проходят на Садовом кольце. Отсюда автоколонны, прикрытые хвоей, катят на поля сражений, которые очень недалеки, если писатели-фронтовики могут приезжать в Москву при получении насморка.

Что представляет из себя Москва на третий месяц сражений? Прежде всего, она вся камуфлирована. Главные здания выкрашены разноцветными полосами, дающими провалы светотени при аэрофотосъемке. Магазины и общественные места, помещающиеся в первых этажах, повсеместно завалены мешками с песком, конечно снаружи. Сахарного песка становится все меньше и меньше. По карточке полагается, кажется, 400 граммов, но выдают в три приема. Сахар становится предметом спекуляции, его продают по 20 рублей. До войны он был 5 рублей. Цены выросли на 400%. Мясо на рынке 36 рублей, масла совсем нет. По карточкам получают служащие 200 гр., иждивенцы 100 гр. В месяц. Магазины становятся все пустее и пустее. Горит Украина, основной поставщик питания, а дороги к югу на простреле и загружены перевозками. Москва отправляет миллионы посылок эвакуированным. Посылают теплые вещи, но кое-какие хитрецы умеют выслать и сладкое. Особенно хорошо идут по снабжению посылками Урал и Волга. Туда еще свободней и послать, и поехать. Но вероятно, там предвидится плохая зима. Очень худо с продуктами и топливом. Дров пока нет. Обещают начать отопление жилых домов с 15 декабря. Бензин для частных машин не дают совсем, за редким исключением. Бензин на рынке стоит на 100% дороже. В городе никто не покупает люстр, настольных ламп, инструментов (музыкальных), мебели. Все, что идет на украшение жизни, никого не интересует. Большой ажиотаж вокруг выпивки. Началось пьянство. Достать трудно. Это усиливает жажду даже у непьющих.

Театры работают по воскресеньям с часу дня и с 5 часов или с 6.30. Большинство обслуживает армию, но в театры легкого жанра большой наплыв желающих. К примеру, мы с Верочкой не могли достать билеты на «Сильву». Звонили несколько раз. Нельзя. «Переаншлаг», – сказал грубым голосом администратор. В кино-технические фильмы по ПВО, по Всеобучу, по штыковому бою. Учат, как тушить зажигалки, как уберечься от ОВ, как оказать первую помощь газоотравленному и раненому. Выходят киносборники «Победа за нами». Вышло уже пять номеров. Последний номер удачный. Показана противовоздушная оборона Лондона и Москвы, разгром немцев под Ельней, оборона Одессы. В кино ходят толпами. Иногда там захватывает тревога – тогда зрители сидят до утра в киноубежище. Продолжается время пребывания с любимой девушкой.

Настроение у народа не весьма хорошее. Наружно почти ничего не заметно. Поругивают недостатки нашей организации. Говорят, что на Юго-Западном фронте сменено руководство. На фронт отправился сам Тимошенко. Ворошилов снимался с англо-американской делегацией почему-то в обыкновенном френче, без маршальских звезд и регалий.

Бои идут на всем фронте.

Харьков держится... Кое-где имеются местные успехи. На фронте появились истребительные английские части. Конечно, их мало, но моральное значение велико. Ежедневно – упоминание в сводках и очерках об англичанах.

На улицах падает снег, мокро и грустно.

7 ОКТЯБРЯ 1941 года

Сегодня получено сообщение о взятии Орла. Город Орел взят опять-таки при помощи парашютного десанта. Немцы стремительно двигаются на юге, прорезая наши армии своими огненными клещами. Маневр и разведка против беспомощности маневрирования и совершенной потери слуха и зрения.

Под Ленинградом стало лучше. Якобы взят нами снова Кингисепп, отбиты Новый Петергоф и Царское село. Шесть танков «КВ» (Клим Ворошилов), посланных для атаки по Петергофу, сделали чудеса. Они прошли своими полутораметровыми гусеницами и стотридцатитонным весом по пехоте, столовым, окопам, огневым точкам и выдавили немцев, как блох. На гусеницах привезли куски мяса, волосы, борщ, котелки и т. п. Танки сделали путиловцы. Но мало, очень мало танков делаем мы... Нет брони... все упирается в недостаток электричества. Днепрогэса нет, Волховской гидроэлектростанции нет. Броня требует очень много электричества. Эвакуированные заводы уперлись в недостаток энергии. Полевые станции много ли дадут!

Перерезана дорога на юг, идущая через Орел-Курск-Харьков. Дорога через Воронеж простреливается все время. Очень тоскливое настроение. Если пал Орел, нелепо и неожиданно, то такую же участь могут наследовать и Москва, так же как Харьков, Курск, Воронеж и Саратов. Голова идет кругом. Чувствуешь свою полную беспомощность в решении всех этих проклятых проблем войны.

– Учитесь метать гранаты!

Все люди должны научиться метать гранаты. Следовательно, германскому оружию и организованной военной силе противопоставляется оружие буров или испанских патриотов зари девятнадцатого века.

– Учитесь метать гранаты!

– Как вооруженному отбиться от вооруженного?

8 ОКТЯБРЯ 1941 года

Тучи сгущаются. Над Москвой нависла суровая опасность. Немцы прорываются к Москве. Гитлер в своей речи сказал, что отдал приказ своим вооруженным силам в течение октября покончить с Москвой и большевизмом. Генеральное наступление Гитлера против Москвы началось 5-го. Уже бои идут на вязьминском и орловском направлениях. Немцы бросают воздушные десанты почти вокруг Москвы. Настроение всех кругов чрезвычайно подавленное. Сегодня отдано распоряжение о дополнительной эвакуации из Москвы женщин и детей.

В нашем Союзе все подавлены, шушукаются, собираются тикать в Ташкент и т. п. Никто не хочет защищать. Стыдно! Стало холодно. Колонны идут на фронт с замерзшими красноармейцами. Редко кто имеет плащ-палатки. Все скрючились. Приезжающие из провинции говорят о плохих настроениях крестьянства. Я думал, что эти настроения характеризуют только Подмосковье...

Как бы то ни было, враг стучится в ворота Москвы. На наших глазах разыгрывается величайшая историческая трагедия великого, фактически беспомощного народа. Хочется верить и верить в счастливый исход. Так тяжела была жизнь. Так трудно приходилось карабкаться по ней, и вот даже неуверенное это должно погибнуть. И винить даже некого сейчас... Надо сражаться. Очевидно, не только пером: «Учитесь метать гранаты!»

9 ОКТЯБРЯ 1941 года

Германское командование умно повело наступление. Пали Брянск, Вязьма и т. п. Линия наших войск, оказывается, не могла противостоять концентрированному удару германского командования. Москва спешно эвакуируется. Сегодня принято решение эвакуировать заводы. Заводы становятся на колеса под мокрым, снежным небом России. Заводы, на которых кровь детей России. Величайшие труды нации фактически вывозятся на свалку. Уже ползут по шоссе грузовики со станками. Но это разве выход? Если сейчас снять на колеса авиазаводы, значит, недодать фронту 2000 самолетов в месяц. А кто нам даст эти самолеты? Наши неудачные союзники? Панферов говорит, что имеются армии на Волге и Урале. Но почему они не вводятся в сражения в этот кульминационный период германского удара? Неужели повторяется французский вариант, когда правительство держало в тылу орудия и танки и армия погибла под ударом германского военного кулака?

Настроение всех кругов, вплоть до военных, ужасное. Фактически мы стоим перед опасностью падения моей России, падения государственности. Львиный кусок моей Родины уже оторван от нас. Что будет дальше? Я не надеюсь, конечно, дожить до счастливого исхода. По всей вероятности, 1941 год, который я так настойчиво повторяю в своих «поденниках», обнаружит во рвах истории, трагической истории, мой хладный труп. Совершается величайшая несправедливость. Великий народ, подавленный бездарностями, погибает на полях сражений как храбрый, но безоружный гладиатор. Сеть против меча не удалась. Трезубец сломан...

Мы можем с величайшей тревогой и горечью констатировать эту трагедию. Да будет что будет... Холодно, мерзко... Туманное небо, из которого вот-вот вынырнут германские бомбовозы...

13 ОКТЯБРЯ 1941 года

Я живу во дворе Союза писателей. Естественно, что развитие событий в нашем Союзе проходят на моих глазах. Я осматривал автомобиль, оставленный возле кустов увядшей сирени. В Союз вбежали какие-то бледные, перепуганные люди.

Из Союза выбежал Корней Чуковский. Он был бледен и растерян. Подбежал ко мне, сунул холодную и мягкую ладонь, что-то сказал и побежал в каменные воротца, ведущие к клубу. Я осмотрел бензобак, проверил масло, посмотрел на загрязненный мотор, почистил его куском тряпки и, закрыв капот, отправился в свою квартиру. Было уже около часа, и мне хотелось есть. Мы пошли с Верочкой в клуб и здесь из второстепенных источников узнали, что Союз эвакуируется в Казань и что членам Союза выдают с утра эваколистки. Говорили, что будет отправлено два эшелона – один из них в Ташкент, с престарелыми и больными, а работающая группа отправится в Казань, где будет отделение Союза, вернее, центральное его правление.

Наскоро позавтракав, я отправился в Союз. Там было полное столпотворение. Коридоры этого богоугодного заведения были переполнены жужжащими людьми. У всех были перекошены лица и страшный испуг. Конечно, носились самые невыразимые слухи о разгроме нашей армии, о взятии Можайска и Серпухова, о речи Гитлера и т. п. Тогда я еще раз понял ужас обоза. Как ужасно находиться в обозе войны! Сколько раз впоследствии я обвинял себя в этом! Такова, видно, судьба, или кысымат, как сказал бы покойный Лавр.

Меня встретил Абрамов. Я знал его как спокойного и приветливого бывшего редактора «Мосфильма».

– Вы куда? – спросил он тоном заговорщика, знающего немного больше своего коллеги.

– Что «куда»? – спросил я.

– Эвакуируетесь.

– Мне сказали посторонние люди, что работающая группа писателей едет в Казань.

– Не совершайте глупости, – сказал он мне, – поезжайте в Ташкент. Во-первых, тепло, во-вторых, лучше с продовольствием, в-третьих, там все киноорганизации. Сейчас же несколько тысяч аванса и т. п.

По правде сказать, я в то время не послушал голоса этого благоразумного джентльмена в сером теплом пальто из львовского драпа. Я был наивен и свысока настроен ко всем этим людям, жужжащим в коридорах, как провода перегруженной телеграфной сети.

Я пошел дальше. Возле секретарей, бледных и потных, толпились люди и получали документы. Шум стоял глуше. Можно было слышать заискивающие голоса некоторых субъектов, ищущих норы в этом смутном деле, плаксивые голоса женщин и т. д. Карцев широко подмахивал документы и встретил меня с приветливой улыбкой.

– Не волнуйся, Аркаша, – сказал он, – получай документ, но только помни: нужно согласовать с военкоматом.

– Я не военнообязанный, – сказал я.

– Тем лучше. Получай документ.

Меня встретил встревоженный Федор Кравченко, или бывший украинский поэт-сатирик Теодор Орисио. Он не был формально «в членах нашей семьи», но писал книги и пасквили на гитлеризм. К тому же у него жена еврейка. Я понял его тревоги, мало относящиеся к патриотизму, и походатайствовал о том, чтобы его также эвакуировали. Не знаю, приносит ли он мне сейчас те же благодарности, которые он приносил в Союзе. Пожалуй, я ему устроил неприятную сделку, вырвав из нашей Москвы.

Я столкнулся с Перец Маркишем. Он был эпически приподнят, по обыкновению, и старался спрятать свой страх за абсолютно достоверные факты, вынуждающие его также покинуть столицу.

– Надо выезжать, Первенцев, – сказал он, взяв меня за борт пальто, – Сталин приказал вывезти весь Союз, всех писателей. В Киеве немцы вырезали всю интеллигенцию. Всякий, кто как-либо носил в себе фермент интеллигента, – вырезан.

Конечно, каждому, кому повторят три раза слово «вырезать», поймет, что это слово мясника относится непосредственно к нему, проймет холод ниже позвоночника. Уверения Переца Маркиша были первым камнем, брошенным в мое спокойствие.

Я не мог немедленно выезжать из Москвы. В кармане у меня было не больше ста рублей денег, и я знал, что значит при нашей системе «взаимопомощи» выехать в чужие края без копейки денег.

Эшелон Союза должен был отбыть на Казань в 8 часов утра 14 октября. Я не смог выехать с этим эшелоном. Я попросил Карцева, чтобы он спросил Фадеева, могу ли я рассчитывать выехать на три дня позже. Карцев пришел от Фадеева и Хвалебной (секретаря Союза) и сказал мне, что Фадеев и Хвалебная разрешили мне выехать позже и дали обещание вывезти меня в любую минуту опасности. Позже это подтвердил и Афиногенов, который сказал мне, что все в порядке и я значусь в особом списке писателей, которых вывезут в любую минуту и не допустят остаться на съедение врагу.

14 октября стреляли днем. По улице носились бумажки и черная метель. В каждом доме сгорали советские документы и архивы. После я видел эту черную бумажную метель в Горьком. Так начинают покидать города в эти классовые пунические войны!

Я выехал в госпиталь к Софронову. Он просил вывезти его. Я обещал ему это... Рано поутру пробежал по обмерзшему асфальту Алымов с портфелем. Он спешил на поезд. Он был должен мне денег. Пробормотав что-то невнятное, скрылся. Люди уходили как тени.

В это время я видел, что моя Родина в опасности, что ей тяжело, что кто-то хочет спасти ее. Пусть он спасает одновременно свою власть, но зачем ему, старому человеку, эта власть? Единственный человек, спасающий Россию, был, и я пока верил ему. Я осуждал его, что столько лет рассылалось слишком много лживых обещаний о войне на чужой территории, о троекратном сокрушительном ударе, о непобедимости Красной Армии...

Я знал, что силы, напавшие на нашу Родину, были неизмеримо высоки и сокрушительны, что ничего стыдного не было в том, что наши армии отходили, – но надо было сказать об этом сильным и правдивым голосом. Не могли же мы бороться победоносно против всей Европы, объединенной под утилитарным и разумно-военным руководством Германии.

Короче говоря, всем этим философским вопросам время после войны. Тогда разберемся и побеседуем. Но сейчас... Союз требовал эвакуации, так якобы распорядился Сталин. Оставаться в Москве – нарушить указание высшего нашего руководства, которому мы обязаны были подчиняться. Если Родина не нашла нужным бросить на войну такие-то кадры писателей – очевидно, она надеется, что их мозг понадобится для другого.

Москва уплывала из-под ног моих, как палуба отходящего от берега корабля. Я ходил по улицам настороженной столицы, вдыхал ее прогорклый осенний запах и знал, что скоро настанет минута расставания...

Снова стреляли. По улицам от фронта двигалась тяжелая артиллерия. Везли огромные орудия. Прислуга, в касках, с коркой земли на лицах, отходила, вероятно, на другие позиции. Я взял пикап и поехал на дачу. В глинистых окопах под промозглым дождем лежали люди в черных обмотках и тяжелых ботинках. Люди были вооружены трехлинейными винтовками, обращенными в сторону Минска, на головах их были пилотки. Некоторые отвернули пилотки и подняли воротники шинелей. Только у контрольно-пропускного пункта я видел автоматическое оружие и полуавтоматические винтовки.

Мы ехали по мокрому шоссе к своему Переделкино. Пруд закис, позеленел. Стояли все те же витые толстые ветлы у шлюза, журчала вода, глубокий овраг просекал землю и терялся у дач Сейфуллиной и Афиногенова. В лесу стояли грузовики, рации и автобусы. У костров грелись измученные солдаты. При расспросе оказались из строительных полков, бежавших из-под Вязьмы и Медыни. Они грели грязные, заскорузлые руки у костра из сырого ельника и просили махорки. Страна махорки и табаков, Россия, ты вечно нуждаешься в этом скромном продукте!

Мы въехали в нашу запущенную дачу.

Мы заходим в комнаты, и все напоминает о прошлом, недалеком и радостном.

Здесь мы впервые узнали о нападении Германии. Сюда прибежал бледный Нилин, сюда пришли Либединский, Панферов, Ильенков.

Мы обдираем комнаты и выносим все на пикап. По шоссе идут красноармейцы. Они заняли уже часть дач. Я оставляю им всю мебель и выношу только то, что нужно, что напоминает мне о прежнем уюте, о тепле домашнего очага, о семье. Я разжигаю печь, и туда, в это огненное жерло, летят рукописи, Вовочкины детские тетрадки, которые я собирал начиная с первого класса. Я смотрю на них, перелистываю, вижу каракули его, отметки «пос.», «хор.», «отл.» и бросаю в печь. Я беру только две-три тетрадки. Пусть это будет память о далеком сыне... Черная метель несется над Переделкином. Совершается великая трагедия и здесь, в тиши подмосковных лесов... Я обхожу последний раз наше жилище, сажусь в пикап и хлопаю зеленой дверью. Стой! Надо закрыть ворота. Я беру засов, закрываю ворота и, бросив последний взгляд на дом, уезжаю... Прощай, может быть, навсегда...

По шоссе везут раненых. Санитарные автобусы побиты пулями и помяты. Шоферы измучены, глаза горят, щетина на щеках и сильные, трудолюбивые руки на черных кругах рулей... На фронт идут автомашины с пехотой. Ветер хлещет по красноармейцам. Они сидят в пилотках и шинелях, накрывшись плащ-палатками. Ветер лепит палатки, и видны контуры этого пока еще живого тела, обреченного на смерть. Я смотрю на них. Наши родные, русские, курносые... У некоторых трагические складки у рта, у многих смущенная улыбка непонимания. Я видел, что это несется в бой отважное и храброе войско. Неслись на механических лошадиных силах люди, уже понявшие ужас предстоящего...

Вскоре на весь мир поплывут сводки и направления, обагренные великой русской кровью: Малоярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Дорохово. Люди, умирающие под гусеницами танков. Люди, задержавшие поток механизированной Европы.

Вечером к нам пришел Панферов. Он был одет в военную форму, так как работал корреспондентом в «Красной звезде». Звание его равнялось двум шпалам и звездочке комиссара на рукаве. Семья Панферова пока оставалась в Москве. Машина его ремонтировалась тут же, недалеко, во дворе клуба, в нашем гараже. Сам Панферов был связан службой и поэтому всецело находился в распоряжении газеты, но семью решил отправить в Куйбышев или Вольск, к себе на родину.

Федор Иванович понимал сущность надвигающихся событий и поэтому торопил с эвакуацией семей. Был он по-прежнему молчалив, хмур и затаен внутри себя. Изредка прорывались горестно-тревожные нотки. Это был русский человек, болеющий за судьбы своей родины, болеющий за свое партийное дело, которое хотя и выходило для него всегда боком. Я с удовольствием говорил с этим, нашим человеком, и нас объединяло это все объединяющее понятие «Россия». Россия, которая находилась в опасности. Часто говорил он: «Я верю Сталину. Сталин все же никогда не обманывал».

На улице стреляли зенитные орудия. Мы знали эту нервную, постоянную стрельбу, прощупывающую облака, рвано бегущие над столицей. Выстрелы только изредка приподнимали наши брови, и только. каждый в душе все же трусил от случайного взрыва, но наружно все крепились и старались казаться храбрецами.

В воздухе пахло грозой. Начал падать мокрый, липкий снег. Снег уложил улицы мокрым одеялом, и прохожие оставляли на снегу черные следы подошв. Огни разрывов ожерельем висли в воздухе, кое-где теряясь за сизыми, быстро текущими облаками. Я возвратился в дом. Горела печь, торф накалился, как антрацит, и мне почему-то вспомнилось, что немцы подошли к Донбассу и где- то в этой липкой осенней ночи взрываются знаменитые шахты, домны, в воздух летит труд черных людей черного сердца России...

Ждали... И это ожидание увенчалось успехом. Зазвонил телефон. Я подошел. Нервным голосом говорил Сережа.

– Ты, Аркадий?

– Я, Сережа.

– Слушай радио. Надо немедленно выезжать из Москвы. Будет объявлено по радио-направления, дороги, по которым можно будет выскочить из Москвы.

– Что это? Катастрофа?

– Сам понимай... Если можешь, немедленно выезжай. Советую Горький. Можно на Рязань. Но на Рязань не советую... хуже...

– Близко немцы?

– Я думаю. Жди моего приезда.

Я повесил трубку. По выражению моего лица все поняли, что дело плохо. Я вызвал в кабинет Панферова и передал ему наш разговор, только что происшедший. Панферов сдержанно выслушал меня и сжал губы.

– Как твое мнение, Федор Иванович?

– Произошло самое страшное, что можно было ждать. Мы сдаем Москву без боя. Надо узнать еще... проверить...

Он позвонил в «Красную звезду». Оттуда ответили, чтобы он немедленно приезжал с чемоданчиком. Он спросил насчет семьи. Ответ был замедлен, но потом разрешили приехать с семьей. Но голос был неуверенный, и Панферов сказал мне: «Неужели придется бросать семью?»

Мы оделись и пошли в Союз. Кирпотин расхаживал по кабинету. Он был бледен и испуган. В других комнатах по-прежнему толпился народ, шел торг «Ташкент-Казань», гудели голоса.

– Какие новости? – спросили мы у Кирпотина.

– Звонил Фадеев. Он сказал, чтобы писатели выезжали кто как может. Надежды на эшелон нет...

– Где Фадеев?

– Я пробовал с ним связаться. Его уже нигде нет...

– Где Хвалебная?

– Ее нет...

– Они уже сбежали?

– Вероятно.

Панферов, стиснув зубы, позвонил в газету. Уже ни один телефон не работал. Звонили в ЦК партии. Ни один телефон не отвечал. Только телефонистки станций и коммутаторов, несмотря на грядущую опасность, оставались на местах. Они не имели собственных или государственных автомобилей. Они не имели права покинуть посты. Только важные лица сбежали.

– Что же делать? – спросили мы Кирпотина.

Кирпотин развел руками. И мы поняли его безнадежную беспомощность.

Мы вышли во двор. Все тот же мокрый снег лежал на асфальте. Панферов пошел поторопить своих шоферов, чтобы скорее сделали машину. Я прошел к рядом расположенному британскому посольству. Подъезжали машины, и в них поспешно бросали чемоданы, узлы, сажали собак и т. п. Несколько чекистов помогали забрасывать в машины вещи. Коридор был освещен. Я видел нескольких англичан в гражданском и нескольких воздушных офицеров, застегивающих свои шинели. Вид их был бледен и движения торопливы... Машины миссии отходили без клаксонов и излишнего шума. Липы теряли последние, мертвые листья, падающие на мокрый снег.

Ночью приехал Сережа. Он сказал, что передано по закрытому проводу постановление Совнаркома о том, что город объявляется открытым, что предложено рассчитать рабочих авиазаводов, выделить надежный актив, подложить под заводы мины и ждать сигнала. Все оборонные предприятия решили взорвать. Сережа сидел бледный, в руках он держал авиационные часы со светящимся циферблатом.

– Что ты думаешь делать?

– Оставаться в Москве. Я не могу взрывать заводы. Все сделано на моих глазах. Я не могу взрывать. – в голосе его были страшная тоска и непонимание.

Пересыхало горло от волнения. Неужели так бездарно падет столица нашего государства? Неужели через пару часов раздадутся взрывы и в воздух взлетят авиазаводы номер 1, 39, 22, завод Сталина, «Динамо», «Шарикоподшипник», мясокомбинат, Дербеневский химзавод, тэцы, электростанции и... метро. Да, под метро также были подложены мины, и метрополитен Москвы должен быть взорван руками людей, создавших его. Неужели 600 миллионов за километр проходки погибнут и в эти своды хлынут разжиженные юрские глины? Сердце холодело от ужаса надвигающейся катастрофы.

Рушилось все. И где-то по холодным дорогам Подмосковья катили танковые дивизии иноземных пришельцев. Немцы в Москве! Гитлер принимает парад победоносных войск, взявших сердце России. Гитлер на мавзолее, рядом с ним Браухич, Гудериан, Бломберг и другие маршалы его зловещей славы!

Сердце начинало седеть, и я говорил с Сергеем о том, что, раз так, нужно уходить и продолжать борьбу, я обращался к его сердцу и говорил о наших оставленных семьях... Он встал и ушел...

Ночью немцы не были в городе. Но этой ночью весь партийный актив и все власти позорно оставили город... Позор истории падет на головы предателей и паникеров. После будут расстреляны Ревякин16 и группа директоров предприятий, но главные виновники паники будут только судьями, а не ответчиками. В руках правительства было радио. Неужели не нашелся спокойный единственный голос, который сказал бы населению: «Город надо защищать»? Кто бы отказался от выполнения своих гражданских прав!

Этот голос летел на «паккарде» по шоссе Энтузиастов, спасая свою шкуру, по шоссе, по которому когда-то брели вдохновенные колодники...

В ночь под 16 октября город Москва был накануне падения. Если бы немцы знали, что происходит в Москве, они бы 16 октября взяли город десантом в 500 человек.

И в это время сражались мужественные солдаты моей Родины. Никто не знает подвига школы Верховного Совета, уничтожившей десант в 6000 человек в районе Клин-Подсолнечная. Никто не знает подвигов этой школы, этих трех батальонов будущих лейтенантов, бросившихся против врага, форсировавшего Оку у Серпухова. Я видел бойцов этих батальонов, спасших город, с руками, пухлыми, как вата. Руки отмерзли и вспухли, ибо стрельба из автоматического оружия, которым они вооружены, невозможна в перчатках или варежках. Три батальона бескорыстных юнкеров остановили на двух направлениях прорыв немцев, так же как на Нарве остановила их танковая бригада, получившая наименование гвардейской. Но сколько осталось в живых из этих гвардейцев? Кровь их спасла Москву.

16 октября брошенный город грабился. Я видел, как грабили фабрику «Большевик» и дорога была усеяна печеньем, я слышал, как грабили мясокомбинат им. Микояна. Сотни тысяч распущенных рабочих, нередко оставленных без копейки денег сбежавшими директорами своими, сотни тысяч жен рабочих и их детей, оборванных и нищих, были тем взрывным элементом, который мог уничтожить Москву раньше, чем первый танк противника прорвался бы к заставе. Армия и гарнизон не могли справиться с напором стихийного негодования брошенного на произвол судьбы населения. Дикие инстинкты родились в том самом рабочем классе, который героически построил промышленность огромной Москвы. Рабочий класс вдруг понял, что труд рук его и кровь его детей никому не нужны, брошены, и он вознегодовал и, подожженный умелым факелом врага, готов был вспыхнуть и зажечь Москву пламенем народного восстания... Да, Москва находилась на пути восстания!

И 16 октября ни один голос не призвал народ к порядку. Народ начал разнуздываться. Еще немного, и все было бы кончено...

Часов в двенадцать мы решили выезжать в Горький. Нас решил отвезти Николай Иванович, наш шофер. Мы сели в автомашину, положили минимум вещей, так как пришлось тащить с собой масло и бензин, и выехали по направлению к шоссе Энтузиастов.

Мы с горечью покидали столицу. На глазах у Верочки стояли слезы. Была полная уверенность, что эти улицы и площади мы видим в последний раз.

Я сидел рядом с шофером, надев поверх зимнего пальто с меховым воротником мой клеенчатый плащ, прошедший со мной от Москвы и до Тифлиса в 1938 году. Помню, его обмывали дожди моей родной Кубани, возле станицы Григориполисской, когда мы шли на Покровку. Теперь Кубань была отрезана и далеко. На нее стремительно двигались южные армии немцев, а мы, отъединенные от мамы, от сына, от Надюши, катили все на той же «эмочке» МБ 33-64 по направлению на Нижний Новгород. Верочка грустная сидела позади, заложенная вещами и горючим. Мимо нас проносились серые дома, очереди у магазинов, серые лица рабочих предместья, в большинстве женщин, мы слышали нелестные отзывы о себе, на нас смотрели как на беглецов, и в сердце нашем вряд ли оставались более теплые чувства к самим себе. Стреляли отдаленно. Где-то над тучами бродил немецкий самолет. Орудийной канонады, близости фронта не чувствовалось. Мы миновали Калужскую площадь и выехали на шоссе Энтузиастов. Позади нас, не обгоняя, шел правительственный «паккард» с синими стеклами. Мы видели генерала, сидящего рядом с шофером. Зад машины был забит чемоданами и узлами. Это был тоже один из отставших беглецов, не сумевший выбраться ночью. Я оглянулся назад. Верочка посмотрела и ободряюще улыбнулась мне. В руках она, не замечая того, держала свой коричневый пиджачок от теплого костюма, который ей очень нравился. Поверх вещей лежали подаренные мне Сергеем волчьи унты, которые я решил надеть, отъехав за московские заставы. Было уже морозно и кристально прохладно. Вот и последние домики за мостом, круглые башни завода «Компрессор», Мясокомбинат им. Микояна.

На обочине стояла большая колонна с вещами и чекистами. Они чего-то ждали, ходили возле машин, разминая ноги в блестящих сапогах. Колонна тоже была нацелена на Горький, но почему она остановилась, было неизвестно. Правда, тогда я не придал этому значения. Может быть, здесь, на выезде, формировалась эта колонна и первый эшелон машин поджидал остальных?

– Прощай, Москва! – сказал я с грустью.

На душе было тускло. Бегство из Москвы. Как это было ужасно и не походило на те героические подвиги во имя родины, которые мы всегда воспитывали у себя и у других. Почему я бегу? Мне приказали. Мне сказали, что есть решение правительства, что лично Сталин приказал спасти интеллигенцию, и писателей в том числе. До меня бежали все... Я был последний из тех, кто покидал город. Мог ли я остаться в Москве? По-моему, мог. Почему же я кинулся в Горький? Дисциплина и стихийное чувство паники? Но я не был панически настроен. Если бы мне дали сию минуту автомат, я бы остался в Москве и оборонял ее. Но 16 октября не было никаких разговоров об обороне. Город был брошен, все бежали. Никто еще не знал, что получится история оставленного Вердена и группы французов-смельчаков, доказавших возможность обороны этой крепости и, следовательно, спасения Парижа. Позже, может быть, будет другое толкование московской трагической эпопеи. НО Я УТВЕРЖДАЮ, ЧТО МОСКВА БЫЛА ПАНИЧЕСКИ ОСТАВЛЕНА ВЫСШИМИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ ПАРТИИ, ИЛИ ЖЕ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ БЫЛ СЛЕП И, СИДЯ ЗА КРЕМЛЕВСКОЙ СТЕНОЙ, НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ, ЧТО ДЕЛАЕТСЯ В ГОРОДЕ...

Мое внимание привлекла большая толпа, запрудившая шоссе и обочины. Стояли какие-то машины, валялись чемоданы, узлы. Плакали дети и женщины. Раздавались какие-то крики. Толпа, похожая на раков в мешке в своих однообразных черных демисезонных пальто, копошилась, размахивая руками, и, очевидно, орала.

– Это желающие выехать из Москвы, – сказал я шоферу, – они просятся на проходящие машины. Пожалуй, нам брать некуда, Николай Иванович?

– Машина перегружена, брать некуда, – сказал Николай Иванович.

И вдруг, когда мы попали в сферу толпы, несколько человек бросились на подножки, на крышу, застучали кулаками по стеклам. Так могли проситься только обезумевшие от страха люди. Положение было плохо. Но что делать? Я знал свойства толпы... Я приказал ехать. Но не тут-то было. Я слышал, как под ударами кулаков звездчато треснуло стекло возле Верочки, как рассыпалось и вылетело стекло возле шофера. Потом машину схватили десятки рук и сволокли на обочину, какой-то человек в пальто деми поднял капот и начал рвать электропроводку. Десятки рук потянулись в машину и вытащили Верочку. Я, возмущенный, пытался выйти из машины, но десятки черных, мозолистых кистей потянулись ко мне, чтобы вырвать из кабины. Возле меня мелькнули три красноармейца с пистолетами, автоматами. Я видел круглые диски ППШ возле меня, беспомощно поднятые в воздух. Красноармейцы пытались оттеснить толпу, но ничего не получилось. Толпа кричала, сгрудилась, шумела и приготовилась к расправе.

Я знаю нашу русскую толпу. Эти люди, подогретые соответствующими лозунгами 1917 года, растащили имения, убили помещиков, разрушили транспорт, бросили фронт, убили офицеров, разгромили винные склады... Это повторялась ужасная толпа предместий наших столиц, где наряду с сознательным пролетариатом ютится люмпен-пролетариат, босяки, скрытые эти двадцать лет под фиговым листком профсоюзов и комсомола.

Армия, защищавшая шоссе, была беспомощна. Милиция умыла руки. Я видел, как били и грабили машины, и во мне поднялось огромное чувство власти и ненависти к этой стихии, к проявлению этих гнусных чувств в моем народе, в людях, разговаривающих со мной на одном и том же языке. Я оттолкнул людей, вытащивших меня, и они бросили меня и отступили.

– Что вам нужно? – закричал я. – что вы делаете? Чего вы хотите?

– Убегать! – заорали голоса. – Бросать Москву! Нас бросать? Небось деньги везешь, а нас бросили голодными! Небось директор, сволочь. Ишь, какой воротник!

Я понял их. Эти люди были чем-то обижены, кровно обижены, и на почву этой обиды какие-то наши враги посеяли семя мятежа. «Деньги», «бросили», «голодными», «директор небось». Я посмотрел на их разъяренные, страшные лица, на провалившиеся щеки, на черные, засаленные пальто и рваные башмаки и вдруг увидел страшную пропасть, разъединявшую нас, сегодняшних бар, и этих пролетариев. Они видели во мне барина, лучше жившего во времена трагического напряжения сил при всех невзгодах пятилеток и сейчас позорно бросающего их на произвол судьбы. Мне стало страшно и стыдно.

– Я писатель Первенцев! – крикнул я.-я знаю, что такое страдания и мужество! Я знаю революцию! Кем вы обижены?

– Директора наших заводов украли наши деньги и убежали! – закричали кругом. – Ты будешь оправдывать их?

– Я не оправдываю их. Директора предприятий, бросившие вас и ограбившие вас, – мерзавцы, предатели и трусы. Вы правы... я сам могу убивать этих мерзавцев...

Из толпы протиснулся человек в кепке, с горящими, подозрительными глазами главаря мятежников. Под полушубком у него я разглядел ремешок от нагана.

– Вы писатель Аркадий Первенцев? Слышал... Кочубей... Но я не знаю вас в лицо. Разрешите документы.

Я предъявил ему документы. Он внимательно просмотрел их и сверил мое лицо с изображением на фотографии.

– Почему вы уезжаете из Москвы?

– Мне предложили эвакуироваться. Вот документ...

Он прочитал эваколисток и вернул мне. Но перед этим он прошел через десятки потных, заскорузлых рук. Вожаку еще не доверяли, он не был еще облечен полнотой власти, мятеж только начинался. Вожаки еще не были апробированы толпой.

– Вы военнообязанный?

– Нет. Вот военный билет. Я снят с учета по болезни. У меня пневмоторакс.

Все было проверено. Позади неслись крики, требующие расправы надо мной. Но главарь мятежников сказал, что меня надо отпустить.

– Чья машина?

– Машина моя собственная. Я купил ее на свои деньги. Я пишу книги и мог купить себе автомобиль.

Это заявление решило все. Меня решили отпустить на Горький. Внимание людей было обращено на грабеж и расправу с пассажирами следующих машин. Я видел, как на крышу идущего позади нас «паккарда» тигром бросился какой-то человек и начал прыгать, пытаясь проломить крышу и очутиться внутри машины, но шофер дал газ, человек кубарем свалился под ожесточенные крики толпы, которая, может быть, впервые в истории не рассмеялась при таком смешном падении их сотоварища. В машину полетели булыжники. Один из них выбил стекло и пролетел мимо генерала, который только чуть отклонился назад. Он мчался на Горький и даже не задержался, чтобы привлечь к ответственности виновных. Он спасал свои узлы и шкуру. В этот момент я понял эту толпу. Я был на грани того, чтобы присоединиться к этим людям и направить их злобу в правильное русло уничтожения трусов, мародеров и дезертиров. Но сейчас я был обвиняемый. О, как я был далек от этих людей! Но они подчинились моей воле. Я и Верочка еще говорили с ними, и они решили отпустить нас. Да. Только нас. Писателя и его жену. Перед этим они побили нашу машину, вырвали из рук Верочки пиджак, сперли мои волчьи унты, но и все... Они были великодушны. Мимо меня прошел мрачный гражданин в кепке и сказал, не поднимая глаз:

– Товарищ Первенцев, мы ищем и бьем жидов.

Он сказал это тоном заговорщика-вербовщика. Это был представитель воскресшей «черной сотни». История положительно повторялась. Нас усадили в машину, расчистили нам путь и с криками: «пропустить писателя, мы его знаем» выволокли нас на шоссе и сказали: «Езжайте, простите, что произошло».

По-моему, я слышал такой благородный голос. Я видел, как грабили очередной ЗИС-101. Из него летели носовые платки, десятки пар носков и чулок, десятки пачек папирос. ЗИС увозил жирного человека из каких-то государственных деятелей, его жену в каракулевом саке и с черно-бурой лисой на плечах. Он вывозил целый магазин. Из машины вылетел хлеб и упал на дорогу. Какой-то человек в пальто деми прыгнул к этому хлебу, поднял его и начал уписывать за обе щеки. Так вот они, грабители больших дорог!

Толпа осталась позади. Меня вез бледный шофер. Он страшно трусил. У него были бледные губы, запавшие розовые щеки и неприятно блуждающий взгляд. Шоссе, продутое ветром, лежало черной жирной змеей между белыми, занесенными снегом бровками. Мы были одни на этой черной линии асфальта, убегающей в какую-то бесконечность и пустоту... Я посмотрел на Верочку, и она посмотрела на меня.

– Не опасно ли дальше ехать? – сказал я как будто про себя.

– Опасно, – сказал шофер, придерживая машину, – опасно. Ой как опасно.

У него подрагивала челюсть, хотя он получил медаль «За отвагу» на Халхин-Голе.

– Что делать?

– Надо ехать и защищать Москву, – сказала Верочка с горящими глазами, – мне жалко этих людей, хотя они чуть не убили нас, хотя они похитили мой любимый пиджачок и украли твои унты... их бросили и убежали. Я бы сама защищала Москву, но есть ли у нас оружие? Пусть нам дадут оружие. Я говорила женщинам, окружившим меня, что у меня тоже несчастье, что у меня сын остался на Кубани, что мы разъединены с семьей, что нас бросила организация и заставила ехать самим неизвестно куда...

Шоссе было по-прежнему пустынно. Не с кем было и посоветоваться. На обочине стояли два красноармейца, но у них были странные, недобрые лица. Они провожали нас тем же взглядом, что и повстанцы владимирской заставы. Потом мы увидели милиционера. Он шел по шоссе без оружия и с опущенными плечами. Мы остановили машину и спросили его: «Что делать?» Перед этим я назвал себя, и он, приняв меня за хорошего парня, сказал, что он сам бросил пост и идет домой, что дело, конечно, плохо и что он не сомневается, что там, за Ногинском, будет все хуже и хуже.

– Мне кажется, – сказал я, – что если в Москве, имеющей огромный гарнизон, коменданта, милицию и армию, нас чуть не убили, то дальше нас заколют вилами.

Милиционер был тоже пессимистически настроен и утвердил нас в нашем решении вернуться в Москву.

Мы снова катили к месту происшествия. Толпа расступилась перед нами. В Москву впускали беспрепятственно. Я увидел главарей, вопросительно встретивших нас непонимающими взглядами.

– Еду в Москву, – высунувшись из машины, крикнул я, – будем защищать Москву.

Да. Тогда у меня был порыв возглавить какой-либо участок брошенного на произвол судьбы города и, если придется, разделить судьбу столицы, встретить долю страданий без хныканий и как полагается солдату. Верочка была счастлива нашему возвращению. Мы снова катили по родным мостовым Москвы, снова очереди, девушки, исправляющие шоссе, серые дома и серые московские люди...

Публикация ВЛАДИМИРА ПЕРВЕНЦЕВА (сын писателя).
 

ВДОХНОВЕННЫЙ ПАРАД КРАСНОЙ АРМИИ 07.11.1941 ГОДА

...И пройдет совсем немного времени, когда в Москве состоится знаменитый парад 1941 года и бойцы легендарной Красной Армии строем пройдут по Красной площади, направляясь на схватку с врагом, чтобы навсегда отбросить его далеко от Москвы.

Яндекс.Метрика



Add to Google


СЕНАТОР в Яндекс.Ленте Yahoo bot last visit powered by MyPagerank.Net Google bot last visit powered by Bots Visit Msn bot last visit powered by MyPagerank.Net
© «СЕНАТОР» – Федеральный информационно-аналитический журнал.
® Свидетельство Комитета РФ по печати № 014633, от 1996 года.
Учредители: ЗАО «Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (г. Москва);
                      Администрация Тюменской области (г. Тюмень).
Тираж – 20 000 экземпляров, объем журнала – 200 полос.
Полиграфия – европейская,SCANWEB (Finland).
Телефон редакции: 7(495) 764 4943.

Все права защищены и охраняются законом – © 1996-2012.
Мнение авторов необязательно   с о в п а д а е т   с мнением редакции.
Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно
с разрешения редакции или со ссылкой на федеральный аналитический
журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА».
Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.
Адрес для писем: senatmedia@yahoo.com – г. Москва.

©1996-2009 Федеральный аналитический журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»: анализ экономики и политики, истории и культуры, науки и искусства, бизнеса, финансов и торговли. | ЭКСКЛЮЗИВ: интервью президентов, премьер-министров, спикеров и других особо важных персон. | ВЛАСТЬ и ОБЩЕСТВО: парламентаризм, законотворчество и демократия. | ЭНЕРГЕТИКА и ТРАНСПОРТ – факторы социально-экономического развития регионов. | ДИПЛОМАТИЯ: межгосударственные торгово-экономические и культурно-деловые отношения. | НАША ПЛАНЕТА: необузданный мир войны или философия гуманизма. | ЛАКОМЫЙ КУСОК: геополитика и проблемы территорий. | ПАНОРАМА: международное право и международные отношения. | ЭКОЛОГИЯ – природа и человек. | ОБЩЕСТВО: наши нравы и проблемы морали. | ЯЗЫК и СЛОВО: литература и современная публицистика – это и многое другое на страницах федерального журнала «СЕНАТОР».