ВОЕННОЕ ДЕТСТВО МОЁ | Воспоминание новоуральского пенсионера Николая Гелеверова, ветерана атомной энергетики и промышленности
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ВОЕННОЕ ДЕТСТВО МОЁ
 

 

Николай ГЕЛЕВЕРОВ «Здравствуй, дорогая Ирочка! Сегодня я приехал из госпиталя в Тбилиси за получением назначения и не знаю, на какой фронт меня теперь пошлют. Зашёл к маме, думаю, здесь пожить сутки или двое, мне сейчас же доложили о твоём письме. Я не могу тебе описать ту радость, которая меня охватила, когда я узнал, что вы живы и здоровы. Зная о тех зверствах, которые чинили немцы на Кубани, я считал, что вас никого в живых не было.
Я учился на курсах вместе с нашим военкомом тов. Осиповым, спрашивал за семью, он говорит: не помню. Я считал, что ты сама выехала в Медведовскую.
Я послал телеграмму и два письма, Шкарба тоже послал Калашниковой, писал сюда, маме, в Тбилиси, и всех спрашивал, где мое семейство, и, пролежав два месяца в госпитале, ни от кого ни одного слова не получил.
Было очень досадно, я считал, что погибла ты и мои дорогие сыночки... »


Именно это письмо отца заставило меня собраться с мыслями и попытаться кое-что изложить на бумаге, о чем все ещё я помню.


 

Я совершенно не помню его в лицо. Знаю только то, что это был крепыш, ростом около 173-175 см. Но зато хорошо помню сильные отцовские руки. Когда он приходил домой с работы, он иногда находил свободное время для возни с сыновьями. Больше внимания отец уделял мне, младшему.

Он брал меня в охапку и, насколько позволял ему рост, подбрасывал вверх и ловил. Мне это очень нравилось, я заходился от смеха и просил его повторять. Космонавта из меня не получилось, но на высоте до 4000 м я себя ощущаю вполне нормально. Также нормально переносил перелёты в самолетах.

…Получив письмо о том, что папа лежит в госпитале в Краснодаре, мама, очень решительная женщина, собралась всей семьёй добраться до него. Нас в то время было четверо: мама, старший брат Анатолий, я и меньший брат Геннадий.

Толя нёс котомку, я – свёрток, а мама несла Гену на руках и груз за плечами. Мы шли в течение многих часов по грязным просёлочным дорогам, нас поливал иногда мелкий-мелкий дождичек, но мы медленно продвигались дальше. Начал громыхать гром, дождь усилился.

Дело подвигалось к вечеру, тучи заволокли горизонт впереди нас. И вдруг как-то всё вмиг изменилось: мы увидели идущего навстречу нам мужчину. Это оказался наш папа, живой и невредимый. Ему после ранения дали двое суток на поиски семьи, о которой он давно уже ничего не знал, несмотря на попытки поисков, и его письма.

Произошла встреча в грозу, почти в сплошной темноте, между населенными пунктами. Папа подхватил меня на руки вместе со свёртком, забрал котомку старшего брата и заплечный груз у мамы, и мы пошли в сторону ближайшей станицы. Мелькнул огонёк вправо от дороги. Жившие в небольшом домике люди разместили нас на полу крохотной кухоньки. Остались в памяти радость и слёзы от необычной встречи в ночном поле.

Николай ГЕЛЕВЕРОВПосле этой встречи папа решил срочно выбираться с нами в Краснодар, чтобы получить новое назначение на фронт.

Запомнилось мне, что его с тремя сыновьями брала на борт почти любая военная грузовая машина, а маму не брали (по законам военного времени гражданских лиц брать на автомашины запрещалось). Тогда он, посадив маму с Толей и Геной на машину, идущую до Краснодара, сам решил дожидаться со мною подобной же оказии. Ею оказалась легковушка первой советской модели, которую в народе звали «эмкой».

Мы долго ехали, сидя с ним на заднем сиденье, пока не выехали на берег реки Лабы, летом не представлявшей особой сложности для переправы. Но события происходили ближе к концу апреля, и река была очень серьёзным препятствием на пути к городу, в котором я родился...

Всё же водитель, посоветовавшись с отцом, решил переправляться. До середины реки всё, казалось бы, шло гладко, но вдруг неожиданно у «эмки» зачихал мотор, протарахтел некоторое время и совсем заглох. Машину стало заносить песком, ветви и трава проносились мимо. Я стоял на заднем сиденье и, видя, как громадные волны проносились мимо нас, кричал надрывно и долго. (Вот откуда у меня несколько притупившаяся с годами водобоязнь.) Это было и остаётся одним из самых страшных воспоминаний военных лет. А сколько таких препятствий ждало нашу семью в дальнейшем? Но самое главное – оккупация и страшный голод…

В то далёкое время нас, пацанов, постоянно преследовало одно чувство – сильное ощущение голода. Нам всегда хотелось есть, и мы искали любую возможность, чтобы притупить хоть на время кошмарное недоедание.

На Кубани перед войной были очень большие урожаи табака, или, как его ещё называли местные, тютюна. Если старшие ребята 7-10 лет, которые могли держать нож в руках, резали табак в мелкую стружку, а взрослые потом бережно сушили и отправляли махорку на фронт нашим бойцам, то малыши, вроде меня, решали для себя другую проблему: искали повсюду клочки газет или любой другой бумаги, чтобы соорудить что-то вроде мундштука, взять его в рот и дымить, дымить... Это ненадолго забивало чувство голода и отвлекало нас на время от мысли о еде, о хлебе. Но я помню, что мама всегда была настороже, всегда искала гибкую и длинную хворостину и за это моё увлечение табаком угощала меня хлёсткими ударами по спине и по ногам...

Но самым большим лакомством из всех растущих на достаточно благодатной кубанской земле в те годы была огромная шелковица – тутовое дерево, которая снабжала всех соседских ребят прекрасной съедобной и очень крупной сладкой бело-вишнёвой ягодой. Мы, как воробьи, окружали дерево, вначале собирая то, что лежало на листве, внизу, а затем поднимались выше по хрупким ветвям.

Другим не менее распространённым в то время в кубанских садах лакомством для нас являлась жердель (дикий родственник абрикоса). Плоды жердели также ярко-оранжевого цвета, как и у её культурного сородича, только содержимое косточек, очень похожих на абрикосовые, горькое. И несмотря на эту горечь, а точнее, именно поэтому, содержимое косточек жердели тоже использовалось в хозяйстве. Из него наша мама, как и многие другие женщины на Кубани в годы войны, варила мыло, которое только и использовалось разве что для стирки очень грубого и грязного белья. В этой важной работе малыши моего возраста были незаменимыми помощниками: мы камнями разбивали косточки, что в одно и то же время было очень важной работой и весёлой детской игрой-забавой. Старшие аккуратно собирали содержимое косточек жердели и, смешав его с каустической содой, долго, до необходимой консистенции, варили так нужное для наших бойцов мыло…

Одним из ярких является воспоминание о сборе колосков на полях после уборки урожая. В то время действовал сталинский указ о том, что если кто-то из участвующих в сборе колосков на стерне унесёт хотя бы один колосок домой, то к этому человеку будут применены самые крутые меры наказания, вплоть до уголовных...

В детстве, насколько я помню, мы, две семьи – Гелеверовых и Хлебниковых, жили в одном четырехкомнатном доме под железной крышей и с двумя входами. В обеих семьях отцы воевали, в доме жили две мамы и их сыновья – трое Гелеверовых и двое Хлебниковых. Хлебниковы-сыновья были постарше меня: Владимир – третьеклассник и Виктор – первоклассник. Именно эти ребята были моими лучшими друзьями детства. С ними связаны мои детские похождения и приключения (заложившие чувство постоянной тяги к перемене мест, к путешествиям), которые с нами случались в наших настойчивых поисках средств утоления непреходящего чувства голода. А наши мамы в это время с утра до ночи упирались на трёх-четырёх работах, в том числе сторожили большой амбар, иногда заполняемый рожью или овсом.

Наиболее привлекательным и заманчивым местом в летнее время для нашей детско-подростковой команды были плавни – заросли осоки, рогоза, тростника, чакана и других видов растений на затапливаемых и пойменных территориях.

По длинной дороге к плавням мы постоянно шли вдоль электро-телефонной линии, редкой линии столбов с двумя-четырьмя натянутыми на этих столбах проводами. И очень часто провода эти, как горошинами, были усеяны густо сидящими на них стрижами. Старшие друзья то и дело пускали в ход свои пики-палицы (стержни диаметром 3-4 мм и длиной до 50-60 см, с одного конца заточенные). Владимир и Виктор по очереди метали свои орудия так ловко, что после каждого их броска на землю падали три-пять тел маленьких пичужек. Эти птички позже дома зажаривались нами на костре. Костёр мы разжигали метрах в пятидесяти от нашего амбара.

И вот, перед нами простираются плавни. Здесь старшие ребята брали яйца из птичьих гнёзд. Но самым, пожалуй, лучшим лакомством был чакан – высокое болотное растение с достаточно крупным белым и мясистым, чуть сладковатым стеблем-корнем, заменявшим нам хлеб и сахар…

Наевшись чакана до отвала, довольные, мы возвращались домой, где нас ожидали наши кормильцы – воробьи. Почему именно эта, самая распространённая, порода пернатых окружала амбар (с остатками ячменя и ржи), объяснить мы не пытались, но именно на воробьёв у нас была объявлена настоящая охота. Мы их ловили ловушками, составленными из пяти целых кирпичей, которых вокруг амбара (по случаю активного довоенного строительства) было предостаточно. Пятый кирпич ставился в качестве крышки на четыре лежащих внизу и образующих колодец. Кирпич через палочку (или щепку) опирался на подставку, на которую мы сыпали горсть семян. Воробьи всегда старались склевать то, что лежало на подставке. В результате пятый кирпич падал и накрывал сразу нескольких воробьёв. Это были наши трофеи, наше питание. Железных банок неподалёку валялось много, вода артезианская была рядом, в бассейне. Дело оставалось за малым – за костром и кастрюлькой для супа…

Самый предприимчивый, находчивый и смекалистый из моих друзей братьев Хлебниковых – старший, Владимир, – однажды объявил охоту на сов, которые, в свою очередь, охотились на летучих мышей и мышей-полёвок, в изобилии обитавших в том же пресловутом амбаре-сенохранилище, который охраняли посменно наши мамы от воров и расхитителей.

Однажды он принёс в нашу квартиру большую и красивую сову. Отдал её нашей маме и предложил изготовить для малышей что-нибудь вкусненькое. Но мама три-четыре дня не могла лишить нас удовольствия от общения с этим представителем пернатых хищников. Сова устраивала с котом настоящие ночные баталии. Оба представителя животного мира очень хорошо видят в сумерках и друг друга достойны и в силе, и в ловкости, и в гибкости. Тот же Володя, зайдя к нам через продолжительное время, очень удивился, увидев выскочивших ему навстречу сову и кота. Он тут же взял топор и через некоторое время передал маме ощипанную тушку, больше напоминавшую цыплёнка, чем крупную, хищную птицу. Мама из остатков риса сварила плов, который я не мог есть.

Очень ярки воспоминания о моей самой первой в жизни рыбалке. Связаны они всё с теми же плавнями, а точнее, с рекой Ея, давшей название нашему родному поселению Ей-Укрепление, некогда построенному солдатами Суворова Александра Васильевича во времена его азовских походов.

Братья Хлебниковы в процессе своих продолжительных и дальних похождений в плавнях нашли очень хороший омут на реке. Омут окружали невысокие песчаные берега, так что подойти к нему смогли бы и малыши: я и мой одноклассник Толя. Но в указанный братьями день пойти с ними на рыбалку смог я один. Тем более что учёба в первом классе была завершена, и можно было гулять в любое время.

Итак, трое «рыбаков» подошли к заветному месту: здесь никогда не было видно ничьих следов, а время было военное и голодное, и народ промышлял еду всеми возможными и невозможными способами. Мы выбрали этот омут реки. Старшие предположили, что в её глубоком месте с песчаными берегами можно было поживиться хорошей рыбкой. Что и подтвердилось позже. Нашли большую раму – сетку от панцирной кровати, почему-то валявшуюся в полукилометре. Видимо, у человека не хватило сил дойти с нею до омута. Притащили раму к речке, перегородили её. Делали это братья, более высокие и сильные. Мне же дали какой-то обломок доски и заставили шумно бить им по воде. Чтобы рыба от шума и испуга смогла сдвинуться с облюбованного ею места в омуте.

О чудо! Владимир, почти совсем окунувшись в омут возле едва видимой сетки, нащупал в тёмной и мутной от песка и ила воде скользкое тело рыбины. Мы втроём стали вытаскивать раму-сетку вместе с рыбой на берег. Едва-едва укротили громадного сазана, величиной более метра и толстого, как приличное полено. У запасливого Владимира в кармане, среди ржавых гвоздей и гаек разных размеров и калибров, отыскался кусок верёвки достаточной толщины и длины. Мы освободили долго не засыпавшую рыбу из сеточного плена (она нырнула в эту дыру, пытаясь уйти от моей загонки и от рук братьев Хлебниковых).

Продев верёвку через освободившиеся из сетки сазаньи жабры, мы привязали рыбу к той же самой палке, с которой я работал загонщиком. Братья первые впряглись под эту громадную и очень ценную ношу. Тащили её очень долго, т.к. много сил ушло на поимку и борьбу с этим великаном сазаньего поголовья. Помню, что из дворов выходили женщины с тысячными купюрами военного времени в руках, предлагая нам продать наше сокровище. Но у горделивых рыбаков в семье хватало едоков. Пришли домой, точнее, приползли, затемно. Старшие ребята рыбину поделили по-братски: мне отдали среднюю часть, взяв себе головную и хвостовую...

По селу, в котором мы в то время жили, прошел слух о том, что колхозных овец (в большом количестве) разорвала неизвестно откуда взявшаяся в этих местах стая волков. Председатель колхоза, опираясь на мнение правления, принял решение раздать овец колхозникам на трудодни.

Я не помню, ел ли я это мясо разорванных хищниками овец, скорее всего мама кормила меня только бульоном. Но и его, и особенно впечатлений от тревожных разговоров взрослых об этих овцах хватило мне на одну бессонную и очень памятную для меня ночь. Спали мы с братьями на русской печи, накрывшись одним большим одеялом. И несмотря на то, что я лежал между братьями, на меня в течение всей ночи под одеялом как бы смотрели громадные, горящие ярким огнём, глаза этих самых волков. Я всю ночь кричал: «Мама, волки! Волки!» Успокоили меня травяными чаями-настоями только днём. Может быть, это было детским предчувствием, возникшим в мозгу ребенка, появления настоящих волков, фашистов и румын, оккупировавших малую родину – Кубань (с августа 1942 года по 23 февраля 1943 года).

Помню много солдат в грязно-зелёных и чёрных мундирах, автомобили и мотоциклы. И сразу же после вступления на нашу территорию, в наши сёла и деревни, они стали грабить и насильничать, ломать и жечь. Это им доставляло, видимо, наивысшее удовольствие. Эти фигуры бегали по всем дворам и кричали: «Курки! Яйки! Млеко!..» Они уводили оставшихся редко в каких дворах коров и тёлок, свиней и прочую живность. Фашисты обливали подворья керосином и поджигали их.

В самом же Краснодаре они почти под корень вырубили подпольную группу и зверски замучили в гестапо братьев Игнатовых – Евгения и Геннадия, одних из самых активных участников кубанского подполья. Но об этом, о подпольщиках, я узнал, учась уже в шестом классе школы, когда прочитал книгу отца братьев Игнатовых…

9 мая 1945 года в закрытые ставни окон нашей квартиры в селе Ей-Укрепление постучали очень громко и продолжительно. Это стучала заведующая сельской библиотекой, которая первая услышала о победе над фашизмом, о наступившем мире. Наша семья вместе с Хлебниковыми и жителями села вышла на центральную аллею густого сельского парка. Все громко кричали «Победа!», обнимались, целовались и рыдали от радости и горя, оплакивая всех не вернувшихся с этой всемирной бойни…

Николай ГЕЛЕВЕРОВ,
Пенсионер, ветеран атомной энергетики и промышленности.

(г. Новоуральск).


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.