|
Во всём Марина помогала маме,
Работница, не просто лишний рот.
Ну как росла? Как тысячи других –
Работала в колхозе, песни пела,
И парня среди прочих присмотрела,
Не гармониста. Робок был и тих.
Как разглядеть её мне в те года?
Вот вишня созревает – видно сразу,
Цветочки, листья, завязь – видно глазу,
Нужна погода – солнце и вода.
Что нужно, чтобы вызрели не вдруг
За нежной кожей, девичьими снами
Такая сталь, такой бессмертный дух,
Что дай нам Бог, коль, что случится с
нами… Уж сколько песен спето о войне!
Но я опять хочу в те дни вернуться –
Не с жаждой запоздалых контрибуций
За детство, что едва досталось мне,
Я – за Маринкой.
И случилось так,
Что многое в то лето уродилось –
Пшеница, рожь.
И уродился мак,
Вот заалел в полях, скажи на милость!
Вдруг поднялись кроваво из земли
Следы давно угаснувших сражений.
Вдруг вспыхнули, как крошки-корабли,
Армадой всей в таинственном
движенье.
И красным морем трудно на восток
Шагали от села красноармейцы…
Она, спеша, накинула платок:
– Постойте, стойте, нам на что
надеяться?
– Ей улыбнулся грустный старшина,
Ремень поправил вроде без причины:
– Эх, жалко, дома ждёт меня жена,
Я б приударил за такой дивчиной! –
Катились слёзы по её щекам,
Он уходил, она глядела в спину…
А что он мог? Что скажешь старикам,
И женщинам, и детям. Шла лавиной
Война.
Но им тогда не довелось
Совсем уж разойтись.
Взорвалось что-то,
Упала в маки матушка-пехота,
И началось…
ІІІ
Не только истребленьем страшен враг.
Не только злом творимым и оружьем
(И крючьями на всём – паучий знак),
враг страшен тем,
что ты ему не нужен.
Ни дом твой, где фиалка на окне,
Где шепчутся, ссыхаясь половицы,
Ни светлый ум, ни девичьи ресницы,
Ни строгие портреты на стене.
И вот откуда мужества исток
Святой водой поит людские души –
Когда хотят в тебе тебя порушить,
Взрастает ярость за ростком росток!
Дым над хатой разлетается клочьями –
Кормят печку, чем ни попало.
Седая женщина наклонилась над дочерью,
У спящей Маринки поправила одеяло.
– Спи, Мариночка, не спалось тебе что-то.
Во сне оно подальше от греха.
Может, приснится письмо от Тодота,
Воюющего на фронте жениха.
Отец в первый день войны убитый –
Бомба не разбирается. Ей всё равно.
У меня теперь ты – единственная защита.
А в доме единственная еда – пшено.
Столько бед навалилось отовсюду.
Да ещё в погребе… нет, я молчу.
Ты поспи, а я тихонько перемою посуду.
Как хочешь, Мариночка, а надо е г о к врачу.
…Старшина лежал среди маковой алости.
Не поймёшь, где кровь, а где маков цвет.
(Если бы сейчас донесли старосте,
Кому эта женщина носит в погреб обед!).
Он лежал с лицом, по-прежнему грустным,
Словно огорчался, зачем стреляют пушки.
Он оказался ужасно грузным,
Когда Марина тянула его к сараюшке.
Он лежал там в укрытьи целых два века:
Один – до немцев, второй – в оккупации.
На него ушла вся домашняя аптека,
Но, видно, без врача старшине не
подняться.
Раньше вызвать врача – сущая
безделица, Вызвал – он приехал (подумать только!).
А теперь – какой же врач осмелится
Рисковать жизнью, пусть трудной и
горькой.
– Раненый? В погребе? Оперировать?
Не буду!
Вы слышите, вон детишки сопят за
стеной!
– Доктор, я просто не уйду отсюда,
пока вы не оденетесь и не пойдёте за
мной.
Я плохо знаю про всякие там биотоки,
Но он посмотрел в глаза её, верой
налитые,
Он глотнул её веры, впитал её силы
высокой…
Он пошёл с ней к старшине, почти
убитому.
Горели свечи, как в церкви или в морге,
Марина помогала. А доктор творил
чудо.
– Оставьте мне, пожалуйста,
пожалуйста, ноги! –
Хрипел старшина, – как же я воевать
без ног буду? –
(Ноги остались у старшины.
Он выжил, партизанил, ушёл из плена…)
А пока земляные стены,
Пока – первый год последней войны.
IV
Шёл первый год безжалостной войны.
В штабах рождались замыслы сраженья,
Кричали, молча падали сыны
Страны моей – героев поколенье.
А у живых – как память на груди
Останутся колодочки цветные.
Им раны серый дождь разбередит,
Разбередят им души сны хмельные,
Для них пол-леса вырубят потом
На костыли.
Им лес – всегда опора.
Их дом сгорит. Они построят дом.
И победят. Но будет то нескоро.
Они сцепились намертво с врагом.
Прощупали войну и так и эдак.
Но как же трудно ждать её, Победу,
Не в битве – под фашистским сапогом!
Где фронт, где тыл у мыслей о судьбе?
Где поводырь, чтоб в них не заблудиться?
Спасибо за бессмертие тебе,
Надежды золотая колесница!
…Мельтешат во дворе солдаты.
Режет уши чужая речь.
Сараюшко-то рядом с хатой,
Как же в погребе уберечь?..
Офицер приехал дождливым утром,
Спросил через переводчика, нет ли кур.
Вежливо назвался Гроссом Куртом,
И ходил по двору, надменен и хмур.
Он нашёл этот погреб нечаянно. Лично.
И, откинув замаскированный лаз,
По-русски выговорил: «Отлично!»
И по-немецки спросил: «Вер ист дас?»
Не упала в ноги. Не голосила,
А сказала под взглядом его ножевым:
– Это мой муж. Я бы вас просила
Мне оставить его живым. –
Солнце было вовсе осеннее.
Ослабели его лучи.
Он лежал на душистом сене
И прислушивался, как сердце стучит.
Как колотится. Как предательски трусит –
Вдруг из дула рванётся свинец.
Не за себя, нет! За девушку русую,
С которой, получается, ходил под венец.
Офицер, не мигая, о чём-то думал,
Монотонно перчаткой стуча по руке,
И в змеиной стойке качалось дуло
От тёплого сердца невдалеке.
Седая мать, как большая птица,
Распластавши крылья платка,
Стояла у стены,
Боясь пошевелиться,
Глядя на дочку, живую пока.
Друзья считали Курта философом,
Был философом Курт Гросс.
– Заприте до вечера. Разберёмся.
И автомобиль штурмбанфюрера увёз.
V
Обступили, насели мысли, как волки.
Того и гляди, захрустишь на зубах у них…
В виноградной лозе за сараем утих
Нудный дождь. По-осеннему злой и колкий.
Я мыслей её в ту ночь не знаю.
Да теперь это, пожалуй, и ни к чему.
О, если б знать ей:
Страна родная
Победит к о р и ч н е в у ю ч у м у!
И скорбной свечой поднимется когда-то
(Когда двадцати миллионов не будет)
памятник каждому солдату и не солдату,
и будут салюты из тысячи орудий!
И в селе будет хлебное лето,
Девчата к реке побегут гурьбой.
И будут в мире
без расстрелов рассветы…
…Голоса! Мариночка, это за тобой.
VI
Был интеллигентом Курт Гросс,
Он сам никого не бил.
Когда Марину увели на допрос,
Он чай очень сладкий пил.
Был сластёной он с детских лет,
И, сахар бросая в чай,
Слышал – за стенкой
Выбивали ответ
Под окрики: «Отвечай!»
О боль её, боль!
Эти нежные руки,
И кожа девичья, словно шёлк!
Дорога Марины легла сквозь муки,
И лишь старшина с ней
мысленно шёл.
Дорога – всего лишь тропинка узкая,
Ни остановиться, ни свернуть – иди!
И сердце – дрожащий зайчонок под блузкой.
И сердце – горящий факел в груди!
Она никаких партизан не знала.
Не знала имён, чтоб молчать, крича.
Она могла бы назвать врача,
Но не назвала!
Но не назвала!
Её поставили у стены,
Напротив – в упор, пулемёт…
Ты роди мне дочку,
Как и ты у меня,
Красотой во себя.
Высотой во себя,
Красотой, да
Высотой, да
Умом-розумом!
ОБЪЯВЛЕНИЕ
Неправда,
что просто так награждали!
За каждой наградой
– суровая повесть.
… Висит объявление:
«Куплю медали».
А мне читается:
«Продай совесть».
ЕЩЁ РАЗ О ВОЙНЕ
Я скажу тебе слово, солдат,
Может, слова тебе не хватает
Там, где дух твой теперь обитает,
Кущи райские шелестят.
Мы тебе говорим: «Спи, солдат!»
А тебе, может быть, и не спится.
Полыхают бессрочно зарницы,
И гремит орудийный раскат.
Ты не знаешь, избранник судьбы,
Что война не бывает последней,
Хоть гремит не у нас – у соседей.
Но зачем вместо свадеб – гробы?
Годы в связке – как связка гранат.
И тревога, как ворон витает.
Что-то совести нам не хватает…
Ты прости нас за это, солдат. |
Официально Конкурс завершился. Но, пожалуй, по существу он теперь только начинается – потому что идёт разбор произведений, приходят отклики на публикации, уточнения от авторов – зачастую уже запоздавшие… Идёт осмысление того, что, собственно, складывается в копилку Памяти о Великой Отечественной войне 1941-45 г.г. этим Международным творческим вече.
