«И МОЁ СЛОВО…» | Общественный резонанс Международного творческого конкурса писателей и журналистов «Вечная Память» Федерального журнала «Сенатор»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

И МОЁ СЛОВО…
 

 

Алла  ПОТАПОВАОфициально конкурс завершился. Но, пожалуй, по существу он теперь только начинается – потому что идёт разбор произведений, приходят отклики на публикации, уточнения от авторов – зачастую уже запоздавшие… Идёт осмысление того, что, собственно, складывается в копилку Памяти о Великой Отечественной войне 1941-45 г.г. этим Международным творческим вече.

Как член жюри я не могу участвовать в конкурсе. Но как поэт, немало написавший об этом непростом времени, хочу поделиться своими поэтическими строками с читателями сайта журнала «СЕНАТОР». Хотя бы для того, чтобы участники знали: в жюри вошли не равнодушные люди, а те, через судьбы и сердца которых пролегли, так или иначе, дороги войны.

Алла ПОТАПОВА,

член Жюри и международного общественного Совета МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!»

 

 

БАЛЛАДА О ПРОПАВШЕМ БЕЗ ВЕСТИ

Так случилось,

Что нету могилы такой.

Где крестик стоял,

Где б стоял обелиск,

А на нём – его имя,

На нём – его жизнь:

Был рождён – был убит.

Слава. Вечный покой…

Был один на один угасающий взгляд

С той последней атакой.

Где наземь он лёг,

С той последнею пулей,

Пробившей висок,

С тем раскатистым ором:

– «Ни шагу назад!» –

То ли полк захлебнулся в атаке крутой,

То ли пьяность победы вперёд увела –

Он остался лежать, как другие тела.

Пробегавшему рядом не крикнул:

«Постой!»

Может, просто не смог.

А быть может, в мозгу

Мысль последняя крик удержала:

«Не сметь!

Ну и что, если – смерть?

Я любимой надежду на жизнь сберегу…»

 

После боя его отыскать не смогли.

Покрывались травою окопы войны,

Не росли у него на гражданке сыны.

Не гудели, печалясь о нём, корабли.

Лишь остался любви чуть живой

Стебелёк –

Худосочная девочка – дочка его.

А любимой досталось – всего ничего:

Только имя отдал. А солдаты – паёк.

Чуть женой побыла, и назвали вдовой.

Только дочка – как трудная память

о нём.

Только думы – как уголья с жарким

огнём,

Да надежда ещё – вдруг вернётся.

Живой…

Неухоженная, дерзкая,

А душа-то вовсе детская!

Но как камень слово брошено:

– Что глядишь-то,

безотцовщина!

А она – не безотцовщина,

Был отец и у неё!

Он упал в бою за Псковщину

На колючее жнивьё.

Безымянным, неоплаканным

Приняла его земля,

Дымы траурными флагами

Приспустились на поля…

 

Как унижать умеет «доброта»!

Соседка всё журит, бывало, маму:

– «Твоя девчонка слишком уж упряма».

С чего б ей заноситься – сирота!

А сирота,

Запомни, младше всех.

Явить покорность лишний раз не грех!

По-доброму советует соседка:

– Следи за ней. Из сироты нередко,

Коль с палкой не ходить, уж ты прости,

Бог знает, что могёт произрасти!

Дочка – кустик при дороге,

Кто захочет – тот скубнёт.

В рваных туфлях мёрзнут ноги,

Жить сиротство не даёт.

Был у дочки мир особый,

Отпирался словом он: – Папа, папа, сделай, чтобы

Приходил к нам почтальон!

Нам не пишут ниоткуда,

Витька мне рукав порвал…

Без тебя мне, папка, худо,

Что ж ты – без вести пропал?!

– Мама, откуда же папы

берутся? –

Спросила – и ждёт.

Из-под юбочки куцей

Две тоненьких ножки в обувке лихой…

Я помню – старик деревянной сохой

Пахал от войны постаревшее поле.

Он полю вернул благодатную долю –

Под рожью войну позабыло оно…

Но людям так просто забыть не дано.

– Мама, откуда папы берутся?

Чай торопливо пролился на блюдце,

С блюдца – на скатерть. Какая досада!

Пятнышко солью посыпать бы надо.

– Вырастешь, дочка, станешь пригожей,

встретится парень – на всех не похожий,

шапкой согреет озябшие руки,

ты и не сможешь быть с ним в разлуке.

Выйдешь ты замуж, дочка родится…

Чай наш простыл. Никуда не годится.

Ну-ка, достань из кулёчка конфеты!

– Мама, я – дочка. А папы нету?!

Мне говорят:

– Война! Забудь о ней!

Пропавший без вести…

Когда всё это было?

Да, время – неуёмный торопыга –

Перелистало много тысяч дней.

Забыть – спокойней.

Но – прошла война

По нашим судьбам, по делам, по

мыслям.

И память – вся огнём обожжена.

И он во мне – в отца последний

выстрел.

 

ПАМЯТИ ВОСЛЕД…

Я хочу поклониться

Нашим бабушкам,

Которые не вышли сегодня на улицу,

Потому что болят у них ноги,

Потому что путь от кровати до порога

Долгий-долгий…

Они не воевали,

Не спали в плащ-палатке,

Но званье им давали

Одно на всех – солдатки.

А если обходилась

Судьба совсем сурово,

Тогда им находилось

Навечно званье – вдовы.

Детей спасать, работать

По званью полагалось,

А при большом измоте

Тайком поплакать малость.

И начинять снаряды,

И сочинять обеды,

И делать всё, что надо

Для фронта, для Победы.

Представить их к награде

В заботах позабыли.

Им лишь седые пряди

Отметинами были.

Пайков не припасли им.

Они ли виноваты,

Что не живут по льготам,

Погибли их солдаты?

Простите нас, солдатки,

Потомков бестолковых.

Поклон вам за терпение,

Всё вынесшие вдовы!

В негромких этих званиях

Выходит хоронить их…

Сейчас в любом издании

Шум о войне – в зените,

И маршал спорит с фельдшером,

Кто прав, кто виноватый…

Забыто гаснут женщины,

Мир спасшие когда-то.

 

ОСВЕНЦИМ

Наш гид объявила бойко:

– Обедаем завтра в Освенциме!

И стало вдруг слева больно,

Вдруг холодно стало у сердца.

Есть-то надо. Кто спорит?

В войны хлебушка вволю.

На целинном,

Впервые распаханном поле,

Съесть картошку печёную

С гарью и солью…

Еда…

 

Милая пани Гелена,

К экскурсиям разным привыкшая!

Освенцим для нас – пленные,

Освенцим для нас – погибшие.

Слава жизни! Кто спорит?

Выжить – в боли и горе.

Где готова петля,

Где дымит крематорий,

Где как птица, как сказка, как марево –

воля.

Ж и з н ь…

Всё помнят здешние стены,

И камням Освенцима снятся

Тысячи убиенных

На проклятом оппель-плаце.

Смерть – вот с ней не поспоришь,

С вероломной, без боя.

Умирали – и на коленях, и стоя.

С м е р т ь…

 

Они не дождались Победы,

Их пепел стучит в нашем сердце!

… Я не могла обедать

В городе Освенцим.

 

СЛОВО О ЖЕНЩИНЕ

Памяти Марины Грызун из села Мисайловка

Киевской области, погибшей от рук фашистов.

 

«Ты роди мне сына.

Как и я у тебя.

Красотой во меня,

Красотой, да

Высотой, да

Умом-розумом!..»

(Из народной песни)

 

Роди мне сына,

Сына жду. Жена!

С ним – на охоту,

С ним – глоток вина,

Шепни ему – отец мальчишку ждёт.

Ишь, услыхал,

Шумит, стучит в живот!

А как же,

И рождаться – работёнка!

…Но родилась девчонка.

 

І

Ну что уж так хотят отцы сынов,

Как будто суть в одном телосложеньи.

Важней твоё по духу продолженье.

Реальность нам важнее лучших снов.

Девчушка подрастала день за днём,

Уже могла пасти гусей у дома,

Уже в силёнках принести соломы.

Когда лежанка-печь гудит огнём.

Крестьянским ребятишкам не до лени.

Им возраст не помеха для труда.

И тем счастливей были дни, когда

Отец сажал Маринку на колени.

О чём он говорил ей?

О войне.

О трудных днях семнадцатого года,

О том, что на полях худые всходы.

А дождь развёл узоры на стене…

С укором дёрнув тощие косицы,

Он, переживший вшей, окопы, плен,

Вздыхал, спуская девочку с колен:

– Ну что б тебе мальчишкою родиться! –

Потом, когда отец совсем уйдёт,

Когда косицы превратятся в косы,

Когда её растерзанной и босой

Поставят под фашистский пулемёт,

Она простит ему тоску о сыне…

 

Пожалуй для работы и войны

Нужны бы плечи дюжих, руки сильных,

Чтоб слабых уберечь.

Нужны сыны.

Нужны сыны, но дочери твои,

Великая земля, сильны иначе.

Боец – в бою. Ясна его задача.

Но многолики женщины бои:

И с голодом – а дети, как галчата,

Со страхом – не убили бы солдата,

Со сном – на стирку ночь отведена,

Да и работа ей воздаст сполна.

О, слабость женщины, калёная в огне!

Иная мера силы на войне.

 

ІІ

Уже маячил сорок первый год –

Так близко, за двумя календарями…

Во всём Марина помогала маме,

Работница, не просто лишний рот.

Ну как росла? Как тысячи других –

Работала в колхозе, песни пела,

И парня среди прочих присмотрела,

Не гармониста. Робок был и тих.

Как разглядеть её мне в те года?

Вот вишня созревает – видно сразу,

Цветочки, листья, завязь – видно глазу,

Нужна погода – солнце и вода.

Что нужно, чтобы вызрели не вдруг

За нежной кожей, девичьими снами

Такая сталь, такой бессмертный дух,

Что дай нам Бог, коль, что случится с

нами… Уж сколько песен спето о войне!

Но я опять хочу в те дни вернуться –

Не с жаждой запоздалых контрибуций

За детство, что едва досталось мне,

Я – за Маринкой.

И случилось так,

Что многое в то лето уродилось –

Пшеница, рожь.

И уродился мак,

Вот заалел в полях, скажи на милость!

Вдруг поднялись кроваво из земли

Следы давно угаснувших сражений.

Вдруг вспыхнули, как крошки-корабли,

Армадой всей в таинственном

движенье.

И красным морем трудно на восток

Шагали от села красноармейцы…

Она, спеша, накинула платок:

– Постойте, стойте, нам на что

надеяться?

– Ей улыбнулся грустный старшина,

Ремень поправил вроде без причины:

– Эх, жалко, дома ждёт меня жена,

Я б приударил за такой дивчиной! –

Катились слёзы по её щекам,

Он уходил, она глядела в спину…

А что он мог? Что скажешь старикам,

И женщинам, и детям. Шла лавиной

Война.

Но им тогда не довелось

Совсем уж разойтись.

Взорвалось что-то,

Упала в маки матушка-пехота,

И началось…

 

ІІІ

Не только истребленьем страшен враг.

Не только злом творимым и оружьем

(И крючьями на всём – паучий знак),

враг страшен тем,

что ты ему не нужен.

Ни дом твой, где фиалка на окне,

Где шепчутся, ссыхаясь половицы,

Ни светлый ум, ни девичьи ресницы,

Ни строгие портреты на стене.

И вот откуда мужества исток

Святой водой поит людские души –

Когда хотят в тебе тебя порушить,

Взрастает ярость за ростком росток!

Дым над хатой разлетается клочьями –

Кормят печку, чем ни попало.

Седая женщина наклонилась над дочерью,

У спящей Маринки поправила одеяло.

– Спи, Мариночка, не спалось тебе что-то.

Во сне оно подальше от греха.

Может, приснится письмо от Тодота,

Воюющего на фронте жениха.

Отец в первый день войны убитый –

Бомба не разбирается. Ей всё равно.

У меня теперь ты – единственная защита.

А в доме единственная еда – пшено.

Столько бед навалилось отовсюду.

Да ещё в погребе… нет, я молчу.

Ты поспи, а я тихонько перемою посуду.

Как хочешь, Мариночка, а надо е г о к врачу.

…Старшина лежал среди маковой алости.

Не поймёшь, где кровь, а где маков цвет.

(Если бы сейчас донесли старосте,

Кому эта женщина носит в погреб обед!).

Он лежал с лицом, по-прежнему грустным,

Словно огорчался, зачем стреляют пушки.

Он оказался ужасно грузным,

Когда Марина тянула его к сараюшке.

Он лежал там в укрытьи целых два века:

Один – до немцев, второй – в оккупации.

На него ушла вся домашняя аптека,

Но, видно, без врача старшине не

подняться.

Раньше вызвать врача – сущая

безделица, Вызвал – он приехал (подумать только!).

А теперь – какой же врач осмелится

Рисковать жизнью, пусть трудной и

горькой.

– Раненый? В погребе? Оперировать?

Не буду!

Вы слышите, вон детишки сопят за

стеной!

– Доктор, я просто не уйду отсюда,

пока вы не оденетесь и не пойдёте за

мной.

Я плохо знаю про всякие там биотоки,

Но он посмотрел в глаза её, верой

налитые,

Он глотнул её веры, впитал её силы

высокой…

Он пошёл с ней к старшине, почти

убитому.

Горели свечи, как в церкви или в морге,

Марина помогала. А доктор творил

чудо.

– Оставьте мне, пожалуйста,

пожалуйста, ноги! –

Хрипел старшина, – как же я воевать

без ног буду? –

(Ноги остались у старшины.

Он выжил, партизанил, ушёл из плена…)

А пока земляные стены,

Пока – первый год последней войны.

 

IV

Шёл первый год безжалостной войны.

В штабах рождались замыслы сраженья,

Кричали, молча падали сыны

Страны моей – героев поколенье.

А у живых – как память на груди

Останутся колодочки цветные.

Им раны серый дождь разбередит,

Разбередят им души сны хмельные,

Для них пол-леса вырубят потом

На костыли.

Им лес – всегда опора.

Их дом сгорит. Они построят дом.

И победят. Но будет то нескоро.

Они сцепились намертво с врагом.

Прощупали войну и так и эдак.

Но как же трудно ждать её, Победу,

Не в битве – под фашистским сапогом!

Где фронт, где тыл у мыслей о судьбе?

Где поводырь, чтоб в них не заблудиться?

Спасибо за бессмертие тебе,

Надежды золотая колесница!

 

…Мельтешат во дворе солдаты.

Режет уши чужая речь.

Сараюшко-то рядом с хатой,

Как же в погребе уберечь?..

 

Офицер приехал дождливым утром,

Спросил через переводчика, нет ли кур.

Вежливо назвался Гроссом Куртом,

И ходил по двору, надменен и хмур.

Он нашёл этот погреб нечаянно. Лично.

И, откинув замаскированный лаз,

По-русски выговорил: «Отлично!»

И по-немецки спросил: «Вер ист дас?»

Не упала в ноги. Не голосила,

А сказала под взглядом его ножевым:

– Это мой муж. Я бы вас просила

Мне оставить его живым. –

Солнце было вовсе осеннее.

Ослабели его лучи.

Он лежал на душистом сене

И прислушивался, как сердце стучит.

Как колотится. Как предательски трусит –

Вдруг из дула рванётся свинец.

Не за себя, нет! За девушку русую,

С которой, получается, ходил под венец.

Офицер, не мигая, о чём-то думал,

Монотонно перчаткой стуча по руке,

И в змеиной стойке качалось дуло

От тёплого сердца невдалеке.

Седая мать, как большая птица,

Распластавши крылья платка,

Стояла у стены,

Боясь пошевелиться,

Глядя на дочку, живую пока.

Друзья считали Курта философом,

Был философом Курт Гросс.

– Заприте до вечера. Разберёмся.

И автомобиль штурмбанфюрера увёз.

 

V

Обступили, насели мысли, как волки.

Того и гляди, захрустишь на зубах у них…

В виноградной лозе за сараем утих

Нудный дождь. По-осеннему злой и колкий.

Я мыслей её в ту ночь не знаю.

Да теперь это, пожалуй, и ни к чему.

О, если б знать ей:

Страна родная

Победит к о р и ч н е в у ю ч у м у!

И скорбной свечой поднимется когда-то

(Когда двадцати миллионов не будет)

памятник каждому солдату и не солдату,

и будут салюты из тысячи орудий!

И в селе будет хлебное лето,

Девчата к реке побегут гурьбой.

И будут в мире

без расстрелов рассветы…

…Голоса! Мариночка, это за тобой.

 

VI

Был интеллигентом Курт Гросс,

Он сам никого не бил.

Когда Марину увели на допрос,

Он чай очень сладкий пил.

Был сластёной он с детских лет,

И, сахар бросая в чай,

Слышал – за стенкой

Выбивали ответ

Под окрики: «Отвечай!»

О боль её, боль!

Эти нежные руки,

И кожа девичья, словно шёлк!

Дорога Марины легла сквозь муки,

И лишь старшина с ней

мысленно шёл.

Дорога – всего лишь тропинка узкая,

Ни остановиться, ни свернуть – иди!

И сердце – дрожащий зайчонок под блузкой.

И сердце – горящий факел в груди!

Она никаких партизан не знала.

Не знала имён, чтоб молчать, крича.

Она могла бы назвать врача,

Но не назвала!

Но не назвала!

Её поставили у стены,

Напротив – в упор, пулемёт…

 

Ты роди мне дочку,

Как и ты у меня,

Красотой во себя.

Высотой во себя,

Красотой, да

Высотой, да

Умом-розумом!

 

 

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Неправда,

что просто так награждали!

За каждой наградой

– суровая повесть.

… Висит объявление:

«Куплю медали».

А мне читается:

«Продай совесть».

 

ЕЩЁ РАЗ О ВОЙНЕ

Я скажу тебе слово, солдат,

Может, слова тебе не хватает

Там, где дух твой теперь обитает,

Кущи райские шелестят.

Мы тебе говорим: «Спи, солдат!»

А тебе, может быть, и не спится.

Полыхают бессрочно зарницы,

И гремит орудийный раскат.

Ты не знаешь, избранник судьбы,

Что война не бывает последней,

Хоть гремит не у нас – у соседей.

Но зачем вместо свадеб – гробы?

Годы в связке – как связка гранат.

И тревога, как ворон витает.

Что-то совести нам не хватает…

Ты прости нас за это, солдат.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.