ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ ДЕТСТВА-2 | Обвинение, детский счёт к войне: документальное повествование детей Великой Отечественной о преступлениях гитлеровцев
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

 

         Главная
         СЛОВО АПОСТОЛА
         НАША ПОБЕДА
         ОБЗОР ПИСЕМ
         ЛАУРЕАТЫ КОНКУРСА
         МЕМОРИАЛ «ПЛАЧ РОССИИ»
 
  

 
 Sub

 О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTABENE

ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ ДЕТСТВА

(документальный рассказ)


 

Мы последние дети последней войны.
Нас уже не слыхать, мы уже откричали.
Не жалейте, вы нам ничего не должны.
Пусть останутся с нами все наши печали.
Геннадий Русаков

ВАСИЛИЙ ОМЕЛЬЧЕНКО,
член союзов писателей Украины и России.

ВАСИЛИЙ ОМЕЛЬЧЕНКОО той войне, сегодня уже далекой, много написано книг, снято фильмов, но любой фронтовик скажет, что до сих пор о Великой Отечественной войне сказано еще не все и многое не совсем так, как было. Настоящую правду не принято было писать. Помню, в одной из своих документальных книг я поведал, как мать в голодный сорок пятый год бросила на вокзале свою дочку и сына. А потом через много-много лет они нашли свою мать и встреча эта была не из самых радостных. Редактор, который славился тем, что после него ничего уже не будут вычеркивать, красным карандашом перечеркнул все эти драматические страницы: «низ-зя!..».


 

ВСЮ ЖИЗНЬ ИЩЕМ МОГИЛУ ОТЦА

Волох Лариса Илливна, п. Новая Водолага: «Помню, как мы провожали отца на фронт. Когда поезд тронулся, мама упала на перрон без чувств. Жизнь в один миг для нас померкла. Через время пришло несколько коротких весточек от отца, а потом – сообщение о том, что наш отец Андриенко Илья Данилович пропал без вести. Куда только мы ни писали, ответ один: «в списках погибших не значится». Всю жизнь мы ищем могилу отца».

БЕРЕЗОВЫЕ КРЕСТЫ

Ефремов Иван Прокофьевич, с. Староверовка, Ново-Водолажский район: «Село наше несколько раз переходило то к немцам, то к нашим. Отец мой погиб в сорок третьем, умер от ран в госпитале под Харьковом.

Мужчин в селе не было, кроме стариков и калек. Запомнилось, как мы пахали на волах огороды. Мои ровесники знают, что такое за тягло волы, а пахать надо. Плуг я, шестилетний мальчишка, не удержу в пахоте и не занесу. Доверили волов водить погонычем. Запомнилась команда криком «цоб» – к себе, «цобе» – от себя. Налыгач в руках и хворостина. Не помню, сколько борозд проложили, на середине огорода волы остановились, и я не могу отойти от них – оказалось, что вол наступил мне на ногу, вернее, на обувь, которая была большого размера. Так и стояли, пока не подошли старики и заставили волов сдвинуться с места и освободили меня. Слава богу, ногу не повредил, а если бы была обувка по мне, остался бы калекой…

Осенью копали картошку на огороде. Захотелось напечь картошки на костре. Но как его развести, когда ботва и бурьян мокрые… Недалеко на выгоне были захоронены немецкие солдаты, на могилах – березовые кресты. Кто-то подсказал, что березовая кора быстро загорается, но добыть её с крестов надо так, чтоб никто не видел. Ползком меж бурьяном добрался до крестов, надрал коры сколько мог и – назад так же, ползком. Ох, и вкусная ж была та печеная картошка!

Сейчас приезжает в гости внучка Настасья, копаем на огороде картошку, и я развожу костер, пеку картошку и вспоминаю березовые кресты, которых было тогда тьма-тьмущая…».

СОЛЕНЫЙ МЕД

Кононенко О.М., с. Чепиль, Балаклейский район: «…Помню, как немцы привезли рамки с медом и поставили их на присьбу хаты. Я, наивная малышка, подошла к рамкам и пальцем взяла мед, хотела полакомиться. А тут из хаты выскочил немец и ударил меня сапогом в лицо. Из носа хлынула кровь… Я залилась слезами. Шрам от немецкого сапога остался на лице на всю жизнь. И на душе – тоже. И до сих пор мне кажется, что мед тот был не сладким, а соленым…».

НАША УЧИТЕЛЬНИЦА

Репринцева Татьяна Павловна, с. Староверовка, Нововодолажский район: «В начале войны в селе было две школы… Одна из них, в которой довелось учиться и мне, стояла в стороне от домов. А наша учительница Гордиенко Екатерина Родионовна жила при школе. В конце 1942 и в начале 1943 года шли жестокие бои. Село несколько раз переходило из рук в руки. Однажды в школу наведались разведчики – место удобное, несколько удаленное от села. Их встретила наша учительница и рассказала все, что знала о расположившихся в селе немцах. О тайной встрече разнюхал местный полицай Чиркин Протас Кузьмич. За помощь разведчикам он застрелил учительницу. Двое её деток пытался спрятать один мужчина, но полицай нашел и детей, привел их к трупу матери и тоже застрелил.

На другой день об этой страшной вести узнало все село. Женщины выкопали ночью яму и похоронили семью. Уже в мирное время нашли могилу и с почестями перезахоронили на местном кладбище, славную патриотку и её деток.

Жаль, что полицай удрал с немцами и не понес никакого наказания».

БОЙЦАМ ОЧЕНЬ НУЖНЫ БЫЛИ ВАЛЕНКИ

От имени Левковской Евдокии Владимировны из с. Новоивановка Коломацкого р-на пишет директор Коломацкого территориального центра социального обслуживания пенсионеров Тимченко Александра Яковлевна: «…пишу от себя, чтобы Евдокия Владимировна не знала. Она женщина очень скромная и о себе ничего бы не написала. Я её очень уважаю и люблю. Это моя учительница русского и украинского языка. Хрупкая, маленькая, но с огромным чувством долга и добрым сердцем женщина.

В своей жизни она пережила две беды. Первая, это когда её трех или четырехлетней маленькой девочкой мать бросила на вокзале в Харькове, в 1933 году… Бросила, чтобы уберечь от голодной смерти. Девочку подобрали на вокзале и определили в детский дом. В её свидетельстве о рождении росчерком через две страницы написано: «Родители неизвестны».

А вторая беда – война. Пережитое в войну не дает ей покоя и сейчас. Еще с тех пор очень болят руки. Говорит, столько переделали….

Почему-то больше всего запомнилось, как они, детдомовцы, валяли валенки. В селе была мастерская – цех по изготовлению валенок. Фронту нужна была теплая одежда. Горы грязной шерсти нужно было распушить своими руками. От пыли дышать было трудно, спать хотелось страшно, но нужно было выполнить норму, которая и для взрослого была непомерной… Помогала мысль, что там, на фронте, бойцам очень нужны теплые валенки…

Если бы бойцы еще знали – чьими руками эти валенки делались…».

P.S. Наверно, не случайно, когда пришла победа, на Рейхстаге появилась и такая надпись: «Спасибо, Батя, за валенки! Панфиловцы». Те самые герои, которые в сорок первом году не пропустили немцев в Москву.

ЧТИМ И ГОРДИМСЯ

Гапоненко Ася Степановна, г. Волчанск: «Отец и мать мои были учителями, работали в детском доме. Когда началась война нас, детей, уже было трое: самая старшая я – 1939 г. рождения, сестра – 1940, братик – 1941-го. Так что отца мы не помним…

Весной 1944 года он был тяжело ранен и умер от ран. Но мы не верили, что отца больше нет. И когда начали возвращаться фронтовики, мы, дети, выходили на дорогу и ждали своего отца. Мы слышали, что взрослые говорили, будто бывают ошибки: сообщат о смерти солдата, а он вдруг является домой живой! Мы брали с собой фотографию отца, так как мы его не помнили – не знали. Ждали-ждали, но так и не дождались.

Прошли годы. Все мы выросли. Начали писать в разные инстанции письма с просьбой сообщить, где похоронен наш отец. Ответ пришел, и мы ездили на могилу, где похоронен (в г. Лиозно) наш отец. На постаменте среди других фамилий есть и наш родной отец: Гапоненко Степан Герасимович.

Мы не знали отца, но помним о нем, любим, чтим и гордимся».

ШРАМ И НА ДУШЕ

Пронякина Фелиса Александровна, п. Жовтневый, Красноградский район: «До войны мы жили в селе Андреевка, которого сейчас нет. Нас было пятеро, а мама сама. Отца забрали в 1937 году – куда, за что – не знаю, только в конце войны пришло извещение, что погиб на фронте.

В начале войны мне было 11 лет, тогда мы не знали ни числа, когда родились, ни месяца, ни года. Знаю только, как приходили немцы, мы поля сеяли, как приходили наши, тоже поля сеяли, но никто не убирал: и нечем и некому.

В нашем селе был лагерь советских военнопленных. Их не кормили и только раз в сутки гоняли к пруду пить воду: кто дальше зайдет, то чуточку чище вода, а кто задний, то пил взболтанную, с грязью. В воде плавали трупы…

Мы, дети, собирали в поле колоски, драли на муку, матери, добавив сухого бурьяна, варили похлебку и ведрами носили к колючей проволоке, из-за которой тянулись сотни рук. Не проходило и минуты, как ведро уже было порожнее, пленные похлебку черпали прямо руками.

Пройдет фронт зимой, весной непривычная и страшная работа в поле – закапывать трупы.

Посылали работать и к грейдеру, где правили дорогу. Не помню, кто посылал, русские или немцы – малой еще была... А грейдер нужен был всем… Помню только, как однажды налетели самолеты и начали бомбить. Один осколок попал мне в ногу, щиколотку разворотило до кости, я зажала рану руками и лежала в кювете до вечера. Ко мне приходил младший братик, и я попросила его принести воды, он принес кружку, а вечером пришла с работы мама вдвоем с братом, взяли корыто, положили меня в него и притащили домой. У меня и сейчас большой шрам на ноге и одна нога меньше другой, та, что поранена, почти не росла.

Не могу писать, нервничаю, меня трясет…».

А ПОЛИЦАЙ ЖИВОЙ И ЗДОРОВЫЙ…

Алла Яковлевна Литовка, с. Катериновка, Сахновщанский район: «Хочу рассказать о своем отце. В колхозе работал он шофером – Яков Васильевич Орленко. Воевал, попал в плен. С товарищами бежал из плена и раненый пешком пришел домой. Полицаи выдали немцам моего отца и двух его товарищей, Чинкова и Леонова. Их повели на кладбище и расстреляли. Одного полицая я запомнила, он ходил в костюме моего отца… Потом того полицая судили, но через несколько лет он вернулся из заключения и с семьей выехал из нашего села, живой и здоровый».

МАЛЕНЬКАЯ НЯНЯ

Фесенко Раиса Сергеевна, п. Золочев: «Отец в начале войны ушел на фронт, остались дома мать и двое детей – я, трехлетняя малышка, и шестимесячная сестричка.

Мама работала в колхозе. Уходя на работу, закрывала нас в хате. Когда спала сестричка, я садилась у окна и плакала. Сестричка мокрая, грязная лежала в люльке и сосала пальцы. Потом к моему плачу подключалась и она, и мы ревели в один голос. Я подмащивала под нее какие-то тряпки, пеленала, качая люльку, пела что-то, как мама, сестричка, наконец, замолкала и на душе у меня становилось приятно-приятно».

ТРАВМА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Шевченко Юрий Григорьевич, г. Лозовая: «Война застала меня на четвертом году жизни… Однажды во вторую зиму оккупации захотелось мне на санках покататься. Катались же мы просто на улице. Вышло так, что я не увидел ехавшей подводы с немцами, а они не стали сворачивать и угодил я прямо под коней. Не знаю, как они меня не растоптали и как я жив остался. Но перепугался так, что с той поры стал сильно заикаться. А с этим недостатком потом мне очень трудно было жить. И в школе учиться было трудно. И с таким разговором, как у меня, и в институт не приняли, железнодорожный. Работал слесарем, осмотрщиком вагонов…

Война каждому принесла какие-то травмы, кому телесные, кому… как у меня. Непросто жить на свете с травмой речи».

СТАРШИЙ БРАТ БЫЛ ЗА ОТЦА

Воробьева Анастасия Дмитриевна, г.Змиев: «В семье нас было шестеро детей. В начале войны самому старшему, Николаю, было 16, а самому младшему, Вите, всего 20 дней, а мне – три с половиной года.

Помню, отец учил старшего сына и старших племянников копать окоп: подальше от жилья и делать буквой «г». Выкопали окоп, забрали постель из хаты, а дальше был кошмар: налетели немецкие самолеты и начали бомбить, потом застрекотали мотоциклы – в село вошли немцы. Увидев свежий окоп, подумали, что там красноармейцы и бросили несколько гранат. У меня зазвенело в ушах, на нас посыпалась земля. Я думала, что нас засыплет живьем и начала грести землю, а тут мамина рука… В потемках стала нас ощупывать, приговаривая: «Деточки, вы живы? Деточки, вы живы?» Убило только старушку-соседку, а маленькому Вите осколок в ногу попал. А через несколько дней снова беда – наш старший брат Коля несет на руках умирающего десятилетнего брата Васю, он с дружками играл на колхозном дворе и подорвался на мине. Их было трое и все они погибли.

А папка наш погиб в сорок втором.

А через два года забрали в армию старшего брата Колю. Прошел пол-Европы, воевал еще и с японцами. Домой вернулся только через семь лет, израненный, измученный, с наградами, и мы встречали его как своего родного отца. Да он и был с тех пор для нас как наш отец: кормил, обувал, воспитывал».

Я НЕ ПЛАКАЛА, Я БЫЛА БОЛЬШАЯ…

Аргунова Инна Алексеевна, с. Песчаное, Великобабчанский район: «Залпы орудий, вой бомб и взрывы загнали нашу семью в погреб. Мама, прижимая к себе меня и моего младшего братика, шептала: «Господи, спаси нас!» Я поняла, что это война, что вот-вот в село войдут немцы. Трехлетний брат плакал, а я – нет, я была большая, мне было уже шесть лет…»

МЕНЯ НАШЛИ В ПОЛЕ СОЛДАТЫ

Михайленко Валентина Петровна, с. Александровка, Золочевский район: «Я родилась в Омской области в Полтавском районе. Почему Полтавской? В тридцатых годах моих родителей, живших под Полтавой, раскулачивали и вместе с другими такими же «богачами» отправили в Сибирь – так там и образовался Полтавский район. А весной 1941 года мы поехали снова на Украину. Под Днепропетровском объявили, что началась война. Отец, он был директором школы, сразу пошел добровольцем в действующую армию. Мама умерла, когда мне было полгода… В поезде нам, малым детям, положили за пазуху бумажку с фамилией, именем, отчеством и датой рождения, чтобы знали, кто мы, если мы потеряемся или нас убьют.

Ехала дальше я с дедушкой, бабушкой и дядей Степой. Началась бомбежка, мы все высыпали из теплушек. Недалеко от нас разорвалась бомба, и меня волной отбросило куда-то далеко – я была легкая, худенькая, маленькая. Дедушка искал меня, но не нашел. Бабушка была сильно больная, а моему дяде было 12 лет. Дедушка их не мог бросить, поезд тронулся и он уехал с ними.

А меня нашли в поле наши солдаты и отдали в комнату малюток при вокзале. Вот так я попала в детдом. Дедушка меня все же нашел, но забирать из детдома не хотел, так как жить было очень трудно. А я уцепилась за его штаны так крепко, что он не смог меня оторвать и забрал с собой. Когда я с ним приехала, увидела такую картину: бабулечка лежит худющая и страшная, она доживала последние минуты. Степа сидит возле нее и рыдает. А мне так хотелось кушать, что я полезла под кровать, нацарапала со стены глины и наелась ее.

Утром бабушка умерла. Жили мы у чужих людей и весной поехали в родное село. В Харькове я снова потерялась (а может, меня потеряли…). Меня забрали в распределитель, ночью погрузили еще человек двадцать таких детей, как я и повезли в поселок Липцы.

Выгрузили в конторе колхоза, а утром пришел председатель и упрашивал людей взять нас. Меня взяла одна бабка, у которой была дочь. Они стали меня то ругать, то бить, короче говоря, они меня не любили, а мне всего-то было пять лет – за что меня любить? Заставили ломать кукурузу, а мне не под силу, я не доломала, легла на кучку и заснула. Тогда меня так сильно побили, что соседи вызвали врача. Потом дней через пять я убежала от них. Стою на дороге – едет полуторка. Я подняла руку. Машина остановилась, шофер спрашивает, в чем дело, почему я плачу? Я сказала, что мне надо в Харьков. Он привез, спрашивает, куда дальше?

Обо всех своих мытарствах не рассказать. В Харькове я оказалась в милиции и меня снова отправили в распределитель, а потом в детдом, который и стал мне родным домом.

Пережить пришлось немало, но я не считаю себя несчастной, напротив, мне повезло… одних детей приносят аисты, других находят в капусте, а меня нашли в поле солдаты, за что я им и премного благодарна…».

ОТЦА МОЕГО РАССТРЕЛЯЛИ

Каплун Петр Егорович, с. Мартовая, Печенежский район: «Отец мой был не военнообязанный. Когда пришли немцы, полицаи предлагали ему стать старостой, а он не хотел. И требовали, и просили, а он – ни в какую… Арестовали и отправили в Чугуевскую тюрьму. Я два раза с матерью ходил пешком в Чугуев, мне было тогда 7 лет. Помню, как полицаи вывели отца к нам на свиданье. Одежда разорвана, на лице ссадины, один глаз заплыл кровью. Я заплакал, полицаю это не понравилось, он схватил меня за шиворот и сбросил с крыльца. Отец говорит: меня бьете да еще и моих детей и ударил полицая так, что тот слетел с крыльца. Отца скрутили и увели. На другой день мы узнали, что его вместе с еще несколькими мужчинами из нашего села расстреляли.

Одна женщина, которая находилась в той тюрьме, потом рассказывала, что когда выводили «мартовских» на расстрел, они просили, чтобы отпустили 15-летнего парня, который был с ними. Но мальчишку расстреляли вместе с моим отцом.

Так в памяти у меня и остался мой отец: в изорванной одежде, с заплывшим кровью глазом, но сильный и непокоренный».

«СПАСИБО ОТЦУ. ЧТО Я ЖИВУ НА СВЕТЕ!»

Сазонова Любовь Ивановна, с.Шипуватое, Великобурлукский район: «Хочу засвидетельствовать факт моего рождения… Отец мой, Храмцов Иван Андреевич, воевал на фронте. Во время боев за Донбасс трижды был ранен и контужен. После госпиталя на несколько дней приезжал домой. Радости было – не описать: отец живой!

Когда он снова уехал на фронт, мама поняла, что беременна и хотела от ребенка избавиться: война ж, а на руках уже один ребенок да еще глухонемой… Мать сообщила отцу о своем намерении. Письмо, к счастью, дошло. К счастью, пришел и ответ от отца: «Шура, оставь ребенка, если он будет жить, то и я, израненный-изрешеченный, но вернусь живой!»

Так и «сталось, як гадалось»: отец вернулся с фронта, израненный-изрешеченный, заикающийся, но живой!

Спасибо отцу, что и я живу на свете!..

«БАЙСТРЮКИ» РЕЙХСТАГА

Все дети войны говорят о своих отцах с гордостью: мой отец ушел добровольцем на фронт… мой отец воевал с первых дней войны, мой отец пришел с фронта весь израненный... мой отец... мой отец... мой отец... – законная гордость, а как же иначе.

Но было и иначе. Есть категория «детей войны», которые о своих отцах предпочитают не говорить. Когда заходит речь об отцах, они отходят в сторону, мрачнея и поглядывают на своих сверстников, как загнанные волчата. Им нечего сказать о своих отцах, они их не знают, более того – тщательно скрывают, кто их отец ибо отец их – бывший враг, фашист, немец.

Тема эта очень деликатная, дети не виноваты, что их родители – немцы. Не всегда были виноваты и их матери, чаще не были виноваты. Люди, соседи знали, кто от кого народился. Соответственно и отношение к рожденным от немцев было не ахти какое.

Автору этих строк много приходит писем от «детей войны», но ни одно не пришло от детей, рожденных от немцев, понятно – почему. Но молчать об этой категории людей автор этих строк не намерен. Есть такая категория людей. Они тоже жертвы войны. Дети войны. Последние её свидетели. И в Украине уже начала даже свое существование общественная организация «Байстрюки» рейхстага» – дети войны, рожденные от немцев. Байстрюки – незаконнорожденные… Цель организации: что-то получить от Германии за то, что они не чувствовали себя равными среди других детей – за нанесенный моральный ущерб.

Эта не очень красивая организация порождена нашей беспросветной бедностью, нищетой. При прошлой бы власти эти люди просто бы умалчивали о том, кто их породил. Только в Днепропетровске их уже зарегистрировано более двухсот человек. «Байстрюки» рейхстага» – это тоже эхо войны. И они тоже заслуживают внимания общества и человеческого к ним отношения.

Коль уж зашла речь на эту скользкую и очень деликатную тему, особенно для нашей страны, то, будем откровенны, если припомнить все прошлые войны, то вряд ли найдется на Украине хоть один чистокровнейший украинец – пусть не подпрыгивают от гнева националисты. Кто-то же говорил, что если хорошенько потереть русского (а стало быть и украинца. В.О.), то мы увидим черты татарина или монгола. А Шолоховский герой предсказывал, что все люди на земле со временем будут «смуглявенькими». Вполне возможно. Не наши ли украинские «шоколадки» тому пример. Так что давно пора заканчивать межнациональную неприязнь друг к другу на этой почве – все мы просто люди, земляне. А дети, рожденные в нашей стране, какой бы национальности ни были их отцы – наши, украинцы. Как в народе говорят о детях, так сказать, незаконнорожденных: чей бы бычок не был, а тыля наше...

Но пока проблемы детей, рожденных от безвестных родителей, в том числе и от немцев, существуют. Существует и известное отношение обывателя к этим людям. Хотелось бы это известное отношение навсегда развеять – все мы люди, одной планеты.

Хотелось бы рассказать, как непросто было детям, рожденным от немцев, но, повторяю, ни один из этой категории людей мне не написал, не позвонил и не пожелал встретиться…

«МНЕ, МАЛЬЦУ, ПРИШЛОСЬ И МАТЬ КОРМИТЬ»

Бершаков Н.Л., г. Волчанск: «Я родился в сорок первом… Сразу после войны мы с матерью переехали из Белгородской области на Украину, в Волчанский район, в с. Октябрьское: говорили, что в Украине лучше жить. Помню, как везла меня мама на санках… переехали, а здесь тоже не лучше. Жить негде, есть нечего. Жили на квартирах у людей. Мать работала в колхозе на рядовых за «палочку» – трудодень. После работы трудилась у людей: мазала хаты, стирала, вязала. А я сижу возле хаты и жду, когда кто-то пройдет и даст кусочек макухи – какая она была вкусная!

Когда исполнилось шесть лет, носил воду в поле женщинам, которые пололи свеклу, они варили очень вкусную «затирку» из муки и подкармливали меня.

Через год начал пасть у людей коров. Мать в это время сильно заболела, покрутило руки и ноги, не могла ходить – обуться было не во что и простудилась. Так что мне пришлось уже и мать кормить. Пас телят, коров, овец, лошадей. И уже зарабатывал себе на одежду – колхоз осенью дал мне сапоги и фуфайку.

Я не сентиментальный, но пишу и слезы сами текут – какая была жизнь...

После 7-ми классов меня заметил председатель колхоза Сарга Иван Григорьевич и послал меня учиться в зооветеринарный техникум, после окончания которого я работал помощником зоотехника. Дальше пошло легче. Окончил и институт… Зажили с матерью, как все – нормально.

В конце я хочу сказать спасибо им, жителям с Октябрьского, за то, что они помогли нам с матерью, приезжим простым русским людям выжить в то тяжкое время. Хотя их уже нет в живых, но я не могу их не назвать… Это бабушка Мотя, баба Федора, Татьяна Федоровна, бабушка Одарка и многие другие. Пусть земля им будет пухом!...

Вы знаете, какие были дружные люди, последним делились. Мы приехали к ним чуж-чужина, а они все старались помочь, чем кто мог. Так мы и выжили».

«Я ДОЛГО НОСИЛ В СЕБЕ ОСКОЛОК»

Стельмах Григорий Кириллович, г. Харьков: «Я был слишком мал, чтобы воевать – в начале войны мне было 11лет. Родился на Сумщине в семье хлебороба. В 13 лет встал к плугу. В 14 – уже закончил курсы механизаторов и работал на тракторе.

Когда были в оккупации, многое пришлось пережить. Однажды к нам в хату попросились переночевать два солдата Красной Армии, бежавшие из фашистского плена. Один из них был раненый. Мы приютили их, они собирались уже переходить линию фронта, но тут донесли на нас предатели полицаям. Красноармейцев немцы арестовали. И меня вместе с ними… Военнопленных отправили в концлагерь, меня избили и заперли в коморке комендатуры. С большим трудом удалось убежать. Домой долго не являлся, жил в соседнем хуторе у родственников.

В феврале 1943 года наше село освободили. Запомнились танкисты. Они расспрашивали, есть ли где узкое и мелкое место, чтобы перебраться танкам на другой берег. Мы, мальчишки, с удовольствием показали, но тут налетели фашистские самолеты и начали бомбить наши танки. Я сидел на броне рядом с пехотинцами. Помню, почувствовал вдруг как что-то прочесало мой живот и понял, что ранен. Потом мы въехали в село Ямное и остановились. Мне сделали перевязку, по текущей крови намазали живот йодом, но осколок не вытащили, он застрял в животе. Я носил его долго, до сентября 1945 года, пока не пришел отец с фронта и вынул осколок из моего живота.

РАНЫ И НА ДУШЕ

Грабар Екатерина Ивановна, г. Волчанск: «Когда мы прятались от бомбежки в подвале, немцы открыли его и кинули гранату. Моего братика сразу убило, бабушке оторвало обе ноги, меня тоже сильно поранило – в руки, ноги и горло. Потом я долго не могла ходить. Из моих ног мама повынимала много осколков.

Война оставила мне раны не только на теле, но и на душе».

ВОЙНА – КАЛЕЙДОСКОП УЖАСОВ

Мошна Александр Владимирович, с. Червонный Прапор, Краснокутский район: «Война для меня – это калейдоскоп ужасов.

Июнь 1941 – всеобщая мобилизация. Мой отец Владимир Иосифович Мошна уезжает на фронт.

Октябрь 1941 – наша учительница Ольга Вячеслововна Сакина (я учился тогда в первом классе) объявила: в школу больше не приходите, в село пришли немцы!

Декабрь 1941 – узнал, что немцы расстреляли двух наших молодых парней Алексея Вельможного и Алексея Однороба, объявив, что они были партизанами.

Год 1942 – узнал, что немцы повесили в Огульцах нашего односельчанина, бывшего секретаря сельсовета Андрея Ивановича Зинченко, объявив, что он был партизан.

Видел:

… недалеко от нашего подворья двух убитых женщин – Степаниду

Сенчук и её дочь Дуню. Их убили как семью партизана Ивана Федоровича Сенчука;

… убитого шальной пулей днем на огороде подростка Володю Зуенко (немцы за селом проводили стрельбы).

… горящие хаты и немца-поджигателя, стрелявшего по мирным жителям;

…убитого ребенка у матери на руках.

Год 1943 – самого едва не прикончил штыком-ножом немец на пастбище: я пытался угнать прочь от немцев корову и телку.

Во дворе разорвался снаряд и его осколками ранило мою бабушку Настю.

Год 1944 – грустно-радостное событие: получили письмо, из которого узнали, что отец тяжело ранен и находится на излечении в госпитале г. Уфы. Ранен, но жив!».

«КОБЗАРЬ МНЕ В БОЮ ПОМОГАЕТ!»

Чергик Василий Иванович,г. Лозовая: «Зимой 1942 года в нашей хате размещались бойцы, что держали оборону за селом. Был среди них и очень молодой парнишка, лет 17-18-ти.

Во время отдыха он доставал из вещмешка Кобзаря Шевченко и читал его стихи. Это было как-то непривычно: война, вой немецких самолетов, бомбежки, перестрелки и – стихи. У парнишки лицо было какое-то одухотворенное. Кто-то его спросил, зачем ему на фронте стихи. И он, я хорошо помню, ответил, что Кобзарь помогает ему в бою. Не знаю о дальнейшей судьбе того паренька. Но одной из моих первых книг, прочитанных от корочки до корочки, стал Кобзарь Тараса Григорьевича Шевченко. Молодому бойцу Кобзарь помогал в бою, а мне – в жизни. Эта книга для меня самая дорогая».

…И ОДНА УЧИТЕЛЬНИЦА НА ВСЕ СЕЛО

Война откатывалась на запад, в наши села и города возвращалась мирная жизнь.

Вот как вспоминает это возвращение бывший учитель Тихон Максимович Щетинин из села Верхний Бишкин( Харьковская область): «На все село была одна машина, не было ни трактора, ни сеялки, ни комбайна, ни мастерских, ни даже самого простого и необходимого в хозяйстве железного гвоздя. А надо было строить, пахать и учить детей.

Из глубокого тыла возвращались эвакуированные колхозники. Двенадцать женщин привели с собой двенадцать коров. От них стали разводить скот в селе. Многие люди из соседних деревень приводили телят, козлят, разную птицу. На три колхоза было три искалеченных лошади. В сентябре освободили наше село, а в ноябре уже можно было услышать пение петухов, лай собаки, хрюканье поросят, мычание коров и блеяние коз. Строить надо было много. Но в селе не было ни топоров, ни пил, ни гвоздей. Все уничтожили немцы. Во всем селе не было часов. Время определяли по солнцу. В погребах и землянках светили коптилками из гильз. Топили бурьянами. Одежда и обувь у всех износилась. Нужда была во всем необходимом. Поля и огороды обрабатывали вручную, лопатами, пахали на коровах, сеяли руками, боронили граблями, молотили цепями, веяли лопатами на ветру, мололи на ручных зернотерках. Постепенно в городе закупили для колхоза несколько пил и топоров. Гвозди делали из проволоки.

Первым делом восстановили школу, которая была без окон, без дверей, без пола и без крыши. Пришли старики, все это сделали, а также сделали козлы и скамейки вместо парт. Здание на земляных полах к двадцатому сентября было готово принять детей. Правда, не было ни программ, ни учебников, ни бумаги, ни чернил. Зато учительница была, одна на все село…».

СТРОКИ ИЗ ПИСЕМ

Пашкова Валентина Павловна, п. Шевченково: «Как и у всех, наш отец на фронте, а мать осталась с шестью детьми. Мне тогда шел третий год. Но я сама удивляюсь, как помню первую бомбежку. Утром меня разбудили, торопливо одели и повели в погреб. Я не хотела в погреб – упиралась и плакала. А сестры мои говорят: «Война началась, нас бомба убьет, если мы не спрячемся в погребе». Мама осталась в доме и молилась перед иконой Божьей матери. Помню, сказала: «Если бомба упадет на погреб, я вас похороню, а если на дом – вы меня похороните».

Брюх Николай Дмитриевич, г. Красноград: «Я всей душой ненавижу войну, которая забрала за месяц до Победы моего отца Брюха Дмитрия Андреевича. Отец прошел всю войну с сентября 1941 до рокового апреля 1945 года. Погиб смертью храбрых».

Сироватко Анатолий Кириллович, г. Изюм: «Помню, как мама закрывала окно подушками, чтоб не залетали в комнату осколки.

Очень хорошо помню послевоенные годы. В 1945 году я пошел в школу. Был одет в немецкие сапоги без голенищ – их кто-то отрезал. Они были очень большие и чтоб не спадали, я привязывал их к ногам веревкой. Фуфайка тоже была непомерно великой, и её тоже подвязывал веревкой. Тетрадью служила книга, в которой размещались и письмо, и арифметика. Школа была двухэтажной, на первом этаже мы учились, а на втором бегали, резвились, крыши там не было, её снесло при бомбежке».

Чернова Александра Михайловна, г. Харьков: «В нашу сельскую школу привозили с линии фронта раненых бойцов, им делали операции и отправляли самолетами в тыловой госпиталь. В классах и большом зале лежали раненые на соломе, которую привозили с поля женщины на коровах. Мы, дети двух сел, Октябрьского и Варваровки, носили раненым кушать: картошку, молоко, огурцы, помидоры и «матаржаники». Я видела бойцов без рук и без ног, с почти полностью забинтованной головой – от жалости сжималось сердце».

Сразу несколько писем из села Большая Бабка Чугуевского района.

Зорина Вера Ивановна: «Когда началась война, мне было 2 года и 3 месяца. Запомнилась картина, как вечером мой дедушка сидел за столом, видно, прощался с нами. Хотя он был старый, но не захотел оставаться «под немцем» (как он выразился), ушел на фронт добровольцем. Он был ездовым, подвозил снаряды к пушкам и погиб под Запорожьем».

Халин Петр Иванович: «Осенью 1943 года в селе организовали МТС, где обучали трактористов. 7 девочек и я пошли на курсы, и вскоре мы, подростки, уже работали по колхозам, хотя трактора были старые и большинство неисправные. Одна из девочек, трактористка Таня, погибла. Из экономии горючего трактора оставляли в поле. На смену возил извозчик на телеге. Когда везли Таню в поле, телега наехала на мину. Погиб извозчик и Таня, лошадь разорвало».

Севрюков Иван Тимофеевич: «Когда началась война, мне было уже 16 лет. Мы погнали скот в тыл от немцев. На Дону они догнали нас, и мы попали в окружение, а затем в плен. Немцы забрали скот, а нас, мальчишек, отпустили домой. Дома нас полицаи били по голой спине шомполами по 20 ударов. Я был еще непризывного возраста, но когда пришли наши, меня обмундировали, направили в запасной полк, а потом на фронт. Освобождал Белгород. От нашего батальона осталось 28 человек. За Хотомлей были на формировке, а потом – в наступление на Салтов-Харьков, я – с пулеметом «Максимом» за спиной.

Воевал в 14 гвардейской дивизии, 38 гвардейский полк, 3 батальон, 3 рота, 3 взвод пулеметчиков. В одном из боев был ранен и отправлен в госпиталь в Ереван. На этом и закончилась моя война».

Короткова Надежда Яковлевна, п. Чкаловское, Чугуевский район: «…Меня приучали не бояться выстрелов, разрывов бомб и снарядов. Бабушка говорила: «Не бойся, это твой папа немцев бьет!».

Гайдар Лидия Яковлевна, с. Попивка, Красноградский район: «Это случилось 24 мая 1943 года. Полицаи во главе с немецкими солдатами объехали все село и объявили, чтобы в 12 часов дня все мужчины явились к церкви, где будут проверять у них документы. Это было вызвано тем, что наше село хоть и небольшое, но немцам неприятностей доставляло предостаточно. Так вот собравшихся мужчин и ждала «награда»… Почти все село согнали фашисты к церкви и на глазах у всех расстреляли 22 человека.

Мне было тогда 12 лет и эта ужасная картина расправы над мирными жителями стоит и сейчас перед моими глазами».

Зайцева Зинаида Ивановна, г. Лозовая: «Мы жили в сарае, а немцы в нашей хате. Когда мой младший брат плакал (он был тогда еще грудным ребенком), немец хватал, как вещь, и кидал его за хату в бурьян. Брат плакал до сипа и затихал. Приходила с работы мама доставала малютку из бурьянов и кормила. Так повторялось почти каждый день. Отступая, немцы вдобавок ко всему спалили нашу хату».

Уманец Жанна С., Харьков: «Помню, как нашего родственника Наума с маленькой внучкой Раей немцы живыми сожгли в хате: досками забили окна и двери, облили бензином и подожгли.

А самое светлое и радостное воспоминание – День Победы. Мама забежала в хату и кричит: «Конец войны – победа!». А я спрашиваю: «Так это никогда-никогда больше не будут стрелять-убивать и папа вернется с войны?»

Отец пришел с войны аж в 1946 г. (лежал в госпитале в Венгрии). Было у него много ранений и мало наград».

Тараган Светлана Андреевна, п.г.т. Панютино: «Все годы, прошедшие в оккупации, нас заедали вши. Мыла не было. А головы мыла нам мама таким способом: топила в печи сухие подсолнухи, в тряпочку насыпала пепел, лила на него воду и получалась мыльная вода. От такого мытья волосы у нас были посечены. И еще все мы, дети, болели коростой. Лечилась она так: брали наш теплый кал и мазали руки, потом завязывали тряпками и так мы ходили несколько дней. Потом все смывалось и руки от коросты очищались».

Замай Варвара Яковлевна, г. Лозовая: «Село наше немцы полностью сожгли. Вернулись мы – от нашей хаты осталась только русская печь, да на припечке горшочек с фасолью. В селе ни кошек, ни собак…».

Мироненко Дмитрий Иосифович, п. Новая Водолага: «Была у нас собака, дворняжка, пес черной масти с белыми латками по кличке «Бобик». Помню, как немцы забирали у нас курей. Как махнут палкой, так сразу две-три курицы лежат вверх лапами. На одного немца страж двора сильно лаял и рвался с привязи. Немец очередью из автомата застрелил собаку».

Марченко Раиса Захаровна, с Довжик, Золочевский район: «Немцы при нас, девчатах, бегали по двору голые, обливались водой, громко смеялись – не считали нас за людей».

Шеремет Мария Кирилловна, с. Лиховое, Нововодолажский район: «…В сентябре идти в школу, а я босая. По утрам заморозки, а я по изморози босиком. Ходила так, пока советские солдаты не дали маме (за картошку) военные ботинки. Я обула их и было столько радости – тепло и сухо! А когда ходила уже в 6-ой класс, мама купил на базаре немецкие сапоги с широкими голенищами. Уже тянуло в клуб на танцы, но было стыдно танцевать в таких огромных сапогах. Их мне хватило чуть не до окончания школы».

Бутенко Николай Григорьевич, г. Харьков: «Немцы беспощадно расправлялись с мирными жителями. Четырнадцатилетнего Павла Дьяченко расстреляли только за то, что он отказался нести ящик с патронами. Лиду Никоненко – за нарушение комендантского часа. А пятнадцатилетнего Бабича повесили на базарной площади Люботина только за то, что он собрал радиоприемник».

Парасочка Зинаида Ивановна, пгт. Печенеги: «Отец наш погиб на фронте и без него жить было непросто. Нам, правда, давали какую-то помощь, которой не хватало ни на еду, ни на одежду. Когда пришла пора идти в школу, брата мама как-то снарядила, а мне сказала: посиди пока дома. А мне очень хотелось в школу. Мои одногодки идут учиться, а я – нет. Со слезами упросила все-таки маму позволить пойти в школу и мне. Стал вопрос – в чем идти? У мамы были хромовые сапоги, она сняла, подвернула голенища, настелила соломы, чтоб не хлябали, вручила мне: иди, учись, а я как-то и так… Вместо портфеля была сумка от противогаза, юбчонку мама сшила из плащпалатки – юбке этой сносу не было…».

Бритвенко Валентина Петровна, Балаклейский район: «В 1943 году мы попали под бомбежку. Было мне тогда 2 года. Маму и старшую сестру убило, а меня ранило в голову, в лицо. Пять шрамов на лбу, большой шрам под правым глазом и три шрама на правой щеке. С таким лицом непросто было жить девчонке…».

ng>Бондаренко Екатерина Трофимовна, с. Пришиб, Балаклейский район: «Мой двоюродный брат Алеша Шкурай, приносил мне, малышке, игрушки: то мешочки из-под пороха, такие шелковые, беленькие, то кусок кабеля, разноцветного. Вытащит из него проволочки – красные, синие, желтые, зеленые, а из этих проволочек – еще тоньше проволочки, как нитки. Получается тонкая трубочка. Мы её режим на мелкие кусочки, нанизываем на нитку и надеваем «украшение» на шею. Это было мое первое в жизни намисто, бусы».

Щербакова Татьяна Ивановна, г. Изюм: «Когда ходили мы с мамой в лес по дрова, нашли однажды детскую оторванную руку. Она была уже набрякшая, видно, миной или бомбой ребенка разорвало на куски. Мама выкопала ямку и закопала руку».

Беликов Яков Иванович, с. Яковлевка, Лозовской район: «В 1943 году пришли наши. Освободили и – дальше. А с ними пошли те, кто немного подрос. Мне тогда было 8 лет, в конце войны – 10 – уже работник! Боронил, таскал сено волоком до стожка, полол и копал картошку, грузил снопы на воз, на волах возил сено в райцентр – делал всю ту работу, которую должны были делать мужики».

Хлусова Ганна, с. Аркадиевка, Шевченковский район: «…В 1943 г., когда немцы уже отступили, мне было 8 лет , и я пошла в школу. Нас, деток, было много в первом классе и все разного возраста. Так как старая школа была разрушена, мы занималимсь по хатам. В одной хате два , а то и три класса…».

Колодяжная Зоя Ивановна, с. Шаровка, Валковский район: Помню, когда старшие наши братья и сесетры начали возвращаться из фашистского рабства, привезли такую песню, которую пели и мы, полдростки:

Ночь надвигается, вагон шатается,
А мне мерещится ужасный сон:
Страна любимая все удаляется,
Летит в Германию наш эшелон.

Прощайте улицы родного города,
Прощайте девушки, отец и мать,
Едем в Германию на муки-голоды,
Едем в Германию мы помирать.

Так знайте сволочи, фашисты-варвары,
Когда прийдет на вас последний час,
Когда прийдут в Берлин Герои-соколы
И отомстят же вам за всех за нас.

…Ночь надвигается, вагон качается
А мне мерещится чудесный сон:
Страна любимая все приближается
Летит с Германии наш эшелон.

Здравствуйте улицы родного города,
Здравствуйте девушки, отец и мать,
Едем с Германии из мук и голода,
Едем на Родину мы отдыхать.

Так знайте сволочи, фашисты-варвары,
Уже пришел на вас последний час,
Уже пришли в Берлин Герои-соколы,
И отомстили вам за всех за нас!»

Ковтун Валентина Григорьевна, г. Южный, Харьковский район: «Самое яркое, что запечалилось в моей детской памяти – День Пробеды. Я заканчивала 1-ый класс. Теплый, солнечный день. Мама где-то раздобыла плюшевого мишку, потому что у меня 10 мая день рождения. Возле школы много людей. Все поют, танцуют. Обнимаются, целуются. И я не могу понять, откуда сразу столько людей. А в школе родители устроили для нас, детей, прямо-таки пир: картофельное пюре с настоящими мясными котлетами!».

Дзюба Виктор Григорьевич, г. Изюм: «… Вот сейчас диву даешься: как же мы выжили? И для чего? У нас тогда была вера, вера в Победу нашей армии. Жили, ждали, надеялись, что когда придут наши, будет лучшая жизнь. Для кого-то она настала, но не для нас...»

Орда Борис Семенович, с. Ордивка, Нововодолдажский район. Как бы подытоживая все воспоминания, пишет: «Столько всего выстрадано, а подумаешь: вроде бы и не жил…»

САМАЯ КОРОТКАЯ ГЛАВА

Справедливости ради надо сказать, что не все немцы были извергами. Дети войны вспоминают и «хороших» немцев. Вот отрывки их скупых рассказов. О «хороших» немцах, все, правда, говорят вскользь, хорошего оккупанты принесли мало. И все же...

Рассказывает Кравченко Мария Тимофеевна: «...Ваня, младший братик, плакал, есть хотел. Немец, высокий такой, по-нашему умел разговаривать, спрашивает, чего киндер плачет, а мать сказала: хлеба просит. Он отрезал кусок, намазал его повидлом и дал ему, говорит: у меня тоже дети есть».

Ткач Мария Петровна, харьковчанка: «...В нашем доме «стояли», то есть квартировали поочередно немецкий генерал и советский полковник. Генерала помню, я еще лучше его денщика по имени Юзеф, сокращенно – Зеф. Плохого вспомнить не могу. Из деталей такое: генерал в светло-сером, ласковый со мной. Зеф по-русски мог говорить и сказал, что я напоминаю генералу его меньшего «киндера». Когда получал посылку из Германии, то всегда угощал через денщика печеньем, всегда одинаковым. Теперь такое печенье у нас имеет название «масляное», а еще раньше, с пятнышком варенья по середине «украинское».

Уезжая, он погладил меня по моей стриженой, покрытой коростой голове».

Пруссакова Людмила Валентиновна, харьковчанка, в войну жила на Лысой горе – поселок «Красный Октябрь»: «...Один из немцев, квартировавших в нашем доме, пытался меня чем-нибудь подкормить – то шоколадкой, то еще чем-нибудь, но мама строго-настрого приказала ничего не брать, и я не брала. А он маме все выговаривал, что ребенок может умереть с голоду. Немцы разные и не все звери. Многие пошли воевать не по своей воле, чтобы их не расстреляли на месте во время повальной мобилизации, а так может еще и удастся выжить и вернуться к своим семьям». К сожалению, о «хороших» немцах больше почти ничего нет в письмах-воспоминаниях «детей войны». Потому-то такой и короткой вышла глава о «хороших» немцах. Дети войны все-таки запомнили завоевателей такими, какими они в своем поголовном большинстве и были: безжалостными и жестокими.

ПОРОГ АДА

…Под Харьковом, в Сокольниках, фашисты содержали страшный детский приют… Вот как об этом рассказывает один из бывших его обитателей харьковчанин Анатолий Иванович Рева.

«…В марте 1942 года в возрасте шести лет я остался один. В поисках еды целыми днями скитался по Благовещенскому базару. Что-то продавал, кое-что выпрашивал. Подбирал объедки на земле и в мусорниках. Как-то увидел на земле огрызок пирога. Поднял его и ем. Подошел ко мне лукавый в образе женщины:

– Мальчик, как тебя зовут?

– Толя, – ответил я испуганно.

– Зачем же ты, Толя, подбираешь грязное и ешь?

Потому что я голодный. Ем все, что нахожу. Мне все равно, оно чистое или грязное...

– Так нельзя, Толенька. Где ты живешь? Что же с тобой случилось? Что случилось с твоими родителями?– задавала вопросы женщина.

Согретый её вниманием и участием к моей судьбе, рассказал, что папу расстреляли немцы, а мама после нервного расстройства сильно потеряла зрение и сейчас находится в больнице.

Женщина пообещала отвести меня в приют, где будет тепло и еда. Я согласился и потащился за ней через весь город пешком от Благбаза до Сокольников.

Оказалось – хрен редьки не слаще. В приюте, куда заманил меня лукавый, было холодно и грязно. Воспитательница указала на пустую железную койку: «Здесь будешь спать! В сарае солома: набей ею мешок... Мягче будет лежать».

В сарае-конюшне находилась лошадь по кличке Кум, при ней конюх – на вид крепкий спокойный мужчина пожилого возраста. Его усталое лицо сильно старили черные усы. Звали конюха дед Черняк или Кузьмич.

Здесь почему-то всех звали без отчества: директора А. М. Сахарову – тетя Шура; техничку – тетя Лена; няню Александру Семеновну Тетивник – Шура; женщину-инвалида, выполнявшую обязанности няни – тетя Ульяна; воспитательницу – тетя Галя. Еще 2-3 человека – и все. Хотя архивные документы утверждают, что в приюте в Сокольниках работали 39 человек: директор, главбух, агент по снабжению, сестра-хозяйка, кастелянша, воспитатели, няни, санитары, врач, средние и младшие сестры, свинарь, кучер, сапожник и многие другие.

... Я сделал все, что велела воспитательница тетя Галя.

Распрямил набитый сеном мешок, положил его на пустую койку и улегся. Кушать не звали. Пролежал до вечера и заснул. Проснулся голодный и с ощущением, что я задыхаюсь, что мне не хватает воздуха. Воздух был тяжелым. Многие дети страдали энурезом и мочились в постель. Нужду справляли в ведра, стоявшие в коридоре. Пол вокруг этих ведер не просыхал.

Поднявшись с койки, пошел посмотреть, куда же меня занесло.

Возле корпуса росли кусты акации. Их постоянно окружали дети: рвали стручки и делали из них пищики. Получался нестройный, но громкий хор. Это как-то скрашивало невеселые будни и доставляло всем огромное удовольствие. После «концерта» пищики съедались.

Вокруг приюта был густой дубовый лес, кое-где небольшие заброшенные огороды. Рядом – овраг. Зашел на огород, подкрепился там скудным урожаем. Идти далеко в лес я боялся. Преодолеть этот страх в 6,5 лет было нелегко. Но голод – не тетка.

Желуди, дикие яблоки и груши, стручки и цветы акации, ягоды и трава, листья и кора деревьев – все шло в желудок. Только потом сильно болел живот и тошнило.

Как-то, не получая уже два дня еды, я собрался с силами и отправился собирать урожай на огородах. Свежий воздух ободрил меня и придал сил. Не дойдя до огорода, я лег на живот и начал щипать траву на поляне. Подкрепился и пополз дальше. На огороде рос подсолнух. Сломал его. Из середины выскоблил вату и поел. Нашел черный паслен, съел все ягоды. Попался гнилой розовый помидор, съел и его. К середине дня, наевшись, почувствовал боль в животе. Воспитательница положила меня на землю, на солнце возле корпуса и велела держать руки на животе, как грелку. К вечеру боль утихла.

Утром опять приехала немецкая машина с красными крестами. Позвали меня к ней, голодного и дрожащего. Завели в машину. Я начал глазами обшаривать помещение в надежде увидеть съестное. Но, увы! Ноздри щекотал знакомый запах, запомнившийся мне от посещения больницы с мамой. В салоне автобуса было чисто. Стоял стол, стул, какие-то предметы лежали на полочках в шкафчике.

Хозяйка салона в белом халате взяла мою руку, стянула жгутом и резко, как выстрел, скомандовала: «Отвернись!» Руке стало больно. Потом еще больней. Глаза заволок туман. Предметы начали исчезать. Темнота.

Все исчезло. Только добрая жестяная кружка, мелко и часто стуча по зубам, вливала в рот теплую сладенькую водичку. «Жив! Спасибо, кружечка!»

– Жив! Слава Богу, – услышал я голос Белого Халата. – Отведи его в корпус, уложи спать. Давай следующего.

Вот так и вылечили живот. Выкачали шприцом кровь и – будь здоров.

Проснулся. Со мной на кровати лежит мальчик – Павлик. Вдвоем веселее. Пошли мы на «охоту». Чего только не ели: и стручки акации, и липовый цвет, и желуди, и помидоры. Заглянули на помойку возле немецкой кухни, поковырялись в отбросах. Что нашли – съели.

Однажды пошли в сад и там чуть было не погибли из-за трех груш, собранных Костей. Хорошо, что мы его послушались и не взяли те груши... К вечеру опять раздувало живот и начинались боли. Так проходил день за днем: травоедение, боли в животе и врачи-вампиры. В машину брали и меня, и Павлика, но раздельно – по одному. Однажды его привели, положили на кровать и велели не вставать целый день. Утром просыпаюсь, а Павлик, обнимая меня, спит уже вечным беспробудным сном. Я с трудом освободился от его холодных объятий и сказал тете Гале, что мальчик умер. Она велела раздеть его догола и вещи отнести в кладовую. Раздевая, я удивился, зачем это Павлик разрисовал себе йодом спину, хотя на ней не было ни одной царапины, кроме маленькой кровавой точечки. Это у него брали кровь.

А дед Черняк забрал труп, чтоб захоронить.

Через несколько дней у меня был новый сокроватник, а затем еще один. Втроем было тесно, но тепло. Вместе ходили на огороды, в лес, лазали по склону оврага, куда с немецкой кухни выбрасывали пищевые отходы, картофельные очистки, капустные кочерыжки, помои, консервные банки, где могли остаться крошки еды. Все это у нас считалось съедобным, т. к. другой еды не было.

Часто дети ходили к кухне в надежде что-нибудь выпросить. Но иногда эти сытые здоровые морды издевались над голодными беззащитными детьми: зимой в лютый мороз обливали водой, давали свертки с дерьмом, пугали автоматами, а то и стреляли, гоняясь на мотоцикле. Виталика Стреколова немецкий солдат ни за что, ни про что ударил головой о камень, а затем проколол штыком. Другого мальчика 10-11 лет застрелили за то, что он еврей.

В состоянии неопределенности проходил день за днем. Ни столовой, ни бани, ни смены белья не было. Впрочем, нас это и не интересовало. Нужна была еда. Только еда. Многие дети ели своих вшей, которых было предостаточно.

Так шло наше, уму непостижимое, существование в приюте. Пробыл я в этом аду до осени (октябрь) 1942 года. Сколько раз и какое количество крови взяли у меня? Не знаю. Справок гитлеровцы не давали. После всего этого я тяжело заболел.

Много раз мне приходилось просыпаться в объятиях своего сокроватника, уснувшего навсегда. Всех детей – мальчиков и девочек —хоронили (раскладывали по ямам) голыми.

По моему сегодняшнему разумению, делалось это специально, на тот случай, если вдруг будет проводиться эксгумация. Чтобы дети не были опознаны.

Была осень. Няня Шура нашла меня в огороде и повела к главному корпусу. Смотрю – стоит моя мама и горько плачет. Объясняя знаками (она глухонемая) стоящим рядом с ней:

– Нет, это не мой сын! Толя умер, а вы привели чужого мальчика.

Стало обидно, что мама не признает меня. Я так долго её ждал, мучался. И, конечно, не понимал, что дистрофия так страшно может изменить, что родная мать не признает во мне своего сына.

Собрал все силенки и стал убеждать маму. Язык глухонемых я знаю:

– Мамочка, родная! Тебя зовут Кира, по-гречески Кириакия. Ты – гречанка. Папа наш украинец – Ваня. Живем мы на улице Карла Маркса, 34. Папу весной убили немцы, ты попала в больницу. А я вот сюда... Мамочка, не оставляй меня! Здесь очень страшно. Здесь плохо. Здесь я скоро умру... – а сам плачу и плачу.

Медленно, с большим трудом, мама узнавала в этом плачущем дистрофике своего Толика. И когда убедилась, что рыдающий заморыш, еле стоящий перед ней на ногах, её сын, сразу же забрала из этого ада. Взяла меня на руки и от Сокольников до Южного вокзала несла на руках. Несла, как самую драгоценную ношу. Можно считать – родила второй раз».

АНГЕЛЫ-ХРАНИТЕЛИ

Может быть, я и не вспомнил бы эту в общем-то обыкновенную историю, если бы не узнал однажды о том, как в Харькове в войну в детском доме брали у сирот кровь для раненых немецких летчиков. Дети были донорами поневоле, бедные жертвы войны, сами того не осознавая, «выхаживали» вражеских летчиков – страшный момент в жизни детей войны.

И тут вдруг всплыл у меня в памяти другой эпизод, тоже связанный с детьми и летчиками, как дети, рискуя жизнью, выхаживали вполне сознательно наших советских раненых летчиков.

Эту историю мне рассказала Прасковья Антиповна Затолокина, вдова солдата, погибшего в первые дни войны. Было это в сорок третьем году в поселке Васищево. Шли бои за Харьков...

Как-то вечером прибегают домой дети – девятилетняя Саша и двенадцатилетняя Маруся:

– Мама, мама, там, в борочке, самолет, а под ветками летчики наши... раненые...

Мать пришикнула на детей: в селе же немцы... Завела в хату, попросила рассказать толком – где и что они видели. Рассказали толком. Прасковья подумала, вздохнула нелегко, собрала в узелок хлеба, картошки, сказала дочкам:

– Пошли, покажите, только запомните: мы идем на огород кукурузу полоть, понятно?

Девочки кивнули. Тропкой, потом бором шли они. В бору появилась новая просека, прорубленная упавшим самолетом. Когда самолет уже был виден (обгоревший, он лежал на боку, с отломанным крылом), у просеки вдруг показались немцы с автоматами.

– Вэк, вэк, матка! П

ришлось вернуться.

«Значит, их взяли»,– с болью в сердце подумала Прасковья.

– Их убили, мама, да? – допытывались дочки со слезами на глазах, – убили, да?

Что она могла ответить детям... А на другой день сама спрашивала у соседей как бы мимоходом, не слыхали ли чего про летчиков. И сестры спрашивали. Никто ничего не знал. Или знал, да молчал. Вечером следующего дня зашел к ним однорукий Гриша, он работал в лесничестве сторожем. Поговорили о том, о сем. А Маруся не выдержала и спросила про летчиков, не слыхал ли он чего про них, не поймали ли их немцы?

Он сказал, что слыхал, что пока не поймали и что насчет их-то он и пришел. Вчера он ездил за соломой, к Аксютовке, подъезжает к скирде, кинул было вилы на солому, а оттуда вдруг наш летчик спрыгнул, со скирды. Трое их. Один майор, голова перевязана, распухший весь... Он, Гриша, помог майору поменять повязку. Летчик просил приютить их денька на два, а потом, мол, отдохнув немного, будут переходить фронт.

– Я не могу их к себе взять,– словно оправдываясь, сказал сторож, хатка у меня маленькая…

– Давай возьмем их к нам! – одновременно попросили мать Саша и Маруся.

Прасковья вздохнула: ой, как это опасно... узнают немцы – всех постреляют...

– Ма-а… Ма-ма... – жалостливо пропели девочки.

– Ну, ладно,– сдалась Прасковья, – если денька на два, то можно...

За летчиками пошли втроем: Прасковья и дочки – вроде в гости к родичам. На лодке переплыли речку Уды, потом шли по черной пахоте, потом лесочком. Когда встречные спрашивали, куда они путь держат, говорили, что к объездчику Кириченко.

Летчиков нашли в условленном месте. Заросшие, изможденные, в изорванных и обгоревших комбинезонах.

Одного звали Григорий Маркович, другого – просто Вася, третьего – Володя. Когда совсем стемнело, все отправились в поселок. Поселили раненых летчиков в сарае. Сделали под сеном что-то вроде куреня; когда входишь в сарай, то ничего не видно, кроме сена. Днем на сене дети играют, а то и спят.

День прошел, другой. Неделя прошла. Фронт к это время не двигался, и никакой возможности не было летчикам перейти к своим. Да и слабые они еще были, надо было хоть чуть-чуть подлечиться, подкормиться.

Однажды сестры, играя на сене, услышали такой разговор:

– Сколько можно ждать?

– А что ты предлагаешь?

– Мы вдвоем с Володей пойдем, а потом прилетим за тобой.

– Нет, никуда вы сейчас не пойдете. Если попадетесь, погибнете не только вы, но хозяйка и её дочки. – Это говорил Григорий Маркович, майор.

Больше всех, наверное, переживала Прасковья: и летчиков было жалко и дочек. И так опасно, держать у себя летчиков, и уйдут, попадутся немцам в руки – и ей и детям не сдобровать.

Однажды приходит с улицы Саша и говорит матери:

– Ленка (соседская девчонка) спрашивает, правда ли, что мы прячем советских летчиков?

Вот-вот могли нагрянуть с обыском немцы или полицаи.

И Прасковья и её дочери недоумевали: как могла о летчиках узнать Ленка? Ведь они и лечили летчиков тайно, и кормили тайно. Еду носили девочки, завернутую в тряпки – вроде бы кукла... Перевязки делали ночью.

И все же кто-то пронюхал...

На другой вечер явились «гости» – два немца и два полицая. Они пришли как раз в то время, когда майору Прасковья собралась делать перевязку. Выскочила на голоса, стала привязывать собаку, привязывала не торопясь, чтобы дать раненому летчику спрятаться в укрытие. Заглянули фашисты в дом – никого. К сараю направились. Побледнела Прасковья... неужели все?! Отворили дверь, вошли и Прасковью втолкнули туда – на сене мирно спали дети...

Потом обшарили весь двор, заглянули даже в курятник, побывали на крыше дома, обследовали погреб, снова зашли в хату.

– А чего это девки твои такие бледные? – спросил один из полицаев.

– Кушают плохо... – нашлась Прасковья и заставила себя улыбнуться, – садитесь, я вам огурчиков дам, самогона, правда, нет.

Полицаи не сели, огурцы рассовали по карманам и удалились.

Утром пришел свекор Прасковьи и сказал, что немцы вроде бы собираются уходить. Ночью работали наши бомбардировщики и штурмовики, не давала покоя фашистам артиллерия. Уже немного окрепшие летчики оживились и, было похоже, собираются уходить. Как только стемнело, пришли прощаться.

– Спасибо за все, мы никогда вас не забудем!

Ночью снова явились фашисты, они забрали корову и выгнали мать с детьми из хаты.

– Куда же вы нас?.. – Прасковья, прижимая к себе детей, ринулась снова к своей хате, но её грубо оттолкнул немец.

– Вэк-вэк, а то бац-бац! – прокричал он, клацая затвором автомата.

Девочки жались молча к матери – куда теперь?

Побрели к лесничеству, где сторожил однорукий Гриша. Там в большом подвале вместе с такими же женщинами и детьми и провели неделю, в темноте, сырости, голодные.

По частым разрывам снарядов и гулу самолетов было понятно, что наши уже близко и вот-вот они будут и здесь.

Да, немцы отступали. Как-то, трудно сказать, в какое именно время, потому что в подвале люди потеряли ему счет, дверь подвала широко распахнулась, и в её проеме показалась грозная фигура фашиста с автоматом в руках.

– Есть партизан? – завопил он, направляя на людей дуло автомата.

Все замерли. Все ждали, что вот-вот фашист нажмет на спусковой крючок или швырнет гранату.

Кто-то его окликнул, фашист оглянулся и захлопнул за собой дверь подвала. Наступила мертвая тишина. А там, за дверью, выстрелы, крики. Через какое-то время вдруг снова распахнулась дверь и снова все вжались в холодные стены подвала, сестры прижались к матери, зажмурили глаза: сейчас немец бросит гранату...

– Милые мои, милые... – шептала мать, как ей казалось, последние слова.

– Тут есть кто живой? – раздался сверху чей-то бодрый голос. – Если есть – вылазьте – свои пришли!

– Наши! На-аши! – закричал кто-то.

Радости не было границ. Наконец-то пришли наши! Прасковья, держа девочек за руки, домой не шла – бежала. Когда до усадьбы осталось несколько метров, и мать и дочери остановились, как вкопанные: дома-то нет, от дома-то осталась лишь печка да пепел.

– Два раза немцы бензином обливали, – говорила соседка, всхлипывая.

В тот же день еще одно несчастье обрушилось на семью Затолокиных: ранили дедушку сестер и убили бабушку.

…Фронт откатился на запад. Как-то девочки спросили мать:

– Интересно, где сейчас наши летчики, живы ли они?

Откуда было матери знать, живы ли они. Хотелось, чтоб были живы, но война есть война...

И вдруг весточка с фронта – все трое живы: Григорий Карбинский, Владимир Рушинцев и Василий Болобанов (теперь уже их спасители знали всех по фамилии, из письма). Живы! И снова все трое в своем родном полку, снова воюют! Они писали:

«…Спасибо вам, дорогая наша спасительница Прасковья Антиповна, спасибо и вашим милым деткам Сашеньке и Марусеньке, спасибо за все! Мы знаем, сколько вам пришлось пережить из-за нас, мы знаем, на что вы шли, укрывая и выхаживая раненых советских летчиков. Можете считать, что рисковали вы не напрасно, мы снова летаем и снова бьем фашистов. А за те трудные сорок шесть дней и ночей, которые мы у вас прожили, вы стали для нас как родные. Низкий поклон вам, наши ангелы-хранители!»

Это письмо перечитывали несколько раз, слезы застилали глаза – живы, живы!

А через месяц приходит еще одно письмо, но уже из Сибири. Писали отец и мать Володи. Дело в том, что они получили «похоронку», извещение на Володю, что он погиб (товарищи видели, как падал самолет...). Погиб и вдруг от него письмо...

«Может ли быть большая радость, – писали отец и мать Володи, – может ли быть выше счастье у родителей, когда, мысленно навсегда простившись с самым дорогим человеком, со своим сыном, узнаешь вдруг, что он живой! Мы не знаем, как благодарить вас, и ваших детей за то, что вы вернули нам радость жизни, рискуя своей жизнью, спасли нам сына!»

Всю войну летчики писали письма семье Затолокиных, Василий Болобанов, к сожалению, погиб в Литвии. Летчик-штурмовик Григорий Карбинский и его воздушный стрелок Владимир Рушинцев закончили войну в Германии и сразу после Победы навестили в Васищево семью Затолокиных. А спустя время, построили им вместо сожженной хаты новый красивый дом...

Ну, как было не рассказать эту историю... С Прасковьей Антиповной и её дочерьми автор этих строк встречался давно, не знаю, как они сейчас там поживают, хочется надеяться, что хорошо, ибо хорошие люди должны и жить хорошо.

«Я БЫЛА РАССТРЕЛЯНА...»

Тамара Тимофеевна Буткова не любит вспоминать о войне. Война отобрала у нее самое дорогое: мать, отца, брата, здоровье. Мы несколько раз встречались о Тамарой Тимофеевной, о чем только не говорили... о трудностях нынешней жизни, о семейных делах, о погоде... но не о том, как её расстреливали немцы в сорок третьем. Слишком больно возвращаться вновь в тот кошмар.

Жили они как и большинство советских людей: просто и скромно. Отец был милиционером и, кажется, коммунистом. Мама – домохозяйка. Жили в Харькове на улице Тарасовской, что возле велозавода.

Началась война. Тамара Тимофеевна не помнит точно, сколько ей тогда было лет, документы все пропали, в детдоме, куда она после попала, определили один возраст, а потом, много лет спустя, узнала и свой точный год рождения – 1935, а в детдоме врачи дали ей меньше – 1938 год.

– Помню, что была маленькой, когда началась война,– говорит сейчас Тамара Тимофеевна.

Бомбежка, эвакуация. Семья их не эвакуировалась, просто не успели уехать, как многие другие. Отец почти не бывал дома, а потом и вовсе исчез, после стало дочери известно, что отец её не исчез, а активно работал в подполье. Об этом в марте сорок третьего узнали и фашисты, оккупировавшие Харьков. Кто-то донес.

Во время одной из бомбежек, когда Тамара с матерью и братом сидели в погребе, дверь открылась и кто-то по-русски спросил, есть ли тут Тютюнники. (Девичья фамилия Тамары Тимофеевны Бутковой – Тютюнник). Сидевшие в погребе молчали. Еще раз крикнули, если тут Тютюнники – не то бросят гранату.

– Есть... – ответила мать, Полина Варламовна. Взяла за руку сына, дочь и двинулась к выходу.

Там, во дворе, их ждали трое немцев с автоматами на груди. Все происходило быстро и до того просто, что Тамаре даже не верилось в то, что сейчас произойдет, что вот эти чужие люди в зеленых мундирах с оружием в руках поставят сейчас их в углу двора.. к забору и будут стрелять, прямо в них стрелять...

Так оно и было, их, троих, поставили рядышком. Все еще не верилось. Тамара помнит, как мать сдавленно вскрикнула:

– Детей не трогайте!

Что им, нелюдям, дети. Отошли на несколько шагов, вскинули автоматы...

– Мама! – только и успела вскрикнуть девочка.

Мать упала, упал братик, сраженная пулей, упала и девочка.

В добавок ко всему немцы подожгли дом, в котором жила семья подпольщика. В тот день на улице, где они жили, было расстреляно еще пятьдесят человек. Как позже стало известно, подпольщиков и их семьи предал один выродок, который до войны служил тоже в милиции вместе с отцом Тамары. Через несколько дней в Лесопарке расстреляли и отца девочки.

Шесть часов пролежала Тамара без сознания на охладевшем трупе матери. Когда стемнело, из другого дома вышли соседи, тут же во дворе выкопали яму, отнесли туда мать девочки, братика ее, а когда собрались предать земле и саму девочку, увидели, что на одной руке у нее пальчики зашевелились. Подхватили девочку на руки, занесли в дом, напоили водой, обмыли кровь, как могли, перевязали.

На другой день в город вошли наши войска и девочку определили в военный госпиталь. Голова вся у Тамары была перебинтована, выглядывал только один глаз; пуля прошла рядом с глазом, нарушив зрение правого глаза. Из госпиталя вышла с диагнозом «инвалид второй групп». В госпитале раненые очень любили девочку.

Из госпиталя девочка попала в спецдетдом для детей погибших родителей.

Потом ремесленное училище, работа на заводе, неожиданно счастливое замужество. Деток, правда нет…

Сегодня, кроме всего прочего, Тамару Тимофеевну волнует еще и такой вопрос: бывшие узники концлагерей, остарбайтеры, дети-доноры, у которых брали кровь для солдат вермахта и другие категории пострадавших от нацистов имеют право на компенсации, а люди, чудом спасшиеся во время кровавых расправ с мирным населением, не заслуживают компенсационных выплат?

Ни в чем неповинного человека (девочку!) расстреляли... Как сейчас говорят: нет человека – нет проблем. Но человек выжил – есть проблемы! Не пора ли подумать и об этой категории людей и в нашей стране и там, в благополучной нынче Германии? И подумать желательно как можно скорей, ибо людям, которые чудом выжили, лет уже немало.

БЛАГОДАРНОСТЬ ОТ СТАЛИНА

Сиваков Владимир Григорьевич, г. Лозовая: «Наша станция была важным железнодорожным стратегическим узлом, откуда открывался путь на Крым и Кавказ, Киев и Москву.

Город жил тревожной жизнью. В конце сентября 1941 года я с сестрой Людмилой пошли в кинотеатр. После сеанса возвращались домой. Наше жилье было рядом с железнодорожным вокзалом. И вот в это время начался налет немецких самолетов на станцию, где сконцентрировались эшелоны: одни держали путь на фронт, с солдатами и техникой, другие – в тыл, с заводским оборудованием эвакуированных заводов.

Свист бомб и их разрывы оглушили нас. Мы остановились посредине улицы, не зная, что делать и куда бежать. Кто-то схватил нас и бросил под забор, а потом навалился с верху. Когда бомбежка окончилась, мы увидели солдата, который прикрывал нас от осколков бомб.

Не передать тревоги матери и её волнения за нас. Она искала нас в городе и прибежала во двор, бледная и растрепанная. Бросилась к нам, обняла и приказала строго никуда больше не ходить.

Так для нас начиналась война.

Мой отец, Григорий Иванович работал парторгом на вагоноремонтном заводе на соседней станции Панютино. Дома отца не было ни днем, ни ночью. Сутками рабочие, служащие и их семьи трудились на демонтаже и погрузке оборудования, которое отправлялось на восток. В одном из последних эшелонов уехала в эвакуацию и наша семья.

…Красноярская железная дорога. Станция Ужур. Эвакуированные украинцы и сибиряки создали фонд на строительство танковой колонны «Красноярский железнодорожник». Когда эта колонна была построена, она вошла в состав бронетанковых войск под командованием дважды Героя Советского Союза Михаила Ефимовича Катукова. И вскоре на далекую сибирскую станцию пришла телеграмма следующего содержания:

«Начальнику участка тов. Семенец,

Начальнику вагонного пункта тов. Бухарову,

Секретарю партбюро тов. Сивакову

Прошу передать рабочим, работницам, инженерно– техническим работникам и служащим вагонного участка ст. Ужур, собравшим 99 тыс. 288 руб. на строительство танковой колонны «Красноярский железнодорожник», мой братский привет и благодарность Красной Армии.

Иосиф Сталин».

Эта танковая колонна брала участие в разгроме фашистов под Орлом и Москвой, громила врага в Польше, штурмовала Берлин.

Вот что писал сразу после Победы М.Е.Катуков:

«Шлю привет из Берлина всему коллективу железнодорожников. Вы уже знаете, что мы свой исторический долг перед Родиной выполнили и враг разгромлен. Поздравляю с Победой! Желаю успехов и здоровья!»

…Казалось бы, какое отношение имели мы, дети, к той танковой колонне? Считаю, что прямое. Деньги, перечисленные нашими отцами и матерями в фонд обороны, могли пойти на лишний кусок хлеба, на новую фуфайку, валенки, ботинки, брюки и рубашки – мы не были избалованы одеждой и едой…».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Кого только не было на нашей горькой от слез, соленой от пота и крови и сладкой от трудов людских украинской земле! Кто только не топтал ее, горемычную: турки, татары, монголы, немцы, французы, шведы, поляки и снова немцы...

Кто только не разорял, не жег ее, многострадальную, сколько тел и душ людских тут было растерзано, растоптано!

Черный дракон войны проносился, пыль оседала, дым развеивался, слезы высыхали, раны заживали и снова на эту горькую землю падали зерна, а в души людские – надежда: этого больше никогда не будет...

Так испокон веков думали здесь, в Украине. И не так думали там...

Проходило время и это, дикое и страшное, начиналось снова. И в это вовлекались все, солдаты и несолдаты, от мала до велика. И каждый раз это бесчеловечное, а может... не пора ли признаться к стыду великому людскому, перед всем живым на земле, что это – самое человеческое, ведь сколько человек живет, столько и воюет. К великому сожалению, человек – самое воинствующее существо на земле… И каждый раз это (неужто человеческое?!) приносит все больше и больше горя и уносит все больше и больше жизней.

Не придет ли час, когда это унесет всех?! Какой же тогда смысл жить? Для чего, для кого и зачем?

В сорок пятом мы все твердо были уверены: это не повторится больше никогда-никогда.

Однако войны по-прежнему вспыхивают то в одном, то в другом уголке земного шара. И так еще будет продолжаться долго. Но будем надеяться и что-то предпринимать, чтобы очаги военного пожара со временем вспыхивали все реже и реже. Хочется надеяться, что когда-то они погаснут навсегда.

Я верю, придет время, и школьник, читая книгу, когда-нибудь спросит отца:

– Папа, а что это такое – война?

И откроет отец тяжелый словарь и отыщет это забытое на земле короткое и зловещее слово «война». И прочтет, что «война», «воевать» произошли от слова бить, бойня, боевать, что войны были разные: наступательные, оборонительные, междоусобные, народные, отечественные, семилетние, столетние, химические, биологические, атомные, ядерные, звездные... Прочтет, что война, как сказал один великий, – противное человеческому разуму и всей человеческой природе.

Сын будет внимательно слушать, кивать головой, но, видимо, так и не сможет до конца понять самого главного, ради чего он спросил: зачем все-таки люди убивали друг друга, как это – убивать? Ведь жить так хорошо и жизнь так прекрасна!

И будет смотреть на своего отца с неосознанным интересом и недетским недоумением…

Конец ЭМБЛЕМА КОНКУРСА Начало
 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.