ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ ДЕТСТВА | Обвинение, детский счёт к войне: документальное повествование детей Великой Отечественной о преступлениях гитлеровцев
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ ДЕТСТВА

(документальный рассказ)


 

Мы последние дети последней войны.
Нас уже не слыхать, мы уже откричали.
Не жалейте, вы нам ничего не должны.
Пусть останутся с нами все наши печали.
Геннадий Русаков

ВАСИЛИЙ ОМЕЛЬЧЕНКО,
член союзов писателей Украины и России.

ВАСИЛИЙ ОМЕЛЬЧЕНКОО той войне, сегодня уже далекой, много написано книг, снято фильмов, но любой фронтовик скажет, что до сих пор о Великой Отечественной войне сказано еще не все и многое не совсем так, как было. Настоящую правду не принято было писать. Помню, в одной из своих документальных книг я поведал, как мать в голодный сорок пятый год бросила на вокзале свою дочку и сына. А потом через много-много лет они нашли свою мать и встреча эта была не из самых радостных. Редактор, который славился тем, что после него ничего уже не будут вычеркивать, красным карандашом перечеркнул все эти драматические страницы: «низ-зя!..».


 

Многое было «низзя». Однажды я писал очерк «Без боя», а потом повесть о Степане Прасолове, человеке, вернувшемся с войны с обезображенным лицом. До этого я, как и многие читатели, был уже знаком с судьбами людей, которых постигла такая незавидная участь – лишиться своего лица: «Русский характер» Алексея Толстого, «Семья» Константина Тренева, «Просто любовь» Ванды Василевской. Во всех этих произведениях солдатская доля решена одинаково: израненного солдата не сразу, но узнали и приняли всей душой. В жизни же мне довелось видеть другое. Одна девушка, которая любила и ждала солдата, отвернулась от него, когда увидела, что сделала с ним война и вышла замуж за фронтовика с нормальным лицом. Другая девушка, дождавшись своего любимого, сперва вышла за него замуж, а потом ушла к другому, цинично объяснив свой поступок так: «Хлопцев-то не было – вот, дура, и вышла за него замуж...».

Написав повесть «Степан Прасолов», я послал её Константину Симонову. Мол, такие произведения, как «Русский характер», «Семья» и «Просто любовь», может быть, и были нужны во время войны и сразу после её окончания, но что судьба людей, подобных герою моей повести, от этого не становилась легче.

К.Симонов ответил (потом это письмо было опубликование в «Известиях» и сочинениях писателя): «Вам, мне кажется, следовало бы задуматься о том, как прозвучит та правда, о которой вы пишите... Ведь самую горькую правду можно и нужно сказать людям, если она может им помочь, если благодаря этой правде они поймут, что и как им надо сделать, что и как изменить в своем поведении, в своих взаимоотношениях с людьми, чтобы добиться счастья, любви, найти свое место в жизни.

Я лично не убежден, что сказанная в вашей повести правда способна оказать такое действие на человеческие отношения... Повторяю, мне кажется, что все это должно Вас, человека, видимо, хорошего, душевного, задуматься над этой жестокой стороной литературы».

Я не послушался совета классика и написал все-таки правду, руководствуясь народной мудростью: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. К тому же зачем вводить в заблуждение поколение, которое не знает, как это было, что такое война и каковы её последствия. От лакировки пользы немного.

Войну знают и помнят не только те, кто с оружием в руках защищал Отечество, но и те, кто не получал повесток в военкомат – их дети. Мальчишки и девчонки военного времени познали голод и безотцовщину, оккупацию и эвакуацию, бомбежки и надругательства фашистских захватчиков. Дети войны пережили все ужасы тех кровавых лет и это время оставило им незаживающие раны.

Дети войны страдали не только от фашистских пришельцев, но и от своей родной советской власти. Если твой отец попал в плен, на тебе клеймо сына изменника родины, врага народа. Если ты жил во время войны на оккупированной территории, к тебе нет доверия. Ну, а если ты был еще невольным донором, у тебя брали кровь для немецких раненых летчиков... а если ты родился от немца... отцов не выбирают, но как к тебе будут относиться твои сверстники?!

Все дети войны – жертвы её. Все дети войны – её великие страдальцы, и её последние свидетели. Свидетели ужасного и прекрасного, высокого и низменного.

Автор намерено оставил вне внимания великих страдальцев малолетних узников концлагерей, сынов полка, юных героев – о них написано немало хороших книг. А вот о поголовном большинстве детей войны, о рядовых её свидетелях и жертвах, которые жили незаметно, страдали молча, трудились наравне со взрослыми написано не столь уж и много.

Автор этих строк попробовал запечатлеть, так сказать, «живые голоса» последних свидетелей Великой Отечественной войны.

…Помню первое организационное собрание «детей войны». Тихо и, как мне показалось, осторожно стекались пожилые, придавленные нынешней жизнью, люди. В глазах у каждого затаенная боль и невысказанная обида: есть ветераны войны, есть участники боевых действий, есть те, кто в войну трудился в тылу и они как-то замечены, о каждом из них хоть маленькая, но проявлена забота. А разве они не имели никакого отношения к войне? Разве война не оставила в их сердце незаживающую рану?

Усаживаясь в зале, перебрасывались короткими фразами, своими воспоминаниями о войне: я родилась в окопе… а мне немец ногу прострелил… а меня фриц держал за ноги над колодцем и хохотал… а моего брата у меня на глазах расстреляли… А мне… у меня… у нас… А нас с сестренкой, когда был голод, мать привела на вокзал и бросила…

Я смотрел на этих истерзанных жизнью людей и думал: эти люди – последние свидетели войны. Взрослые видели её своими глазами, дети – своими. Так и возникло желание написать о детях войны. К тому же известно, что один из «вождей» Октябрьской революции Лев Троцкий цинично утверждал, что история будет такой, какой мы её напишем.

Я обратился через газеты к тем, кто не понаслышке знает, как все это было. Получил много писем-воспоминаний, беседовал с глазу на глаз с очевидцами тех страшных событий и охотно представляю их читателю. Пусть нынешние дети знают, что пришлось пережить их дедушкам и бабушками, когда они были детьми.

Пусть знает и власть… И не забывает о людях, которым многим обязана, в том числе и своей жизнью…

Почти все «дети войны» начинают свои воспоминания о том времени с 22 июня 1941 года. Да оно и понятно: этот черный день в один миг изменил всю будущую жизнь каждого.
 

МАТЬ НОЧАМИ ПЛАЧЕТ…

В анкетах, которые люди после войны заполняли для отдела кадров, была унижавшая достоинство человека графа: «Жили ли на оккупированной территории?» Жили. И многие. Но никто не интересовался, как жили и почему не эвакуировались.
А жили вот как…

Рассказывает Лапина Пелагея Дмитриевна, харьковчанка: «В 1941 году 10 мая старшего брата забрали в армию. А через полтора месяца началась война. Я проснулась и вижу: стоят посреди комнаты папа и мама и оба плачут. Спрашиваю: что случилось? Мама отвечает сквозь слезы: «Дочка, началась война…»

Утром все пошли в клуб, там мужчинам вручали повестки и отцу тоже дали. Нас у матери семеро детей. Мать плачет: что я буду одна с ними делать?

Старшая сестра уезжает в Донбасс, там у мамы сестра жила и она её давно приглашала. Людям сразу же стали приходить похоронки, а наш отец присылал письма – мы так радовались им, главное, живой!

Урожай в том году был хороший и папа писал, чтоб мы смололи муки, потом прислал второе письмо (живой!), советовал выкопать яму, опустить туда сундук, а в сундук насыпать пшеницы, на «потом». Так мы и сделали. Потом от отца долго не было никаких вестей. А зимой пришло извещение: пропал безвести…

Сколько у нас было слез!.. Как это – папы нет?..

Немец подходил все ближе и ближе. В 42-ом пришел к нам. Начали устраивать свои «порядки»: все отбирать, людей убивать, а молодежь угонять в Германию.

Пшеницу, которую мы закопали, мыши погрызли. Голод, холод, топить нечем, дров нет. Мы с братом пойдем в лес, а снега по колени, ну, принесем охапку веток, а они сырые, не горят. В селе то наши, то немцы. Когда заступят наши, привезут дров, натопят в хате – и нам тепло, отдохнут и дальше – в бой. А когда немцы заступят, то все тряпки стащат и с постелей и с нас и все на себя…

От голода две сестрицы опухли, животы большие, ножки тонкие и глаза большие – страшные дети стали. А малая все время просит: дай хоть картошку, а где её взять – немцы все выгребли.

Линия фронта недалеко была, с одной стороны «ванюша» ревет, с другой «катюша» бьет. Немец стал поджигать хаты и людей куда-то угонять. Мы взяли корову и побежали. Куда бежали, зачем бежали – не знаю. Коровы мычат, дети кричат. Сестричка Маша, наша младшая, сидит в мешке на корове привязанная, кричит не своим голосом: мама, забери меня, а то там Ань-ань… так она звала немцев.

Долго шли лесом. Трава высокая, а тут дождь, босые ноги трава режет, хочется сесть отдохнуть, а деды кричат: не отставай – потеряешься! Потом остановились, наконец, в каком-то яру. Жили мы в яру месяц или два. Потом пришли наши, и мы вернулись в село. На улицах полно убитых и наших, и немцев. Двери хаты раскрыты настежь. Мы рады были, что наша хата уцелела, немец не сжег. Очень хотелось кушать, а есть было нечего.

И вдруг видим: едет солдатская кухня, наша. И солдат кричит:

– Кому каши?

Как мы поняли потом, что вез кашу на передовую, а там всех побило, некому кашу давать… Так я схватила ведро и к солдату. Он мне полное ведро и навалил каши… а она пополам с мясом! Мы за всю войну не ели такой каши! Мама как увидела, кинулась ложки искать, а мы её руками, руками, за обе щеки уминаем.

В голове все время еда. Ложимся спать и сны снятся, что ты что-то кушаешь-кушаешь. Проснешься, а кушать еще больше хочется.

Потом опять немцы на нас наступали. Я пасла корову, когда попала под перестрелку. Меня ранило осколком в шею и в руку, и в корову такой осколок большой попал, я его вытащила и сразу кровь ручьем льется. И у меня – тоже. Я побежала домой: мама, чем остановить кровь, кричу. А остановить нечем, ни зеленки, ни йода. Перевязали чем-то. Было лето, жаркое. В ранах у меня завелись черви, и у коровы – тоже. Одна бабушка сказала: налейте парного молочка и качайте, пока появятся крохотки масла и потом маслом мажьте раны. Так мы и сделали: сбили масло, помазали раны, черви начали вылазить и раны стали понемногу затягиваться, заживать.

Раны затянулись, а шрамы остались на всю жизнь.

Пишу, а слезы катятся от воспоминаний – как это все было… Отец уже погиб и два брата. Мать ночами плачет. И мы – тоже».

ПОСЕДЕЛА ЕЩЕ В ДЕТСТВЕ

«С дрожью вспоминаю годы оккупации, – пишет Лидия Степановна Косенко, уроженка Валковщины. – Этот период моей жизни самый тяжкий и страшный. И хотя немцы в наше село Старые Валки заявлялись не часто (1-2 раза в месяц), люди трепетали от страха, когда появлялась немецкая машина. Приезжали они с целью взять все лучшее у людей, а особенно продукты питания «яйки, млеко, мясо». Или кого изнасиловать.

Немецкие самолеты сбрасывали листовки с «приглашением» ехать в Германию, обещали, что там будет очень хорошо. Были такие, которые поехали сами, по своей воле. Их у нас в селе называли «добровольцами». Трое их было. Потом стали вызывать по повесткам. Я была подростком и меня тоже хотели угнать в Германию. А я не хотела туда ехать. Пусть хоть убьют, не поеду, сказала я себе. Это ж надо было там работать против Красной Армии, против своих...

Сначала я пряталась в лесу, уходила из дому к дальним род-ственникам в село Шляховое. Потом меня сестричка Галя решила повезти в Харьков к крестному отцу. Шли мы с ней дней пять по лесам и перелескам, чтоб не встретить немцев. Когда зашли на Холодную гору, увидели на балконах повешенных людей – страшная картина... Сестричка сказала, что здесь нам делать нечего, и мы вернулись в село.

Батя откупался, когда к нам заскакивали немцы с полицаями. Батя был сапожник. Он отдавал им все, что им нравилось из кожи и меня на время оставляли в покое. С немцами был поляк Павлик. Спасибо ему вечное, он предупреждал меня, когда будет облава, и я уходила из дому в лес или к другим людям.

Потом батя в коморе вырыл яму, где я сидела, подпирая доску головой. Помню страшный случай. Немцы отступая, забрали всех из нашего дома, даже сестру Валю, которая была с ребенком на руках. Я сидела в яме. А тут во двор заходит немец с овчаркой на поводке. Привязал её возле забора, а сам зашел в комору. Я стояла в яме и подпирала головой среднюю доску, которая немного двигалась. Так я стояла минут двадцать... Из ямы вылезла с поседевшими висками.

Не хочется вспоминать о войне, она о себе сама напоминает».

ЖДАЛИ ЕЁ ВСЮ ЖИЗНЬ

Рассказывает Галина Павловна Романова, ныне харьковчанка: «Мне было шесть лет, когда в Кострому, где мы жили тогда, пришла страшная весть: «Война!».

Одни за другим стали уходить мужчины на фронт. Моя старшая сестра, ей было шестнадцать лет, и папа пошли работать на завод «Металлист», который находился за Волгой. Старшая сестра Соня скоро ушла на фронт – радисткой.

Особенно мне запомнился день, когда их отправляли на фронт. Помыли их в бане, одели во все новое, юбки, сапоги, гимнастерки, на голове пилотки. Молодые, все такие красивые, они шли строем и пели. Мы, дети, бежали следом и воображали, что тоже идем на фронт.

Женщины смотрели на эту картину и плакали. А мы не понимали, чего они плачут.

Сестричка Соня погибла где-то под Ленинградом. Через сорок лет нашли её и еще одного офицера останки. Узнали по жетону фамилию и имя. Их захоронили с почестями и поставили обелиск, там же, под Ленинградом.

Мама с папой ждали Соню всю жизнь, пока не поумирали. Они умерли раньше того дня, когда пришло известие о том, что нашли Сонины останки. Так что для папы и мамы она всегда была живой.

…Детство было голодное, но был огород, и мы выжили, все помогали маме, семья была большая – восемь детей. Старшие возили из леса дрова, экономили топливо, поставив буржуйку в комнате, трубу вывели в форточку.

Когда я пошла в школу, открыли госпиталь в музыкальной школе. Нас учительница водила туда, мы читали стихи раненым, пели детские песни, танцевали.

Помню, раненые просили некоторые стихи читать по несколько раз. Одно из них заканчивалось такими словами:

Но не надо, нет, не надо плакать.

Знай, что если долго не пишу -

Это значит, я иду на запад,

Это значит, я к тебе спешу!

Запомнился и один пожилой раненый, который взял меня на руки и посадил на колени. Он гладил меня по голове и дал потом кусочек сахару. Наверное, я напомнила ему его детей...».

Кравченко Мария Тимофеевна, с. Великий Бурлук: «Началась война и стали забирать мужчин и ребят на фронт. Машин тогда не было, везли в район коньми. Помню, все плакали. Мы своего батька провожали, мы – это две девочки и два хлопчика. Младшего, Ванька, мать несла на руках. Он тоже плакал. Его спрашивали: чего ты, Ванько, плачешь? Он: все плачут и я плачу...

Не помню, как с батьком прощались. Остались одни и пошла жизнь совсем другая: есть нечего, ходить не в чем. Была одна фуфайка на всех. Иду в школу – рукава по земле тянутся. В сорок втором пришел в село немец. Я боялась немцев страшно, говорили, что они с рогами, мы, дети, верили. Я боялась и в то же время хотелось скорее увидеть людей с рогами. Глупенькая была...

А в сорок третьем пришла «похоронка» на отца. Помню, мать плакала и тужила во дворе...».

Работая над рукописью о детях войны, я пытался систематизировать материал: начало войны, эвакуация, оккупация, голод, беспредел фашистов, героизм и патриотизм юных жертв войны, день Победы, какие-то выводы, но... меня все время преследовало это «но». Если выбирать из воспоминаний отдельные эпизоды, детали тех страшных лет, будет утрачено самое главное – индивидуальное восприятие событий, взгляд на войну глазами ребенка, взгляд в целом, а не по частям. И я решил не «дробить». Ну, как, например, можно растащить по частям исповедь одной девочки, которой пришлось столько пережить, что этих переживаний с лихвой бы хватило на несколько детских судеб? Судите сами... Рассказывает о себе Корх Клавдия Николаевна.

МАТЬ МЕНЯ ДАВНО ПОХОРОНИЛА

«Мне исполнилось девять лет, когда началась война. Жили мы тогда в Ленинграде. Помню речь Молотова. Я смотрела на черную тарелку репродуктора, откуда лился его голос и с трудом пыталась понять, что же теперь будет...

На следующее утро сразу в магазинах стали очереди. Я с дедушкой ходила по очередям (папа и мама мои развелись и я жила у дедушки с бабушкой), покупала продукты, что только можно было купить. Мы знали, чувствовали, что война – это и голод. Очереди были огромные, приходилось стоять в них с раннего утра до позднего вечера.

Однажды, когда я стояла в очереди, вдруг неподалеку от меня разорвался снаряд. В то время Ленинград уже обстреливался со всех сторон дальнобойными орудиями. Я увидела осколок, большой такой, хотела взять его, чтобы сдать его на металлолом и получить за это денежки, но меня опередили мальчишки, они первые подбежали и принялись обсыпать осколок снегом, остужая его.

Дальше становилось все хуже и хуже. Я жила в комнате с бабушкой, дедушкой, тетей и дядей. В начале войны моего дядю отправили с заводом в Свердловск, т.е. эвакуировали. Дедушка умер, скоро умерла и бабушка, от голода, и я осталась одна с женой моего дяди. Дальше пошли сплошные беды.

Тетя забрала мою хлебную карточку и уехала на завод, где она работала и там ночевала и жила. Я осталась совсем одна в нетопленной комнате и кушать было абсолютно нечего. На улице сорок градусов мороза. Я лежу в постели голодная, холодная. Ноги у меня пухлые, даже двигаться не могу.

В буфете стояла баночка с горчицей и бутылка с уксусом. Я подползу к буфету, пальчиком лизну горчицы, а потом уксуса на язычок и опять ложусь в постель. Вскоре я уже совсем не могла двигаться. А у моей тетки стоял в комнате сундук. И в этом сундуке лежал шоколад, припасенный еще в начале войны. Вот как-то заходит ко мне соседка тетя Маруся говорит:

– Клава, надо открыть сундук, там лежит шоколад, я знаю.

И помогла мне открыть сундук и дала мне трубочку шоколада (были тогда такие конфеты). Я съела его в один миг. Вскоре приехала тетка, если бы кто знал, как она меня била... солдатским ремнем, а я лежала без движений, вся опухшая, мне как-то даже больно не было, мне было тогда все равно, что со мной будет – пусть бьет, пусть хоть убьет. От ремня я была вся синяя.

На следующий день тетка уехала на работу, а соседка пошла и заявила в милицию... и меня забрали в детприемник. В нашем дворе был детский сад, а вместо него организовался детприемник – в садик давно уже никто не ходил, а детей без родителей была масса. Меня сразу же положили в лазарет и стали выхаживать: поили соевым молоком, делали какие-то примочки, не знаю, через сколько, но я ожила.

...Все знают, во всяком случае люди старшего поколения, дорогу через Ладогу. Так вот где-то, примерно, в конце февраля или в начале марта нас переправляли через Ладогу. Лежали мы в грузовой машине покатом. Было очень холодно, зуб на зуб не попадал. Машины шли медленно, под колесами с цепями была вода, а под водой – лед. Возле берега, к которому ехали, воды было очень много, я думала, что машина вот-вот уйдет под лед, но мы, наконец, выбрались на берег. А сзади машина с маленькими детишками пошла почему-то назад, сперва остановилась, а потом пошла назад и как-то быстро-быстро ушла под воду, вся, с ребятишками.

На берегу стоял эшелон – товарные вагоны, в которых когда-то, наверное, перевозили скот, эти вагоны называли «телятниками». В них были устроены нары из нетесаных досок, в два яруса. И нас солдаты переносили туда и складывали, как дрова. Помню, возле вагона ползала на четвереньках бабушка и просила:

– Сынки, возьмите и меня...

На что они отвечали, что не могут взять, приказ, мол, такой есть: только детей Ленинграда...

Ехали мы очень долго и вот нас привезли на Кубань. Не помню, где мы жили, но знаю, что за Малой Кубанью в какой-то станице возле гор.

Нас сразу стали откармливать, сначала давали по пол-яичка, потом по целому, а после и еще что-то. Дети-то сразу побежали по станции и им давали хлеб, картошку, они толкали в рот, давились, а потом у некоторых был заворот кишок.

Через месяц нашей жизни в станице мы окрепли, стали ходить на гору и собирали слюду для государства, как тогда говорили. Кормили нас очень хорошо, вся станица несла продукты для детей Ленинграда, в столовой стояли длинные столы, садились все вместе и ели кто сколько съест.

Но долго счастье наше не продлилось. Где-то месяцев через семь нашего пребывания в станице, ночью позвонили директору и приказали уводить детей немедленно, так как за горами немец. И вот мы среди ночи поднялись, заспанные, перепуганные, крик, гвалт, ужас, что делалось, но все оделись, нам выдали вещмешки, в этих мешочках были по два платьица, двое трусиков, двое маечек и двинулись в путь.

Шли мы по тридцать километров в день, с утра до ночи. И с нами ехали на подводах совсем меленькие дети, тоже детдомовцы. Шли мы очень долго, не помню, сколько дней. Шли степями. Однажды зашли в какую-то станицу, а тут налетели немецкие самолеты и начали бомбить. Я запряталась за колодец и сижу. А одна подвода с маленькими детками стоит посреди улицы. Я и оглянуться не успела, как эта повозка с детками разлетелась на куски. Я закрыла глаза и закричала.

Дальше я уже не помню ничего, но помню, что мы опять двинулись в путь. Я несколько раз отставала от своих детей. Однажды я отстала в степи и уснула. Когда проснулась – никого вокруг, я одна. А потом откуда-то появились тетеньки в солдатских гимнастерках, сделали руки крест-накрест, посадили меня и донесли до наших. Второй раз, когда отстала, меня подобрали мужчины с винтовками, довезли на тачанке и ругали директора, что плохо следит за детьми.

Пришли мы на какую-то станцию и нас разместили по товарным вагонам. Я пошла в вагон с воспитательницей. Нас было в вагоне человек двадцать пять, а сколько всего было, не знаю, в дороге нас бомбили. Ехали в кромешной темноте.

Прибыли в Кизляр. Воспитательница потеряла наши документы. Или директор потерял, не знаю точно. Знаю только, что остались мы без документов. Кто мы... что мы... Пошли по станции побираться. Приходили и в дома просить: дяденька или тетенька, дайте, пожалуйста, нам что-нибудь покушать, мы из блокадного Ленинграда.

Немец нас и тут достал, прямо следом шел, куда мы, туда и он со своими бомбами.

Дальше была Астрахань. Поселили нас в школе. Там было очень много детей из разных городов. Нас соединили с Ростовским детским домом. Кормили плохо и мы стали посещать пристань. Там сушили рыбу, ловили и грузили селедку и мы там питались – рабочие нам не отказывали. Потом нас погрузили на баржу и повезли по морю. Где-то нас выгрузили с баржи и поместили под скирды соломы. К тому времени я и моя подружка чем-то заболели и не могли ходить, к скирдам нас перенесли на руках. Кажется, там я потеряла сознание и плохо помню, что было дальше. Помню только, как мы уже ехали опять в поезде и на каждой станции мы получали горячий обед. А на какой-то станции еду не дали. Сказали: потерпите, детки, приедем в Сталинград и там покушаете.

Сталинград... И вспоминать страшно. Только подъехали к станции, вагон аж подпрыгнул – рядом разорвалась бомба. Бомбы рвались со всех сторон. Дети кинулись из вагонов, кто – куда. А я с подружкой остались, прижались друг к другу и закрыли глаза. Потом поезд тронулся, и мы поехали назад. Потом снова вперед. И так не знаю, сколько раз то вперед, то назад. Лежали мы с подружкой на соломе, подружку звали Дуся. Ехали долго, очень долго. Было много остановок. День, ночь, день, ночь. Сперва ночью было кругом темно-претемно, а потом однажды увидели вдруг ночные огни. Ночью – огни... И тут уже не бомбили. Долго ехали. И снова станция.

...Это уже был Ташкент. Мы за свои мешки и пошли на базар менять вещи на арбузы. Я тоже отдала одной узбечке свое платьице и мне дали огромный арбуз, я еле его тащила. Вот наелась!

Легли спать, а утром просыпаюсь – моей Дуси уже нет. Ночью она умерла, её вынесли, а я ничего и не слышала.

Поезд опять тронулся. Теперь ехали недолго, вскоре поезд остановился и нас выгружать. Станция Шарихан, Андижанская область. Детдом наш назывался Сталинским, номер 20. Нескольких детей, в том числе и меня, сразу отвезли в больницу, у меня было двухстороннее воспаление легких, у других детей то же самое.

Не знаю, сколько времени я пролежала в больнице. Нас навещали воспитательницы и местные дети и приносили разные сладости. И я тогда подумала: как хорошо лежать в больнице, все о тебе заботятся, кормят хорошо и даже дают сладкое.

Когда выписали из больницы, я пришла в детдом, стою в коридоре, дети выходят из комнат, смотрят на меня неприязненно так и кто-то говорит:

– Тю-ю – шакалюга!..

– Да это же я, Клава, Клавка... из Ленинграда...

– Ты – Клавка?!..

Меня никто не узнавал, я была скелет, кожа и кости. И только когда вышла воспитательница и сказала, что это Клава, ленинградка, наша… только тогда дети стали подходить ко мне, обнимать и плакать.

С едой тоже было плоховато, мы собирались группами и в мертвый час ходили по садам и там собирали оставшиеся полугнилые фрукты и тут же их съедали.

Ходили мы и по базару, собирали огрызки от айвы, груш и других фруктов.

…Был уже сорок третий год. Мы ходили в школу и на большой перемене нам каждый день давали пятьдесят граммов хлеба. В то время тот хлеб нам казался слаще меда. Правда, вкуса меда тогда никто из нас не знал.

Однажды заболела наша учительница Софья Абрамовна, она была желтая и очень худая – плохо питалась. Так мы все дети сговорились, попросили хлеб не нарезать, а взяли на класс целую буханку и отдали учительнице – пусть поправляется быстрей.

В красном уголке у нас жили раненые. Где-то в апреле сорок четвертого года привезли очередную партию раненых, которые уже выздоравливали и готовились ехать на фронт. И вот один из них спросил нас: «Дети, кто из Курска?»

Я ответила, что у меня там живет мама. И он рассказал, что Курск уже освобожден от немцев и рассказал, как он там воевал. У меня была мать, был отец, но они перед войной разошлись и я жила по дядькам и тетям. Я вспомнила адрес: Курская область, Ленинский район, село Плаксино и написала письмо. Месяца через два мне пришел вызов и деньги прислали на дорогу. Мне дали в сопровождение воспитательницу, и она повезла меня к матери.

Ехали мы, наверное, месяца три. В Ташкенте провалялись на полу дней десять, пока выехали, ну и потом на других станциях также сидели сутками. Люди возвращались в освобожденные города и такое скопление было на станциях – просто ужас. Мы очень голодали, пока добрались до своего места.

Мать моя жила в деревне. Мы приехали во время покоса. Идем с воспитательницей, а в начале нашей деревни стоят женщины, смотрят на нас, кто такие. Они вышли на покос травы. И тут подбегают к нам мои тети и родственники и как начали все причитать.

– Клавка, Клава приехала…

– Какая Клавка?

– Да что в Ленинграде жила!..

Матери моей не было среди этих женщин, она полола на огороде картошку, её кто-то позвал. Она как увидела меня... по-моему, не сразу узнала… а когда узнала, так и рухнула на земь... она ж меня давно похоронила...

Вот и вся моя «эпопея». Конечно, я была кратка, все подробности не опишешь, это надо год писать или больше. Я постаралась описать главное, что случилось в моей детской жизни.

Дальше были не лучшие годи в моей жизни. Это уже послевоенные годы, также голод, разруха. Я уехала от матери в г.Мелитополь, поступила в ремесленное училище. Закончила его, меня послали на отработку в г.Харьков на ХЭТЗ, сейчас – «Электротяжмаш». В Харькове я и проживаю до сих пор».

НАС В СЕЛЕ НАЗЫВАЛИ «СТАРЦЯМИ»

На одном из собраний детей войны я познакомился с Бабенко Варварой Артемовной. Когда-то я писал книгу о тружениках Харьковского подшипникового завода, а она проработала на нем полвека! Было о чем поговорить, но теперь мы повели речь о войне, а Варвара Артемовна так разволновалась, что никакого разговора у нас не получалось. Я попросил в свободную минуту написать мне письмо о том нелегком времени.

– А когда оно было легкое?! – воскликнула моя собеседница и закрыла лицо руками.

Где-то через месяц я получил письмо. Варвара Артемовна пишет сразу обо всем: и о войне, и о жизни после войны – жизнь-то одна и все в ней тесно переплелось.

«В Харьков приехала я по вербовке на стройку из Полтавской области. Жизнь моя очень сложна и мучительна. Отец погиб на фронте в ноябре сорок третьего года. Нас троих оставил в недостроенной хате с больной матерью и без куска хлеба. Мне, самой старшей шесть лет и пять месяцев, а самой младшей один год и шесть месяцев. Меня мать сразу послала пасть корову, которой обрабатывали землю в колхозе. Я пасла, а молоко не пила, его отдавали в колхоз, говорили – для фронта.

С десяти лет поила в колхозе телят. В школу ходила два года. Потом бросила, так как мать уже была никудышняя, надо было смотреть и за детьми и за ней, и в колхозе работать. В селе нас называли старцями и безбатченками.

Что я помню о войне... Немцы меня не били, а вот наш объездчик, когда я в поле собирала колоски, так исхлестал меня кнутом, что шрамы остались до сих пор... Дальше я писать не могу, извините, тем более, что и сейчас я живу не лучше, чем в войну, для нас и сейчас еще идет война, и мы по-прежнему старци».

…Старци – по-русски: нищие.

УБИТЫХ БЫЛО – ЗЕМЛЕ ТЯЖКО

Рассказывает Любовь Яковлевна Тимченко, из Волчанска: «В 1941 году мы с мамой и отцом жили в г.Дружковка Донецкой области. Там и началась для нас война. Отец сразу же ушел на фронт.

Неподалеку от нас проходила линия фронта. Помню: суровая зима, замерзшая речка. То наши отгонят немцев на другую сторону реки, то немцы – наших. И так почти всю зиму. В районе железной дороги по улице рыли окопы (кто – не знаю), да, по-моему, немцы гоняли наших матерей. А у нас немцы забрали перины, теплые одеяла, посуду – кастрюли, чайники...

Мамочка моя, которой уже нет в живых, шила капелюшки, рукавицы, а когда ночью приходил муж хозяйки квартиры (он был партизан), они отдавали теплые вещи для партизан.

Мы прятались в подвале от бомбежки, перестрелок и немцев. Немцы подвала не замечали, вход в него был с кладовки, а кладовку мы заваливали всяким хламом. В подвале мы провели много дней и ночей. Когда пришли наши, и мы вышли на улицу, а это был солнечный день, я не могла смотреть и потом долго болели глаза. От жизни в подвале у меня заболели ноги, опухли суставы.

Весной наши мамы рыли ямы и хоронили убитых: наших бойцов отдельно, фрицев – отдельно. А убитых было – земле тяжко.

Потом нас эвакуировали, потому что немцы снова наступали. Ехали на подводах. Бомбили нас. Об отце ничего не знали, вестей от него не было, да и куда теперь писать… Он о нас тоже ничего не знал. Помню какое-то озеро, где мы остановились и там нас снова бомбили. Наши отступали. В каком-то селе немцы нас догнали. Было уже лето. Маму гоняли на работу (всех мам) убирать урожай, и мама в баночке приносила мне немного похлебки, где плавал зеленый горох.

Немцев опять прогнали, и мама решила возвращаться назад, решено было ехать к папиным сестрам – своего жилья у нас не было. А сестер у отца было трое.

Шли с узелками, босые. Шли долго. На ночь останавливались у добрых людей ночевать, которые и накормят и в постель уложат и еще в дорогу покушать дадут: вареные качаны кукурузы, картошки, даже пампушки давали! Спасибо таким добрым и душевным людям!

С помощью добрых людей добрались мы в Дружковку к папиной сестре. Она и другие сестры думали, что нас и в живых уже нет. Папа им писал и тоже считал, что мы погибли.

А у тети муж погиб, а муж другой тети горел в танке, остался живой, но слепой...

А мой отец остался жив. Мы так были счастливы, когда он вернулся с войны – живой!

Но больше наших родственников погибло, чем осталось в живых. У папы было еще два брата. Младший погиб в начале войны, старший остался живой, но погиб его сын Сережа уже в самом конце войны.

Права мама, когда говорила: убитых столько – земле тяжко».

«НЕ НУЖНА МНЕ НЕМЕЦКАЯ КОНФЕТА»

Ковалева Таисия Романовна из села Охочее Нововодолажского района. Когда началась война, ей было немногим более трех лет. В войну дети взрослеют быстро и многое помнят. Таисия Романовна рассказывает:

«Я не знаю, когда захватили наше село немцы. По рассказам мамы, уже покойной, отца забрали за сорок дней до войны, и на фронте он был до конца войны, а потом его списали по ранению. У меня сохранился его военный билет и там все написано, где воевал, кем был и какие ранения получил.

А когда пришел отец с фронта, израненный, пошел сразу работать в колхоз, потому что нас, детей, было трое, надо было кормить.

Вот что я хорошо помню, что мы ходили в школу разные по возрасту и по бедности босые и голодные и что все мы 6-7-8-9-летние ходили в один класс, писали на чем придется: на газетах, на старых книгах, на разных квитанциях, на всем бумажном, писали между строк. После уроков мы ходили в поле собирали колоски и сдавали их в колхоз. И сразу после войны мы, дети, работали.

Я работала в садике-яслях. Если вы не знаете, что такое кибитка, расскажу. Это запряженные рабочие волы и из фанеры сделана будка, и мы садились, и какой-нибудь инвалид управлял этими быками, а мы брали по два младенца на руки и везли в поле, где работали их мамы на молотилке, везли, чтобы покормить младенцев. Мы молотили хлеб и сушили зерно на току и за это нас кормили галушками и затерухой, и мы были очень рады. Кстати, тогда было время голодное, но мы все были очень дружные.

А про войну – что... Мама рассказывала, что меня совсем маленькую чуть не застрелил немец, потому что я выбросила конфету, которой он хотел меня угостить, Он направил на меня автомат и сказал: ваши киндеры с пеленок уже партизаны!.. Мама плакала, говорила, что я еще ничего не понимаю. А я понимала, честное слово, понимала, мне противен был немец и мне не нужна была его конфета...».

САМЫЕ ВКУСНЫЕ БЫЛИ ЛИСТЬЯ ЛИПЫ

Пруссакова Людмила Валентиновна, харьковчанка: «Когда началась война, мне еще и трех лет не было, а когда освободили Харьков, было только пять. Говорят, что такие дети еще не помнят ничего, но это, наверное, если они растут в мирное время. А я так много помнила, что иногда даже удивляла этим своих родственников после войны.

Мы жили в то время на Лысой Горе – поселок «Красный Октябрь». Немцы сначала выгнали нас из дома, мы жили в сарае и погребе. Но потом им понадобился погреб для боеприпасов и они выгнали нас и оттуда. И мы жили потом в выкопанной во дворе землянке.

Голод был страшный. Когда появлялись листья на деревьях – мы ели листья, и я хорошо помню, что самые вкусные были листья липы, я так привыкла к ним, что и после войны еще какое-то время ела их.

Чтобы не умереть с голоду, моя мама, рискуя, что меня могут немцы пристрелить, когда они напивались в доме и выбрасывали в окна объедки, посылала меня ползти и собирать это, спрятавшись сама за углом дома.

Сколько седых волос у нее за это время появилось, ведь она не знала, доползу я обратно или нет...».

НА НАС ПАХАЛИ ВМЕСТО ЛОШАДЕЙ

Савченко Екатерина Трофимовна, харьковчанка, рассказывает:

«В семье нас было семеро: отец, мать, четыре сестры и брат. Брат Михаил погиб на фронте. Отец с фронта пришел больным. Жили мы очень бедно. Немцы, мадьяры издевались нам нами, выгнали из хаты, жили мы в погребах, голодные, больные. У нас забрали все продукты и одежду, не в чем было ходить, даже забрали у меня бурки, материны. Я, босая, бегала за мадьяром и кричала: отдай бурки! Кричала так, что старший немец приказал отдать. Другой немец требовал картошку, а она была у нас закопана в яме. Он поднял автомат и кричит: капут! Или давай, мол, картошку. Я пошла к соседке и попросила картошки взаймы.

Церковь, помню, была полная наших пленных солдат. Мы ходили, носили передачи. Передачи немцы нашим не давали, забирали себе.

Ходили мы пешком на Харьков, туда несли лук, а оттуда – соль.

Нас, старшеньких, нанимали пахать огороды. Я тоже была в упряжке. На нас пахали вместо лошадей. Это, наверное, с тех пор пошла поговорка: я корова, я и бык, я и баба и мужик.

На полях собирали горклое зерно, дома перебирали и крутили на крупорушке.

Хотела написать все, все, все, как мы жили в войну, но не могу, слезы застилают глаза, еще и оттого, что и сейчас-то мы живем не намного лучше, чем в войну».

ОН НЕ ПРОПАЛ БЕЗВЕСТИ

Когда началась война Лене Тарасовой было два с половиной года. Войну она не помнит. Знает о ней по рассказам матери. Знает, что жили они неподалеку от границы в городе Луцке. Отец был военный, лейтенант. Сохранилась единственная его фотография: он с женой и тремя детьми… В глазах счастливого отца гордость, что у него такая прекрасная семья и еще – уверенность в будущем.

Лена не помнит, как отец уходил на фронт, не помнит, как их в Луцке бомбили, как она куда-то спряталась и её еле нашли. Не помнит, как приехали в Харьков, где жили бабушка и дедушка. Не помнит, как потом ехали дальше, на Урал к тете Шуре, сестре отца. Помнит только, что мать сильно заболела (был у нее брюшной тиф), помнит, как у нее отрезали огромную косу и бросили в печь.

Тетя Шура, Александра Ефстиховна, была врачом, сутками находилась в госпитале. И когда мать Лены заболела, дома не была. Больную тифом отправили в больницу, а её детей… Лена потом говорила «куда-то забрали» её и старшую семилетнюю сестру Люсю в детприемник, а грудного братика Толика – куда-то в другое место. Лена помнит, что в детприемнике очень плохо кормили и они, дети, ходили на колхозное поле, палочками выковыривали оставшийся лук и пекли его на костре. Лук был такой вкусный, что до сих пор кажется, что ничего вкуснее в жизни ей не приходилось есть.

Дальше, что помнит маленькая Лена, так это еще одну «вкуснятину» – морковку. Это уже было в Харькове, куда они, собравшись вместе, вернулись к дедушке и бабушке. У дедушки (работал он мастером в ФЗО при одном заводе) был во дворе крохотный участочек земли и на нем росло несколько кустов картошки и штук пять морковок. Она, Лена, вырвала самую крупную, схрумала в один миг, а хвостик снова воткнула в землю… Вот такая, говорит, хитрая я была.

В Харькове от дедушки они узнали, что отец пропал безвести. Что это такое, она, Лена, тогда не понимала. Мать пошла работать на завод ХЭМЗ, для чего-то вручную выравнивала молотком проволоку, кажется, гвозди делала. А вечерами мыла полы в привокзальном буфете.

Еще запомнилось Лене, как их, троих детей, мать привела в кабинет к военкому. Дело в том, что дедушка заболел туберкулезом, а жить приходилось всем в крошечных двух комнатах, да еще и младший брат Толя все время кашлял… Нужно было жить отдельно, ради здоровья детей. Куда только мать ни обращалась, кому только ни писала – все тщетно, отдельное жилье дать не могли. Отчаявшись, взяла своих троих детей, одного на руки, ее, Лену, за руку, Люся за руку Лены и отправились в военкомат. Завела в кабинет военкома, все рассказала, просила помочь с жильем, муж, мол, лейтенант, пропал безвести, мы все-таки семья фронтовика, всех обошла, больше не к кому идти – помогите…

Военком ответил, что тоже ничем помочь не может – нет жилья. Ну, сказала мать, тогда я оставлю детей у вас в кабинете, куда хотите, туда и девайте их… «А зачем вы их столько наплодили?» – съязвил военком. Тут мать не выдержала, схватила с письменного стола увесистое пресс-папье и швырнула в лицо обидчику. Мать могли и в милицию забрать, но военком, прикладывая платок к разбитому лбу, пробормотал что-то невнятное, но к удивлению не злое… И через несколько дней они перебрались в новую квартиру, стали жить отдельно от дедушки. И как многие другие, у кого хранились бумажки с сообщением, что их муж, отец, брат считается пропавшим безвести не теряли надежды, что наступит день и они получат от него весточку или однажды он сам появится на пороге их дома… родной и долгожданный…

Чудес, к сожалению, нет. Отца своего Лена так никогда больше и не видела. Где он погиб, где похоронен и похоронен ли – никто не знает.

Правда, на кладбище в селе Скрипаи, что неподалеку от Харькова стоит скромный немножко странный памятник, на котором две фотографии: молодая красивая женщина и молодой военный с двумя кубиками на петлицах. Обычная надпись на черном мраморе: фамилия, имя, отчество, дата рождения и смерти. Мать Лены: Александра Романовна Тарасова и отец Алексей Евстихович Тарасов. У матери год рождения и дата смерти. У отца дата рождения, черточка и дальше ничего… никто не знает, когда не стало его и где покоятся его останки. Перед смертью мать Лены Александра Романовна просила детей сделать для нее и их отца общий памятник, с двумя фотографиями. Если война их разлучила, то теперь они навсегда вместе.

И для детей отец их не пропал безвести, он рядом с матерью. И рядом с ними. Как и на той предвоенной фотографии: молодая счастливая семья, которая и дальше была бы счастливой, если б не война…

«Я НЕ ЗНАЮ, КОГДА РОДИЛАСЬ…»

Есть люди, которым подходит только ласкательное имя, сколько бы им ни было лет. Такова Кондратьева Шурочка – худенькая, щупленькая, хрупкая и всегда улыбающаяся. Кажется, что она прожила жизнь несказанно счастливую. На самом же деле ей пришлось столько житейского лиха хлебнуть, что его хватило бы на нескольких людей.

Впрочем, вот что она сама рассказывает...

«Наша дружная семейка, которая состояла из девяти человек, жила в деревне Зимодрино, что в Псковской области. Жили мы на хуторе, а в школу ходили в Чернушку, где были клуб, магазин, пекарня. Жили, не тужили, а тут война. Приехали к нам немцы. У нас дороги были (большак) грунтовые, но у них на колесах были намота-ны цепи. Кругом грязюка, а у них сапоги все начищены и один немец говорит мне: метхен (девочка) и показывает на сапоги – помой. Я помыла, а он сидит на лавке и подает мне шоколадку. А я её не взяла. Он рассердился на меня и погрозил пальцем.

А когда немцы сели кушать, мы, семеро детей, сидели за печкой, как мышки и сглатывали слюньки. Сыр, масло, консервы душистые, лимон... Сыр, я помню, только по букварю знала, а тут впервые увидела наяву.

Помню, как немцы рубили курам головы: всех порубили, только одни головы да лапки во дворе валялись.

Потом была стрельба, немцы быстренько покинули хату и через время к нам зашли свои, наши, партизаны – сколько радости было! Но радовались мы недолго, налетели немецкие самолеты и такая бомбежка началась... Партизаны куда-то ушли, а мы убежали в лес. Но там нас нашли немцы, погнали куда-то, поместили в загородь из колючей проволоки. И там мы жили неделю под открытым небом. Совсем ничего не ели, воду пили из канавы – вода была зеленая.

Потом нас отпустили, и мы побрели кто куда, мы к своей дальней родственнице в деревню Прыскуха. У тети Оли Каретниковой было пятеро детей, комната была одна, спали на полу, но мирились. С едой было очень трудно, мы с папой (в армию его не взяли по болезни) ходили на речку, нарезали прутья, плели корзинки, и я носила эти корзины по деревням, где взамен мне давали картошку, морковку и молоко. Как-то перезимовали.

Потом немцы собрали нас на станции, погрузили в товарные вагоны и куда-то повезли. Спали, помню, мы на конском навозе. Везли долго. Помню только одно название станции – Шауляй, Литва, стало быть. На одной станции всех нас сгрузили на платформу. Сидели кучками – семьями. Незнакомые люди, которые говорили не по-нашему, осматривали нас и кого-то забирали – выбирали работников. А какие из нас работники: папа инвалид, мама – лежалая больная и худющие как скелеты дети – никто нас не берет... на работу… А тут уже и ночь... На другой день нас все-таки взял к себе один литовец, погрузил в огромную фуру и куда-то повез. Помню, привезли нас в большой дом, красивая хозяйка показала, чтобы мы сели. Сели мы на пол с котомками и тут я вдруг почувствовала – кто я... почувствовала, что я приехала в рабство, что я рабыня... и заплакала...

Спали на полу, на соломе, как скот. Папа ухаживал за животными, мы, дети, мыли полы, носили дрова, стирали – делали все, что прикажут. Маме приказали принять веру католическую. Потом нас продали другому хозяину, немцу. Опять погрузили в фуру, долго везли. У нового хозяина мама еще сильней заболела и умерла. Помню, я сидела возле мамы и смахивала вшей с её лица.

Потом пришли наши и мы, погрузив свой нехитрый скарб в салазки, пешком двинулись назад, домой. Не помню, сколько мы шли. Мне кажется – всю жизнь. А когда пришли в родную деревню, увидели, что деревни-то нет. Линия фронта проходила и по нашей деревне и все наши дома были положены в блиндажи (бревна). А вдоль речки Чернушки были вырыты окопы и люди, которые возвращались домой, занимали эти окопы.

Наша тетя Маня уже заняла окоп и жила там с сыном Сашей и дочкой Настей. Муж её погиб на фронте и тетя Маня говорит отцу: ты, Никанор, не ищи, где жить, а живите с нами. Места хватило всем... Спали на траве. Кушать было почти нечего. Собирали кислицу, в каске варили суп из лебеды, отец у тети Мани все спрашивал: Мань, ну чего это я так хочу спать все время? Она ему объясняла: ну ты ж не евши столько дней… Потому, говорила и ноги мерзнут и тянешь ты их по земле, как оглобли.

Бревна опять стали перетаскивать в деревню и построили что-то похожее на избу. Главное – была крыша. Тут и папа умер. Помню, просил разбудить пораньше, я его бужу, а он... не просыпается… Я начала его трясти, а он все равно не просыпается. Потом пришел дядя Ефим, сделал из всяких старых досок гроб и похоронили папу. Это было уже в сорок пятом. Остались мы с Женечкой вдвоем: ему девять лет, а мне, кажется, двенадцать, не знаю точно – сколько.

Старший брат Володя был на фронте, две сестры – тоже. Брат был шофером, сестры медсестрами в военном поезде-госпитале. Они знали, что мы одни остались и решили, что Мария из Германии приедет и возьмет к себе Женю (начальник поезда разрешил), а Володя меня заберет, ему командир тоже разрешил, сказал, что есть сыны полка, а у нас будет дочь полка.

Так оно и было. Володя меня забрал в полк, а сестра Мария приехала из Германии и забрала в свой санитарный поезд Женю. Поезд уже шел на восток, где намечалась война с японцами. День Победы помню плохо. Большой радости, признаться, я не испытывала, так как война всю нашу большую семью разбросала, а папы и мамы уже не было в живых – и радоваться-то особенно было не с кем. Потом Володя сильно заболел и его надолго положили в госпиталь, а меня отправили к тете Мане, в деревню. Когда брат снова приехал за мной, он зашел в школу и попросил директора дать справку обо мне: где я жила и сколько мне лет. Документы все были потеряны. А я и сама не знала – сколько. Тринадцать, говорю, а может, четырнадцать... А может и пятнадцать… И в месяце каком родилась – не знаю... и какого числа... У директора слезы на глазах... Знаю, говорю, что весной родилась... Записали что-то...

И уехали мы в Ленинград. Квартиры своей у Володи не было, жил он у тети Даши, папиной двоюродной сестры. До войны она взяла брата моего, чтобы устроить на работу, а тут война. Так как жить было трудно (одна комнатка, а у тети еще дочь), Володя решил устроить меня на работу. Тогда все малолетки работали. Завел меня брат в какой-то кабинет. На мне немецкие сапоги огромные, мамино пальто, папина шапка, а сама-то я ростиком маленькая, все давали мне меньше лет. Как увидел меня человек в военной гимнастерке, что сидел за столом, глаза на лоб и спрашивает: да как же она достанет ручку станка? «Достанет!» – заверил брат.

Попала в ФЗО – фабрично-заводское обучение. Стала жить в общежитии. В комнате нас было девять девочек, все были сироты. Утром пошли на работу, все маленькие, все худые. В цехе инструктор Елизавета Яковлевна подвела меня к ткацкому станку, дала нитки и показала, как я должна вязать ткацкие узлы. Возле каждого станка стояли деревянные ящики – чтоб мы могли дотянутся до станка. Работали по восемь часов, как взрослые. А после работы – занятия, изучали ткацкое дело. Я очень любила свою работу. Все у меня получалось, и мне вскоре дали четыре станка!

После работы мы ходили разбирать завалы, убирали территорию фабрики. Радовались когда находили какую-нибудь посуду или тазик для стирки. Окна в общежитии были заклеены бумагой или забиты фанерой. Часто не было электричества. Но, к великому удивлению, люди были такие веселые и добрые, что диву даешься. Все было у нас хорошо, жизнь налаживалась, мы быстро взрослели и начинали даже влюбляться в мальчишек. Мне тоже один понравился. И симпатичный и потому, что был высоконький. Он тоже учился в ФЗО и работал на соседнем заводе в литейном цехе формовщиком. Он говорил, что у них лучше, чем у нас в цеху – теплее. Зимой в обеденный перерыв ложились прямо на вынутую из форм еще теплую землю и мигом засыпали. Он говорил, что как на пляже... на горячем песке...

Все было у нас хорошо, только одного я боялась: спросит, сколько мне лет, а я-то и не знаю... до сих пор…».

ЧАСТО СНЯТСЯ КОШМАРЫ ОККУПАЦИИ

Колкутин Николай Тарасович, г. Волчанск: «Войну переживал в Горловке с первого до последнего дня. Был в так называемом стихийном детском доме. Там нас жило 60 человек и с нами – единственная взрослая женщина, Александра Ниловна. Она была в одном лице и директором, и учительницей, и няней, но самое главное – снабженцем. Немцы её понимали и немного помогали: у нас изредка появлялся хлеб с выдавленной на корке датой «1939», и сосиски, и крупа, и маргарин. По утрам мы ходили по рынку между рядами строем, держась за руки, и просили, кто что даст. Конечно, жили впроголодь. Боялись ночных бомбежек.

В свои пять с лишним лет я вел себя как взрослый.

Помню, водила нас Александра Ниловна по разбитым домам, по пожарищам и мы, маленькие, пролазили во все щели – искали детей, которые остались живы. После одной из бомбежек я нашел девочку, и мы привели её в наш детский дом. Я отдал ей свое одеяло. К несчастью, она была больна сыпным тифом, потом заболел и я. Александра Ниловна прятала меня в подвале, чтобы немцы не узнали, что у нас тиф. Плохо помню, что было дальше. Помню только, что заболел зимой, а на улицу выполз где-то в мае. В сентябре пришли наши, но от этого нам лучше не стало: тот же голод, те же недостатки и ужасная бедность и незащищенность. Ели траву, стреляли воробьев, попрошайничали. Ничего – выжили, слава Богу. Но что-то осталось в душе и в привычках от тех страшных лет. До сих пор я не могу заснуть, если дома нет хлеба на ночь. И часто снятся кошмары оккупации».

ЛЮДИ БЫЛИ РАЗНЫЕ

Душина Зинаида Сергеевна, г. Харьков: «Когда началась война, мне было четыре с половиной года. Помню, как бомбили город, помню свист авиабомб – это было страшно.

Жили мы на Садовой улице, ныне это улица Чубаря. Рядом был немецкий штаб. На втором этаже у них была кухня, оттуда очень вкусно пахло и мы, маленькие голодные дети, становились под окном и просили: «Пан, дай!» Когда немцам надоедало наше попрошайничество, они выливали на нас ведро горячей воды, мы – врассыпную.

Тетя Лиза, соседка, работала в госпитале уборщицей. Однажды она принесла нашей маме старые немецкие носилки, с которых мама оторвала брезент, сшила юбку, продала её на базаре и на вырученные деньги купила стакан пшена. Голод при оккупации был страшный. На базаре на кучки продавали картофельные очистки. Поэтому кулиш из пшена был непередаваемо вкусен.

За носилки нам пришлось крепко поплатиться. Сосед привел к нам двух немцев и сказал: «Смотрите, её муж ушел за Сталина воевать, а они занимаются вредительством – немецкого раненого не на чем носить, а они разломали носилки».

Маму тогда немцы хотели повесить и ей просто чудом удалось избежать расправы.

…Мой папа Сытник Сергей Зиновьевич погиб в 1942 году на фронте под Ленинградом. Мама Басюкова Феня Григорьевна умерла вскоре после войны. Родители мои были прекрасными людьми. Патриоты, честные, порядочные…».

ДОБРА НЕ ПОМНЮ

Скуменко Петр Аврамович, г. Изюм: «Появилась возможность рассказать вкратце о своей жизни. Детям и внукам пробовал рассказать, но, вижу, им это не очень интересно. Чисел месяцев и года не помню – война для меня была одним страшным бесконечным днем.

Когда шли бои, мы прятались в погребах. А один раз перед боем спрятались в большой колхозный подвал. Помню, в одном углу было много картофеля – весь угол завален. Морковка еще была и мы её ели. Прошел бой. Идем домой, а в нашей хате уже хозяйничают немцы: забрали кормилицу– корову, свиней, и все, что было из продуктов, а нам велели жить в сарае.

Много потом еще всякого было. Куда-то гнали нас, говорили – в Германию. Потом опять бои и полицаи нас бросили. Прибыли в какое-то пустое село. Нашли большую землянку, помню, в ней было много пузырьков, бутылочек и чистого белья. Мать говорила, что там располагался немецкий походный госпиталь. Есть было нечего. Мать брала белье и ходила в соседние села, меняла не еду. Приносила пригоршни две-три пшеницы, овса или гороха. Варили и кушали целиком – молоть было нечем. Вот так и жили, одним днем: день едя, а день перегодя.

…В школу начинали ходить еще в войну. Приходим, выше доски портрет Гитлера висит. После боев, через время опять идем в школу – над доской портрет Сталина висит. И уже когда фронт ушел последний раз, над доской висел только портрет Сталина и в школу мы стали ходить нормально. В первом классе нам дали один букварь на весь класс. Писать было не чем и не на чем. Тетрадь мать сделала из газеты, которую выпросила в канцелярии школы. Чернила делали из ягод бузины. Пишешь – выглядит красиво. Высохнет – почти ничего не видно. Ручки делали сами. Перо вырезали из консервной банки: пробиваем дырочку, гвоздем начерчиваем дорожку для чернил, привязываем к палочке и ручка готова…

В войну во время налета немецких самолетов бомба завалила землей колхозный подвал, в котором мы как-то прятались. Люди вспомнили, что там была картошка. Раскопали и пекли из нее лепешки. Они были черные, как земля, с белыми точечками крахмала. Вкус можно представить, если картошка пролежала под землей около четырех лет.

Выживать начали, когда посевы пшеницы и ржи стали наливаться. Школой посылали срезать колосья. Домой нельзя было нести. Я прятал колоски в посадке, потом забирал их и приносил домой. Мать расстилала их в землянке, колоски подсыхали и потом мы их выминали и варили зерно целиком – это уже была еда!

И так мы прожили в землянке с матерью с 1942 по 1948 год. В том году нас забрал брат матери, который в то время пришел с войны. Рядом было другое село, и там был совхоз. Совхоз лучше, чем колхоз. В колхозе ставили за один рабочий день 1 трудодень и начисляли деньги и продукты за весь год в конце года, а в совхозе пусть малые, но деньги давали сразу и еще два раза в месяц.

Голод, казалось, остался позади, но добра не помню».

«НАШИ ДЕТИ»

Бакун Анастасия Ивановна, г. Харьков: «Нас было у отца и матери четверо детей, когда началась война. На фронт сразу ушли два брата и сестра. Потом – и младший брат Саша. Он погиб при форсировании Днепра. Отец, рабочий ХТЗ, уехал с заводом в Сталинград.

Жили мы в четырехэтажном доме в коммунальной квартире на первом этаже. Начались бомбежки и мы перебрались в сарай, что был у нас на земельном участке рабочего поселка, помазали жилье, сделали печурку посредине. Магазины в городе уже не работали, а на рынке продукты дорогие – ходили на менку в Чугуев, Балаклею, в разные села.

Как-то, когда мы в сарае легли спать, на улице услышали громкий детский плач. Мама вышла на улицу и через минуту вернулась с какими-то чужими детьми: двумя девочками лет 6-9-ти и мальчиком, которому было года три. Мама их отогрела, покормила, мальчик, правда, отказался от еды, бессильно упал возле печки и мигом заснул.

Как потом мы узнали, это были еврейские дети, мать которых увезли немцы, а она как-то успела направить детей в наш поселок к людям. Мать, расстреляли в яру, где сейчас стоит памятник. А детки выжили.

Не помню, кого как из них звали. Знаю только, что моя мама, вспоминая о них, говорила: «наши дети».

«СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ОККУПАНТАМ!»

Желтикова Неонила Ивановна, пос. Кочеток, Чугуевский район: «После войны у меня не было ни одной игрушки, а так хотелось куклу или мячик. Но не было возможности купить. И эти игрушки мне только снились.

В 1946 году я пошла в школу. Помню, очень хотелось рисовать, но альбома не было. Мама на базаре покупала какие-то бланки, сшивала, и это был альбом.

Я – девочка, рисовала не цветы, не деревья, не кукол и не кошечек. В моем «альбоме» были нарисованы самолеты, пушки, танки, падающие бомбы, убегающие немецкие солдаты. И детским почерком под каждой картинкой писала: «Смерть немецким оккупантам!».

НОШУ ОСКОЛОК ПОД СЕРДЦЕМ

Кислая Александра Сергеевна, п. Палатки, Ново-Водолажский район: «8-го апреля 1945 года, когда мы пасли с подружкой козу, случилась страшная беда. У нас с собой было несколько картошек, которые мы собирались испечь. Мой старший двоюродный брат приказал нам далеко не ходить и ничего не трогать немецкого. Я поклялась, что ничего не буду трогать, а Лида не послушалась и пошла для костра насобирать пороха – она видела, как это делали старшие мальчишки. Не успел брат подальше отойти, как раздался страшной силы взрыв. Брата догнали два осколка, мне досталось пять, в трех местах у меня повырывало мясо, один осколок попал в ступню (через год он вышел), а пятый вошел под левую лопатку и чуть-чуть не достал до сердца. С этим осколком я хожу и по сегодняшний день – трогать его опасно для жизни.

…Подобрали меня окровавленную, принесли домой, а Люду собирали по кусочкам, она умерла на месте. Мама была на работе в поле. Две старушки-соседки нас с братом положили на телегу и сопровождали 20 километров до районной больницы. Останавливаясь, прислушивались: дышу ли я? Я старательно дышала, чтоб они видели, что я жива и просила их, чтоб они передали моей матери, что я не виновата, что я ничего не трогала».

Было мне тогда 9 лет».

…И СЕМЬЯ НАША БЫЛА НАКАЗАНА

Соколенко Капиталина Ивановна, г. Харьков: «Наша семья, а это родители и трое детей, жили на железнодорожной станции Хвойная, примерно в двухстах километрах от Ленинграда. Через станцию беспрерывно шли составы в обе стороны: на запад и восток. Самолеты с черными крестами на крыльях бомбили станцию днем и ночью.

На войну ушел и наш отец. Он нас расцеловал, а мне дал пять рублей на конфеты. Я радостная побежала в магазин, но застыла на пороге – все полки были пустые. С ревом побежала обратно на станцию, но состав с солдатами уже ушел. Мне было тогда 4,5 года.

Вечером налетели фашистские самолеты, бомбили госпиталь и станцию. Мама уложила нас троих на пол, под стену, а сама легла на нас сверху, приговаривая: «Прячьте голову за сундук!».

Вот тогда я поняла, как страшна война. Ленинград оказался в блокаде, фронт приближался все ближе к нашей станции, началась массовая эвакуация. С последним эшелоном мы уехали в Вологодскую область, в деревню к дедушке. А сама уехала с другими женщинами печь хлеб блокадному Ленинграду и сушить сухари партизанским отрядам.

Жить в деревне было голодно. Я с братом Володей ходила на поля, которые охранялись сторожами и просила: «Дайте, пожалуйста, гороха, а мы вам песенку споем!...». Пели мы хорошо, мы знали много народных песен. Сторожа плакали, слушая нас, и давали нам гороха, а дедушка из него варил вкуснейшую кашу. Мама не могла нам привезти ничего, ни хлеба, ни сухарей, кроме мучной трухи от мешков, когда их выбивали. Но мы и этому были рады. Из той трухи варили «баланду».

Когда фронт отодвинулся, мы вернулись домой.

Отец наш попал в плен, за это он просидел после войны в лагере под Воркутой до 1955 года. Я с мамой ездила в 1947 году в этот лагерь, за что семья наша была наказана и выселена из квартиры, но это уже другой, тоже невеселый рассказ».

ЛОЖКА-ТАЛИСМАН

Ромаданова Виктория Дмитриевна, п. Червонный Донец, Харьковская область: «В начале войны мне было 4 года. Хорошо помню, как мама собирала на войну отца. Когда решали, какую ложку положить в вещмешок, отец взял мою любимую – десертную. И маленькая, сказал он, и буду чаще вспоминать о дочке. Я же, услышав, что отец хочет взять мою ложку, разразилась слезами – жалко было расставаться со своей ложкой – такая глупая, несмышленая была… Отец посадил меня на колени, погладил по голове и сказал, что он обязательно её вернет мне, а, стало быть, и сам вернется домой. Я тогда мало что понимала, но перестала плакать и разрешила отцу взять на фронт мою ложку.

И что бы вы думали? Отец вернулся с войны живой и здоровый и мне мою любимую ложку привез. Много с ним чего случалось в войну, в какие только переплеты он не попадал, но выжил. Говорил, что спасала его вот эта обыкновенная десертная ложка его любимой дочери».

ОТЦА МЫ ЖДАЛИ ВСЮ ЖИЗНЬ

Зарицкая Александра Филипповна, п. Вильча, Волчанский район: «Семья наша до войны была благополучна и на те времена заметна. Отец – Бадалуцев Филипп Андреевич – политрук с высшим образованием. Мать – Пелагея Александровна – занималась воспитанием детей. А нас было трое девочек. На начало войны Вале – 12 лет, Лиле – 5, а мне – 2 года. Отец погиб в 1941 в боях под Москвой.

Мы в то время находились в Оренбургской области, в совхозе «Горный Ерик». Оставшись без средств существования, мы умирали от холода и голода. Мама пошла работать уборщицей в школу, а ночью сторожила на конюшне. Денег не получала. Не знаю, как жили. От отчаяния, большой перегрузки и недоедания мать сильно болела. А мы целыми днями ходили по степи и искали, как сейчас помню, что-то типа колосков, а в них, как мак, какие-то черные зернышки. За день мы могли найти на две-три лепешки. Мама потолчет вместе с шелухой, а оно, месиво, и не склеивалось, расползалось. И все равно что-то получалось сомнительно съедобное. Лепешки нам поделит, а сама пухла голодная.

В степи дров нет, угля нет. Мама заходила в студеную реку и из воды вырубывала прутья, а мы на санках тащили их домой. Летом ходили по степи с сумочками и собирали на зиму коровьи лепешки.

Мы, девочки, нанимались стирать, убирать, поливать огороды зажиточным людям.

В День Победы и все последующие годы мы ждали с войны отца. И как мы завидовали тем, у кого отец с фронта вернулся. Их дети и ходили лучше одетые и кушали лучше.

Всю свою жизнь пыталась найти могилу отца, куда только ни писала – все безрезультатно. А поехала бы и упала на горбик земли и долго-долго бы плакала, рассказывая ему, как мы без него страдали и как всю жизнь его ждали».

ТРИ ВЕЛИКИХ РАДОСТЕЙ

Степанова Валентина Наумовна, с. Гуриновка, Золочевский район: «Время было и тяжкое, и героическое. Сначала для меня и моих сверстников оно было тяжкое: оккупация в Полтаве; героическое, когда Советская Армия осенью 1943 года освободила Полтаву. Отступая, немцы поджигали дома и горел весь город. Помню, по улице Розы Люксембург, где мы тогда жили, ехала грузовая машина и останавливалась возле каждого двора. Из кабины выпрыгивал офицер, а из кузова – солдаты с канистрами с бензином. Офицер показывал, куда лить (дом. сарай), солдаты поджигали и ехали дальше.

Весь город горел, в воздухе было дыма столько, что, кроме огня, ничего не было видно, люди задыхались, мочили в воде тряпки и прикладывали к лицу.

Когда Полтаву освободили, наши саперы принялись разминировать город. Моя школа, что по улице Шевченко, к счастью, уцелела. На её стене было написано: « Проверено. Мин нет». Здание сохранилось, но не было никакой мебели: ни парт, ни столов, ни досок … Родители, чей ребенок шел в школу, приносили кто – что: стул, скамейку, стол, тумбочку… Надвигалась зима. Просторные высокие классы надо было отапливать. Идя в школу, каждый ученик нес с собой одно или два полена. Дрова складывали возле буржуйки, которые были установлены в центре каждого класса. Затапливали эту печку, садились одетые вокруг нее вместе с учительницей и занимались. Есть было нечего. Благо, остались некоторые вещи: папины хромовые сапоги, отрезы на костюм и платья, марселевое одеяло. Мама ходила на большой базар и меняла у селян на муку, крупу. В общем, жили так, что только оставались живы.

Но зато после освобождения получали хлеб по карточкам. Помню день, когда отменили карточную систему. Отец пошел в магазин, купил несколько буханок хлеба, нарезал большущими кусками, положил в центре стола и как-то очень торжественно сказал: «Садитесь за стол и ешьте, кто сколько хочет!»

В детстве у меня было три великих радостей: первая – возвращение с войны отца, вторая – Победа над фашистами, и третья – это когда мы за много-много лет впервые досыта наелись хлеба».

РАКОВ БЫЛО ОЧЕНЬ МНОГО…

Гапен Лидия Ивановна, с. Каменка, Изюмский район: «Семья у нас была: отец, мать и два старших брата. Старшего призвали в армию в 1940 году и он погиб «при исполнении служебных обязанностей». Отца убили в 1941 году. Второй брат (было ему тогда 14 лет) дежурил в сельсовете и когда работники сельсовета эвакуировались, прихватили с собой и его. За Волгой сдали в детдом. И мы с мамой остались вдвоем.

В селе то наши, то немцы. Зима 1942 года была суровая. Бои шли жестокие. Трупов на снегу не счесть. Наши матери стаскивали их в колхозный погреб – теперь там стоит памятник. Весной немец пошел в наступление и наши войска отступали. Война, а нам, детям, раздолье. Все трофеи войны на полях возле Донца были наши. Прятали за речкой в кустах и дома. Моя мама после ранения лежала, за мной никто не смотрел. Наша хата крайняя от Донца, и я таскала и таскала все, что попадало под руку: ленты пулеметные, ящики с ракетами, патронами, снарядами, ракетницы, бинокли. Снаряды разряжали. В каких-то снарядах порох был как макароны. Все что можно было, поджигали и взрывали. Спичек не было, но имели «кресла»: железка, тряпка, порох – вот и огонь.

Когда немца гнали, село наше сильно бомбили. До сих пор свист бомб в ушах. Всегда казалось, что бомба летит именно в тебя: вот сейчас, вот сейчас она упадет прямо на тебя… Самое страшное в войну – бомбежка.

Село было почти снесено с лица земли. Люди начали строить маленькие хатки. Мы с мамой таскали с окопов дерево, за Донцом рубили латы. Зимой возили на санках, летом – на возке. В 1946 году хату построили, живем мы в ней и сейчас, так как квартиру, которую имели, отдали детям. Когда поставили хату, мебели не было, спали на лежанке, а по углам, чтоб не было пусто, стояли елочки.

Забыла написать… Когда милиция искала оружие, то шарили в дворах, где были мальчишки, милиция не знала, какая девочка я… До войны меня воспитывали братья, я была «хлопчачур»: дралась, играла в футбол, с самой высокой вербы ныряла в Донец, никто не мог так драть раков, как я. Раков было очень много, ибо в Донце было много трупов, а раки ими питались. Я в озерах вручную ловила вьюнов и карасей, не боялась жаб и пьявок, на велосипеде меня никто не мог обогнать. Соберу ребят и за Донец, в лес – стреляем из нагана, пускаем ракеты, бросаем немецкие самые легкие гранаты. Милиция снова вызывает матерей мальчишек, а нашу не трогали. Обыска у нас не делали. Мы с мальчишками смеемся над милицией и продолжаем проказничать. Но когда кто-то пустил слух, что будут судить родителей, я испугалась и вечером все наганы, немецкие бинокли, ракеты, пулеметные ленты, гранаты отнесла на берег и выбросила в Донец на глубину».

ОНИ НЕ ВОЕВАЛИ

Коваленко Анатолий Иосифович, п. Великий Бурлук: «Отец мой погиб в сорок втором. Земля ему пухом и царство ему небесное. Но он был солдатом…

А вот мои друзья-одногодки, которым по своему малолетству не довелось воевать, тоже погибли, уже после войны.

По полям снарядов и мин была тогда уйма. Как-то мы, подростки, мотыжили кукурузу. Нам бригадир каждому отводил участок, ставил метку на дневную норму. Мотыжили: лошадь, мальчик-погонщик и мы, чуть постарше, за культиватором вручную ходим. Рядом работал Бирюков Василий, расстояние между нами было метров 100-150. Слышу, он что-то там стучит и вдруг взрыв неимоверной силы. Смотрю: ни коня, ни погоныча, ни Васи. Подбежал – лошадь убитая придавила погоныча, а Василий лежит, что-то пытается сказать и не может – голова у него расколота… Я – пулей на бригаду. Там была какая-то машина, приехали назад, а Вася уже умер. Хороший был парень, мы с ним дружили.

А через время еще беда… Паша Бирюков, двоюродный брат Васи, вытянул из речки противотанковую гранату и начал её крутить – взрыв и ту часть тела, что была над водой, – на куски…

Подобные ЧП в те годы были сплошь и рядом».

ХОРОШО ЖИТЬ БЕЗ ВОЙНЫ

Обозная Валентина Петровна, г. Балаклея: «Отец у меня был военным, и мы жили возле воинской части. Накануне самой войны, простудившись, отец умер. Одно горе сменилось другим – началась война. Первая бомбежка воинской части. Одна из бомб попала в дом по улице Ленина, где жила с семьей старшая сестра моей мамы. Убита была тетя и её самый маленький двухлетний сын. Остались в живых четверо тетиных детей. Всех их пришлось забирать к нам. А моей маме тогда было всего лишь двадцать шесть лет.

Итак – беда за бедой. Правду говорят, что беда не приходит одна. Дом тети разбит, а детей надо одевать и кормить. Мама ходила по селам менять за одежду хоть какое-то зерно. Еще мама ходила на колхозные поля собирать мерзлую картошку, а затем пекла оладьи прямо на плите, конечно же, без масла – его у нас не было. Оладьи были очень вкусные. Пекла оладьи мама и из жолудей и конского щавеля. На вид они были страшненькие – черные, да и на вкус непривычные… Но есть же что-то надо было и мы уминали их за обе щеки. Полакомились мы однажды и настоящими котлетами. Это когда наши разбомбили немецкий обоз и было убито несколько лошадей. Как и другие жители, мама ходила рубить мясо мерзлых лошадей.

В мае 1943 года всех нас вывезли из Балаклеи, сначала на подводах до Купянска, затем погрузили в товарные вагоны и повезли в сторону Ворошиловграда. Где-то нас высаживали и там мы ходили просить милостыню. Затем снова погрузили в товарные вагоны и повезли назад, в Купянский район. В пути состав бомбили, было страшно.

Потом в Купянском районе нас, беженцев, расселили по селам. Мы с мамой попали в с. Новая Кругликивка. Это было село из одной улицы и туда немцы не заходили. Там мы немножко ожили. Мама ходила на работу в колхоз и помогала хозяйке по хозяйству.

Вернулись домой в Балаклею в октябре 1943 года. Город был сильно разрушен. Мы, дети, помогали взрослым как могли: разбирали развалины, чистили кирпичи, а в колхозе – свеклу.

Закончилась война, все мы воспряли духом, любили петь песни, радовались жизни. Время было трудное, но мы шли по жизни с песней, знали, что завтра все будет гораздо лучше. Так оно и было: советская власть дала нам бесплатное высшее образование, мне и моему мужу. Мой муж работал учителем, а я возглавляла районный отдел статистики. Хорошо жить без войны».

В ШКОЛЕ МЕНЯ НАЗЫВАЛИ «СЧАСТЛИВЧИКОМ»

Оноприенко Виктор Николаевич, г. Чугуев: «Войну, конечно, помню. И то, как в город вошли немцы, как грабили людей, как измывались над нами, мальчишками. Но больше всего мне запомнилось то, как однажды меня чуть не убило. Это было уже тогда, когда наши войска освободили Чугуев.

К нам на квартиру, как и к другим, у кого жилье сохранилось, поселились военные: сержант и майор. Машина у них была, летучка. И вот из Москвы к майору приехала жена, и они собирались на машине проехаться по городу. И я напросился с ними – мальчишке военных лет покататься на машине – великое счастье!

А на одной из улиц вдруг как рвануло! Машина на противотанковую мину наехала… Шофера и жену майора выкинуло из кабины, меня швырнуло на забор… Шофера на месте убило, женщине оторвало обе ноги, майор скончался в санчасти, а мне страшно повезло – ни один осколок в меня не задел, только губа разбита, да несколько дней я ничего не слышал – чуток контузило.

С тех пор в школе меня называли счастливчиком».

ЦВЕТОК РАЗРЫВНОЙ ПУЛИ

Баштан Раиса Яковлевна, п. Великий Бурлук: «В войну я была совсем маленькой. И детство запомнилось тем, что все время хотелось кушать. Врезались в память лепешки, которые мама делала из тертой свеклы с добавлением то ли горсти муки, то ли отрубей. Эти лепешки, было, не загонишь в глотку, такие они были приторные.

Другая картина из детства: в доме так холодно, что заиндевели не только стекла окон, но мороз выступал по всем углам, от земляного пола до потолка. Топили ведь чем? Стеблями подсолнуха, соломой, хворостом (лозу возле речки вырубали, высушенным навозом (специальным нехитрым устройством делали из него брикеты).

Старший брат Коля родился в 34-м, сестра Тоня – в 36-м, поэтому голода 32-33-го они не застали. А вот в 47-м и в последующие голодные годы досталось всем. Ели лебеду, крапиву, «калачики». Коля опух, но не умер, выжил. Выжили и мы все.

Летом мы пасли скот, бегали на речку Плотву купаться, ловили рыбу. Там же и жарили её на какой-нибудь ржавой жестянке – всякого металла было в то время навалом. Мы находили кучи патронов и вроссыпь и блестящие обоймы, снаряды, мины…

Как-то мальчишки, двоюродные братья мои, шарили в береговых норах – раков искали и наткнулись на авиабомбу. С трудом вытащили, положили на тележку и отвезли от берега километра да два, чтоб родители видели, что у нас за «игрушка» появилась. В яру обложили бомбу сухим бурьяном, стеблями подсолнуха, соломой, подожгли, едва выскочили из яра, как раздался неимоверной силы взрыв.

Были и другие попытки поиграть в саперов-подрывников. Патроны, мины – все шло в огонь. А мы, как сурки, прятались в окопах, воронках от бомб или просто за ближайшим холмом. И когда раздавался взрыв, буйно торжествовали и собирали трофеи: осколки бомб, мин, снарядов, особенно нам нравились разрывные пули, они были в виде причудливых цветков.

Не всегда эти игры кончались благополучно: кто остался без руки, без ноги, кто без глаз, а кто и с жизнью расстался – такое было сплошь и рядом.

Поплатился за опасные игры и мой будущий муж Борис. Когда только выбили немцев из их деревни. Нашел он запал от противотанковой мины (говорил: красивая такая штучка). Отец на фронте, мать в поле на корове землю обрабатывала. Дети дома одни. Старшей сестре его 7 лет. И он, маленький Боря, приспособил запал на обод большого колеса, что лежало за двором, и ударил какой-той железкой по «игрушке». Результат – искалеченная правая рука, развороченная почти до локтя левая, осколки в ногах. Пока довезли к ночи до госпиталя в Купянске, рука загорелась огнем… Утром военный хирург ампутировал левую руку, немного «подремонтировал» правую, на которой был вырван большой палец, а из других остались действующими 3-й и 4-й.

Соседи говорили, что мальчонке еще повезло – мог и без глаз остаться или вообще с жизнью расстаться.

До сих пор у меня хранится сувенир тех давних лет: разрывная пуля, похожая на дикий, колючий цветок».

Цветок разрывной пули – это, пожалуй, символ нашего, опаленного войной, детства.

МЫ БОЯЛИСЬ ОТЦА…

Барбина Елена Васильевна, с. Довжик, Золочевский район: «В сорок первом году мне было около четырех лет. Помню, у нас был большой дом, но мы в нем не ночевали – боялись, что нас убьют.

Отец в самом начале войны ушел на фронт. Мой дед, Донцов Яков Григорьевич был коммунистом и стал партизаном. Еды у них в лесу не хватало, и однажды он пришел домой за продуктами вместе с товарищем по фамилии Середа. Кто-то из соседей донес полицаям, что у нас в доме партизаны. Начали стрелять, разбивать двери. Дед отстреливался, но и сам был убит. А его товарища скрутили, привязали к хвосту лошади, отволокли в немецкую комендатуру и больше мы его не видели.

В 1945 году 8 мая погиб мой дядя Алеша. Похоронен он в Польше на офицерском кладбище.

Отец с фронта вернулся. Стыдно признаться, но мы, его родные дети, не испытывали большой радости от встречи с ним, мы забыли его, он был нам чужой, мы боялись его и когда он хотел нас обнять-приласкать, убегали от него – росли-то мы без отца…».

ПЕРВОЕ ОЩУЩЕНИЕ СМЕРТИ

Мальцев Алексей Захарович, Верхний Бишкин, Первомайский район: «…В нашей хате штаб. Слышу – немца поймали, ведут на допрос. Ныряю в хату, сажусь в уголок за печкой. Немец дрожит и все время повторяет: «Я не немец, я поляк… у меня маленькие дети…». Ему подносят кружку воды, кружка мелко стучит о зубы, вода проливается. Подходит наш солдат и снимает с пленного сапоги. Я представил, что его сейчас поведут к воронке от бомбы, что на огороде, выстрелят, и он больше никогда не увидит своих маленьких детей. Меня затрясло, как в лихорадке, и я закричал. Наш офицер схватил меня за руку, вывел во двор, крикнул матери, чтобы она меня забрала. Я еще сильнее заплакал. Мать оглядела меня, испугано спросила: «Тебя били?». Я сказал, что не били и добавил, что поляк больше не увидит своих детей… В тот же день поляка расстреляли. Это было мое первое страшное ощущение смерти».

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Федоренко Анатолий Алексеенко, Новая Водолага: «Нет в жизни ничего страшнее, чем война.

На долю моих родителей Алексея Дмитриевича и Ефросиньи Родионовны выпало встретить войну в Донбассе в г. Красный Луч. Молодая пара поехала, чтобы заработать денег на строительство собственного дома. Отец работал на шахте, мать – в столовой. Заработанные деньги отдавали дедушке, который покупал стройматериалы для будущего дома. Но построить дом не довелось – грянула война. Отец поехал на фронт, мы с матерью остались вдвоем.

Пришло от отца письмо, первое и последнее. В нем папа на открытке написал такие слова: «Одни соловьи поют, а другие жить не дают». Наверное, это он о пулях…

А вскоре пришла похоронка, в которой сообщалось, что наш отец геройски погиб при защите города Великие Луки.

В 1943 году, когда был освобожден Донбасс и Харьков, мама решила переехать на родину отца в Новую Водолагу. Дедушка писал, что бабушка умерла от ран и звал нас жить к себе.

…Шли годы, раны войны постепенно заживали, но верную любовь к своему мужу мама сохранила до конца своей жизни. Она не вышла больше замуж и посвятила свою жизнь воспитанию сына, который в будущем тоже стал военным.

…Жизнь продолжается».

КРЕСТ ИЗ ПОДСОЛНУХА

Автора этих воспоминаний, Василия Петровича Ступака из Новой Водолаги, к сожалению, уже нет в живых. Память о войне мне переслал его земляк Тындик Петр Михайлович, участник боевых действий в Чехословакии.

Спасибо Вам, Петр Михайлович, за заботу о своем старшем товарище.

«Наше село Ордовка дважды переходила из рук в руки. Немцы никак не хотели уходить. Были сильные бои, самолеты летали как вороны. Очень страшно было, когда немцы наступали, еще страшнее – когда отступали. Мы всю ночь не спали, боялись, что хату нашу сожгут. В соседнем селе вспыхивали дома один за другим.

Когда бои утихали, жутко было выйти на улицу: куда ни глянь, ни ступи – трупы, трупы и трупы, людей и лошадей, наших и немцев. Возле одного из окопов мы, ребята, увидели убитую девушку лет семнадцати, её почему-то особенно было жалко… Лицо её было обезображено, и мы накрыли его лопухом. Потом прикрыли сверху немецким мундиром, сделали могилку и поставили на нее крест, наскоро сделанный из подсолнуха.

Так война мне, пятилетнему мальчишке, и запомнилась: трупы, трупы, трупы….»

ОТ ХАТЫ ОСТАЛАСЬ ОДНА КУХНЯ

Федорова Галина Никифоровна, с. Катериновка, Лозовского района: «Нас у мамы было трое детей. Отец с первых дней войны на фронте. Мы бедовали дома. Когда немцы отступали, они стали подпаливать хаты. Хаты у всех были под соломой и загорались очень быстро. Жутко было смотреть, как горит село. Женщины плачут-причитают, собаки лают, дети кричат. Мы нашего Шарика привязали на огороде, сами спрятались в яру и тихо надеялись, что нашу хату не подпалят, так как она стояла на самом краю села. Потом увидели, что подъехал кто-то на коне и хата наша тоже задымила. Осталась от нее только маленькая кухня, где мы потом и жили».

ВСЕ ДЕЛАЛИ САМИ

Костенко Галина Павловна, г. Изюм: «Тогда в войну жили мы не детской жизнью, мы все умели делать: собирали колоски, носили косарям воду, складывали снопы в стога, молотили, копали огород, сажали картошку, пололи, заготавливали топливо на зиму, помогали матери обрабатывать коноплю, чтобы потом спрясть пряжу на одежку – все делали сами».

ОТЕЦ ТАК И НЕ УЗНАЛ О МОЕМ РОЖДЕНИИ

Гармаш Людмила Васильевна, с. Одноробовка: Похоже, женщина пишет от лица своего отца: «Я родился 15 октября 1941 года, когда отец уже воевал. Но это не точная дата моего рождения, как говорила потом мама, «Ты родился, когда цвели подсолнухи»… Уже шла война и не радостно было запоминать дни рождения. Отец мой воевал недолго. Всего одно письмо он успел прислать. Писал: «Стоим на Днепре, на том берегу немцы, на этом – мы. В бой еще не вступали. Прощайте». А вскоре пришло сообщение, что отец мой «пропал без вести». Он так и не узнал о моем рождении…».

Я появился у мамы пятым ребенком. Мама была в отчаянии: что делать, как жить? Потом признавалась, что хотела меня задушить, но не поднялись руки, чуть лукавя, говорила, что шейка у меня была очень толстой – не могла обхватить руками…

Кончилась война – голод сорок седьмого. Ходили просить. В своем селе стыдно было побираться, поэтому мы на поезде ездили в другие села и люди нам подавали. А жили мы от станции за три километра. Помню, однажды поехали с братом просить в соседнее село. Стояла уже глубокая осень. У брата были ботинки, а я ходил босяком. Когда мы вернулись назад, тут уже выпал снег. До дома три километра, а у нас одни ботинки на двоих. Так мы обували их по очереди: один обутый бежит, другой босяком. Потом менялись. Так и добрались домой.

Сколько помню свое детство – все время боролись за выживание».

Начало ЭМБЛЕМА КОНКУРСА Продолжение
 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.