МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 15 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВПосле прорыва вражеской обороны и освобождения Ельни, после новых изнурительных боев, в которых мы потеряли много бойцов и не добились ощутимых успехов, нашу дивизию отвели в тыл на семидневный отдых. Мы отоспались, кто в палатках, а кто и прямо на матушке-земле, на шинелях, прижавшись друг к другу. Вечером после ужина присутствовали при расстреле перед строем батальона здоровенного со зверской физиономией дезертира. Были у нас и учения, и концерт артистов, и комсомольское собрание, и митинг перед новым наступлением.
 

Глава 15. РАНЕНИЕ.

Маленький, плотный командир дивизии генерал-майор Стученко на митинге хвалил нас, восемнадцатилетних мальчишек: «Настоящие чудо-богатыри! Они так храбро, так умело били поганых фашистов, что те в панике, как побитые собаки, бежали из Ельни...»

Слушая генерала, я подумал, что не стоило ему говорить так высокопарно, ничего особенного мы не совершили, делали то, что требовала боевая обстановка: шли в атаку, стреляли, бросали гранаты, окапывались, стонали от ран, а многие, сраженные фашистским свинцом, остались навечно лежать в сырой земле. В боевом строю из «чудо-богатырей» почти никого не осталось. Но вместе с тем генерал не врал: наш прорыв к Ельне, опоясанной траншеями, окопами для орудий и пулеметов, был такой яростный и неукротимый, что немцы, хотя и подбили до десятка наших танков перед городом, но не успели даже занять железобетонные колпаки на его перекрестках и открыть из них пулеметный огонь. Когда мы ворвались в Ельню, на столиках в офицерском ресторане еще не остыл суп в тарелках.

Затем ранним утром сорок девять «юнкерсов» и «хейнкелей» налетели на город и высыпали смертоносные бомбы. Через пятнадцать минут обрушилась новая точно такая же волна немецких самолетов. До самой темени тяжко выли и рвались фашистские бомбы, рушились дома, взлетела на воздух наша батальонная кухня, гибли, умирали в нечеловеческих муках солдаты.

Четыре дня назад в дивизию прибыло из госпиталей новое пополнение. Мое отделение увеличилось до шести человек. Странное впечатление произвел на меня Пискунов, ему лет сорок пять, высокий, худой, с постным иконописным лицом, большие печальные глаза, мне казалось, он отрешен от всего, что его окружает. Подошло время обедать, повар налил в его закопченный снаружи котелок порцию густого супа. Пискунов не поспешил, как другие, сразу же есть, а поставил котелок на землю и начал молиться.

После обеда, стараясь скрыть усмешку, я спросил его:

– Вы что, думаете, бог от смерти спасет?

– Не знаю, сынок, как ему заблагорассудится. Третий раз попадаю на фронт. И вот живой. Бог справедлив, думаю, и нынче он будет милостив. Я не забываю его и людям ничего плохого не делаю. Мне показалось, что от него шли, обволакивая меня какие-то невидимые волны, и я, чуть ли не с пеленок ставший безбожником, не верящий ни в какую сверхъестественную силу, на миг усомнился в истинности своих привычных воззрений на устройство мира и подумал: «Может, и на самом деле есть некая высшая сила, недоступная моему пониманию, и она поможет ему избежать смерти в бою?»

Вечером, когда мы с Пискуновым легли спать рядом, он зашептал молитву. И странным, очень удивительным было то, что я начал испытывать нечто вроде смутной зависти: у него есть прочная духовная опора, глубокая убежденность в том, что бог поможет ему благополучно выжить на страшной войне. Эта вера облегчает ему жизнь. Мне же никто не поможет уверовать в то, что завтра или послезавтра пуля или снаряд не оборвет мою жизнь. А как хочется знать, что же будет после этой очень кровавой и страшной войны. Но ничего не узнает Миносян, мгновенно умерший после разрыва немецкой мины. Был хороший человек – и нет его. А вот Гостеву, можно сказать, здорово повезло, ему всего лишь прострелили руку, сейчас благополучно отлеживается в госпитале.

В ночь на 15 сентября после короткого отдыха наша дивизия совершила двадцатикилометровый марш, бесшумно заняла боевые позиции рядом с железной дорогой Ельня-Смоленск и приготовилась к наступлению.

Рано утром, когда еще было темно, новый старшина и ротный писарь принесли завтрак в больших термосах – жидковатую пшенную кашу с кониной. Замечаю, как они нервничают, торопятся раздать ее, чтобы быстрее уйти с передовой. В их заискивающих голосах слышится какая-то виноватость. Они отлично понимают, что вскоре многие из нас, рванувшись по команде вперед, останутся навсегда лежать на этой холодной, покрытой сейчас росой земле.

Начинает понемногу рассветать. Наша задача – перейти вброд довольно широкую водную преграду и ворваться во вражеские окопы, оборудованные на высоте, где раньше было селение, а сейчас смутно очерчивалось лишь одно полуразрушенное кирпичное здание. Становится светлее. Хорошо видны серо-бурые высотки и впереди и слева, а справа – полотно железной дороги. Низина покрыта мозглым белесым туманом. Впереди метрах в двухстах-трехстах от нас два немца с ведром спускаются с горки, спокойно останавливаются у какого-то источника воды, видимо у бывшего колодца, деловито опускают на веревке ведро, поднимают его. Черт возьми, их можно срезать из винтовки или автомата. Но никто этого не делает. Не может быть, что их никто не видит. Почему же на самом деле не отправить фрицев в загробный рай? Стреляю неплохо. Но как-то неловко, неудобно убить людей, которые, не таясь, словно взывая к нашей гуманности, идут за водой. Застрелить их сейчас – совершить крайне хладнокровное убийство. Нет, видно, не стал я еще настоящим солдатом, если так, с позиций мирного времени, рассуждаю. Немцы, не особенно торопясь, будто они и не на передовой, будто им сейчас ничто и не угрожает, будто и войны уже нет, отправились назад к себе.

Через минут двадцать внезапно где-то совсем близко ударили «катюши», над нашими головами со свистящим скрежетом прорезались огненные трассы. Сзади замолотили, загрохотали разноголосые орудия, над нами завыли, застонали, зашуршали снаряды и мины. Складываем шинели в окопе: без них легче бежать в атаку. Затягиваю бледно-зеленый видавший виды вещмешок: в нем диск к автомату, четверть банки тушенки и с полкилограмма хлеба. Немцы начали обстреливать из орудий лежащую слева от нас высоту. Назначаю наблюдателем юркого, хитрого Осокина, остальные укрылись в окопе. Сам смотрю, как на соседней высотке то и дело вспыхивает темно-серое облако от взрыва, и только потом глухой сердитый грохот. «Наглядно проявляются законы физики, – отмечаю про себя, – свет распространяется быстрее звука».

Вражеские орудия и минометы перенесли огонь на наши позиции. Бьют точно, видно, заранее пристрелялись. Справа кто-то застонал, стал звать на помощь. Окоп вздрагивает, покачивается. Ложусь на самое дно. Осокин кричит:

– Желтая ракета!

Значит, подан сигнал «Приготовиться к атаке». Ввинчиваю запалы в обе гранаты-лимонки. Пригнувшись к самому дну окопа, надеваю вещмешок на спину. Жду, когда Осокин сообщит о появлении в небе зеленой ракеты. Тогда выступать. Тяжелый снаряд со свистящим грохотом ударил совсем близко, Вздрогнул окоп, посыпался песок на спину. Другой снаряд справа, третий – чуть сзади. И пошло молотить без всяких пауз со всех сторон. Когда же закончится этот ад кромешный? Почему нет сигнала выступать? Должен быть, если судить по предыдущему наступлению. Может, Осокина убило? Надо выяснить. Как не хочется подниматься. Встаю. Быстро отряхиваю землю с гимнастерки и особенно с автомата. Иду вправо. Осокин лежит на дне траншеи, руками сжимает уши, около него – ручной пулемет. Толкаю затыльником автомата в бок незадачливого наблюдателя. Поворачивает голову. Спрашиваю:

– Была зеленая ракета? – Осокин растерянно моргает глазами и молча – бледный, в песке – поднимается. Бегу вправо по траншее – никого нет, влево – первый взвод на месте. Вжавшись в землю, бойцы лежат. Нашел командира взвода, кричу: – Лейтенант! Батальон ушел. Поднимайте людей! Лейтенант встает. Лицо какое-то вялое, осоловелыми глазами он смотрит на меня, не может прийти в себя после артиллерийского налета.

Бегу к своим. Они стоят, пригнувшись, около Осокина, все целы. Командую:

– Пошли! – С трудом (земля осыпается, не за что зацепиться) вылезаю из окопа. Белесый туман внизу не разошелся, а как будто даже погустел. Или это дым от снарядов? Совсем не видно ориентиров, которые показал нам командир батальона. Торопливо бежим вниз к водной преграде – шириной метров сто. Не знаю, что это – то ли озеро, то ли река. Вхожу в холодную зеленую жижу. Дальше – чистая вода, она все глубже и глубже. Поднимаю вверх автомат. Плохо, что вещмешок будет мокрый. Не отсыреют ли патроны в дисках? Не подведут ли они в самый жаркий момент? Иду... Стоп... Вода по горло. Отпрянул назад. Направление неверно выбрал, что ли? Что же делать? Будем стоять – перебьют, как глупых беззащитных куропаток. Оглянулся: за мной голова в голову стоят пять бойцов. Ждут, что же я решу. Позади с оглушительным ревом разорвался снаряд, над нашими головами просвистели осколки. Слева поднялся водный фонтанчик – грохнула тяжелая мина или снаряд. Самый высокий среди нас – Пискунов. Приказываю:

– Пискунов! Вперед! Ищи брод! Мы за тобой! – В его испуганных глазах мольба: «Не посылайте! Почему обязательно должен я идти?»

– Быстрее! – Как можно громче повторяю я приказ. Совсем близко разорвался новый снаряд, угрожающе противно свистят осколки. Пискунов не двигается, застыл на месте, только бледные губы беззвучно шевелятся. Может быть, богу молится? Призывает на помощь?

– Иди! Не пойдешь – застрелю! – ору, что есть силы, и медленно навожу автомат прямо в голову Пискунова и кладу палец на спусковой крючок. – Иди!

Испуганно перекрестившись, Пискунов пошел сначала вправо – глубоко, не пройдешь.

– Быстрее! – тороплю я его. Он пошел влево, там вода по пояс. Есть брод! Я снова вышел в голову отделения. Наконец-то кончилась проклятая холодная вода. Кричу, не оборачиваясь:

– Вперед! Быстрее! – Обхожу, чуть ли не споткнувшись, вздувшийся, черновато-синий труп нашего солдата. На его груди стальной панцирь. Не спас от смерти. Еще такой же убитый панцирник. Теперь самое главное и самое опасное: на высоту! Снаряды падают все чаще и чаще. Мы развернулись в шеренгу. Огонь усилился. Мины и пули положили нас на землю. Впереди, уже совсем недалеко, лежат наши бойцы. Командую:

– Перебежка! За мной! Все перебежали, залегли справа и слева от меня, кроме Пискунова. Что с ним? Опять струсил? Возвращаюсь к нему, он лежит лицом вниз, толкаю его автоматом в спину, кричу:

– Вставай! Вперед! – Пискунов не отвечает. Поворачиваю на спину. Все лицо залито кровью. Пуля ударила ему прямо в переносицу. Все кончено. Бегу к своим. Поднимаемся и вливаемся в цепь ушедших раньше нас бойцов. И тут обнаруживаю, что попали мы в чужой батальон. Плохо. Но под таким огнем искать своих – только людей погубишь понапрасну. Вправо от нас раздается не очень дружное:

– Ура-а-а!

Этот призывный клич подхватывает наша цепь, ору и я осипшим голосом, мы поднимаемся, бежим – до вражеской траншеи уже совсем близко. И тут передо мной трескуче рванула то ли мина, то ли граната, и я упал на землю.

«Убит», – как о постороннем человеке подумал я, но потом спохватился, сам себе возразил: «Был бы убит – не рассуждал бы». Двинул левой рукой, правой – работают. Ощупал лицо, голову, в животе и груди тоже боли не чувствую, кажется, пронесло. Нет, поторопился обрадоваться, резко, очень больно заныла левая стопа. Вот куда садануло. Впереди, в траншее – стрельба, взрывы, яростные крики и стон. Пытаюсь встать и не могу: на ногу не ступить. Чувствую, как ботинок все больше наполняется теплой кровью. Захватив автомат, отползаю немного назад, в воронку, вырытую взрывом тяжелого снаряда. Здесь безопаснее: пуля не заденет, да и снаряд, как говорили бывалые солдаты, почти никогда не попадает дважды в одно место. Размотал обмотки, снял ботинок, пробитый в нескольких местах, каблук оторван. Мокрым бинтом крепко перевязал стопу. Она вся в крови, и не понять, куда впились осколки. Выполз из воронки. И тут всего лишь метрах в семи рванула мина, недалеко от меня упала тоненькая березка, синий дымок поднялся от земли и мгновенно растаял. Один осколок пробил вещмешок и, кажется, застрял в котелке, другой ударил по тыльной стороне автоматного приклада и, резко звякнув, упал около серого валуна, справа от меня. Залезаю в глубокую воронку, на дне которой проступила грязная жижица. Больше ползти мне некуда. Водную преграду я без посторонней помощи не преодолею. Теперь мне остается только лежать и терпеливо ждать помощи.

Подошли два пожилых, крепких с виду санитара и поочередно деловито потащили меня на спине к понтонной переправе вблизи взорванного железнодорожного моста. Около него останавливаемся: на нашу сторону идет колонна пехотинцев. Пожилой рыжеватый солдат, дружелюбно улыбнувшись, крикнул мне:

– Отвоевался, братишка? Отдай каску! – Я снимаю и протягиваю каску, хотя она в общем-то могла и мне еще пригодиться. Солдат примерил ее на свою голову – годится! – и поблагодарил:

– Спасибо! Выздоравливай! – и он побежал догонять товарищей. Когда мы, сделав передышку после перехода через понтонную переправу, почти поднялись на изрытый снарядами и минами холм, слева от нас, от высоких елок послышался стон, глухой, проникнутый безнадежностью, с мольбой о помощи: «Братцы, умираю... Помогите». Санитары осторожно опустили меня на густую траву около высокой прямой осины и побежали к раненому. И тут после залпа немецкого шестиствольного миномета кругом тяжко загрохотало, почва колыхнулась, в воздухе запахло противной взрывчаткой, моя голова вдруг стала страшно тяжелой, в глазах почернело, я потерял сознание. Когда очнулся, в голове шум и звон, какая-то мутная тяжесть придавливает к земле. Не слышно ни стона раненых, ни голоса санитаров. Усталым, каким-то не своим голосом кричу, но никто не откликается. Значит... Побежали выручать из беды раненого и сами погибли.

Надо ползти дальше самому. Переберусь через гору – там безопаснее. Ползу чуть ли не механически, очень медленно, с чувством горькой заброшенности. Увидел красный крест. Туда! Под красным крестом знак ПМП – полковой медицинский пункт. Выбиваясь из сил, в конце концов подполз к нему – к большой прямоугольной яме с метр глубиной. Мне крикнули:

– Ползи дальше, здесь опасно!

Большей несуразицы я не мог себе представить. Не могу я дальше ползти, нет никаких сил, и совсем глупо думать, что лежать здесь в яме так уж опасно. В ней врач, лейтенант с узкими зелеными погонами, и двое санитаров, четверо раненых. Мне помогли спуститься в яму. В горле так пересохло, будто я целую неделю не пил, прошу:

– Пить...

Вода нашлась. Какая страшная, убивающая всякую живую мысль усталость и слабость. Мне сделали перевязку. Голова звенит все тяжелей, и я впал в забытье. Пришел в себя, когда меня громко окликнули:

– Сержант! Поехали!

Около ямы спокойно стояли четыре большие серые собаки, впряженные в маленькую тележку, около них – средних лет невысокий собаковод. Мне помогли выбраться из убежища и устроиться на тележке с колесиками на резиновых шинах. Подали автомат по моей просьбе, хотя сначала пытались отговорить:

– Зачем ты его с собой тащишь? Не понадобится.

Это еще как сказать. Я уже ученый солдат, да и по инструкции оружие надо не бросать на поле боя, а приносить на сборный пункт. Но где он?

Собаки привычно, сразу видно, что не впервой, повезли тележку по едва обозначенной травянистой дорожке на окраине леса. Не знаю, чего немцам почудилось, может, они приняли меня за важного начальника и потому начали артиллерийский обстрел нашей дорожки и лежащего справа еще не скошенного луга. Собаки остановились, пугливо взглядывали на взрывы, вздрагивали и жалобно взвизгивали. Собаковод лег около тележки, уткнувшись в землю. Сам я в это время не испытывал ни особого волнения, ни испуга, мною овладело тупое безразличие ко всему, что делалось вокруг, – так смертельно устал, вымотался, что не осталось уже никаких сил, нормально, по-человечески реагировать на резкий грохот близко рвущихся снарядов.

Когда мы выехали на грунтовую дорогу, меня пересадили на телегу, в которой лежало трое раненых. Маленький пожилой ездовой стоял около запряженных в нее двух темно-карих лошадок и кормил их из рук сочной травой. Он сел на телегу, мы тронулись, и в этот момент вблизи, под высокими березами развернувшиеся в ряд четыре «катюши» дали залп – будто куча паровозов одновременно выпустила громко шипящий пар – и тут же уехали. Идущие от них огненные трассы засекли низко летящие «юнкерсы», которые, повернувшись, с резким отрывистым подвыванием направились к бывшей стоянке реактивных минометов и высыпали бомбы над нашими головами. Смертоносный груз потянулся в сторону от нас. С первыми взрывами наши лошади рванулись, как бешеные, съехали с дороги и понеслись по полю. Скрипучая телега подпрыгивала, качалась из стороны в сторону и так наклонялась, что казалось – вот-вот перевернется. Туго натянув ременные вожжи, ездовой как мог успокаивал испугавшихся коней:

– Тпру-у-у! Стой! Тпру-у-у, окаянные! Стой, вам говорю!

Приехали в медсанбат. Окраина лиственного леса. Большие зеленоватые палатки, носилки, туда и сюда снуют медработники. Глухой рокот орудий едва-едва слышен. В большой палатке, раскинутой под кряжистым дубом, вынули осколки из моей стопы, посадили вместе с другими ранеными в кузов потрепанной автомашины. Поздним вечером, когда уже стемнело, нас привезли в полевой госпиталь, который нашел приют в деревне, по счастливой случайности не сожженной немцами при поспешном отступлении.

Помогая друг другу, раненые по очереди перебирались на землю. Я остался один в осиротевшей машине. Слышу, началась перепалка между врачом и привезшим нас шофером, который требовал как можно быстрее забрать меня: ему предстояло ехать на армейский склад за продуктами. Врач же доказывал, что у него нет такой возможности, этот госпиталь предназначен для легко раненых, для тех, кто может ходить, сам себя обслуживать, у них нет специального персонала, чтобы ухаживать за такими беспомощными больными, как я. Они горячо доказывают друг другу свою правду, спорят, кипятятся, ругаются, а я спокоен и почти безразличен к их ругани. Лежу себе и лежу. И нисколько не волнуюсь. Не выбросят же меня в грязь. Пристроят куда-нибудь. Куда? Это их дело!

Что сейчас у нашей дивизии, прорвала ли немецкую оборону, удалось ли наступление? Идет ли на Глинку? Мы должны были взять эту станцию. Что с моим отделением? Из шестерых двое выбыло уже в первый час наступления. А что дальше? Догадался ли Осокин взять на себя командование?

Шофер победил. Два солдата и молоденькая медсестра помогли мне слезть с машины и добраться до стоящего особняком сарая. В полутемноте (горела лампа) в нем видны двухъярусные нары, на них сено, белые простыни, раненые лежали, накрывшись серыми одеялами. Чисто, маленькая железная печка. Выходит, даже гимнастерку и брюки можно будет снять – от такой роскоши фронт отучил меня.

Ночью не мог заснуть. Не переставая, ныла и ныла нога, сильно шумела голова, стала тяжелой-тяжелой, будто кто-то со страшной силой сдавливал ее. Лишь под самое утро я забылся.

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.