МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 12 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВНа другой день после урока биологии Галя встревоженным голосом объявила, что сейчас состоится внеочередное комсомольское собрание нашего класса, к нам придут секретарь партбюро и кто-то из комитета комсомола. И, слегка покраснев, добавила:
– Меня и Алешу прорабатывать будут. – В ее широко открытых карих глазах была заметна грустная озабоченность.
Это известие я встретил со странным безразличием, словно бы прорабатывать должны были не меня, а кого-то другого. Меня лишь удивило появление Виктора в нашем классе. Он негромко поздоровался, долго не находил места своим длинным рукам: сначала их сложил на животе, затем убрал за спину, потом опустил по швам. К Виктору подошла Галя, они о чем-то тихо договорились.
– Девочки, – начала Галя, но ее перебил Баринов:
– Тут есть и мальчики.
– Товарищи... – смущаясь и краснея, поправилась она. – Михаил Петрович придет несколько позже. Он просил начинать собрание без него. Я предлагаю выбрать председателем собрания Карасева, члена комитета ВЛКСМ. Как вы на это смотрите?
– Согласны.

 

Глава 12. СОБРАНИЕ.

Виктор сформулировал повестку дня не совсем определенно – «О текущих делах». Внутреннее напряжение отражалось во взгляде его серых глаз, в нервном постукивании длинных пальцев о стол. В мою сторону он почему-то не смотрел. Выступив первым, Виктор начал говорить, не повышая голоса, но отрывисто, резко. Он напомнил о том, что мы готовимся к ответственной работе учителя, что нам самим надо быть хорошо воспитанными. Затем он ближе подобрался к моему проступку, сказав: «Чтобы достойно работать учителем, надо быть честными даже в мелочах». А далее стал критиковать ... самого себя.

Я все понимал, что говорил Виктор, соглашался с ним, но его слова не доходили до моего сердца, а потому не трогали, не задевали меня. Эта безучастность нарушалась лишь ожиданием резких слов в мой адрес. Но они почему-то не были сказаны, что меня удивило.

Учащиеся сидели озабоченные; они тихо-тихо перешептывались друг с другом и, словно вздрогнув, выше подняли головы, когда Виктор спросил:

– Кто хочет выступить?

Поднялся Гусаков, вышел к учительскому столу, повернулся к нам. Недобро смотрели его черные глаза, не видевшие, казалось, никого перед собой.

– Товарищи! – Голос его зазвучал с едва скрываемой злостью. – Я скоро уеду в летное училище. Но перед разлукой я не могу не вскрыть серьезные недостатки в нашей комсомольской работе. Во-первых, я хочу специально заострить наше внимание на таком позорном факте, как списывание. Списывают почти все. А разве это честно? Может ли так поступать будущий педагог? А почему комсомольская организация стоит от этого в стороне? Почему товарищ Гаврилова как комсорг даже не пытается изменить обстановку в классе? Да и сама не может служить хорошим примером для других.

Да, что ни говори, а Гусаков может ставить интересы дела выше всего. Даже Галю не пощадил... Голос Бориса поднимался все выше и выше, слова сплетались в гладкие, словно хорошо заученные фразы, следующие одна за другой без запинки, как будто строчила хорошо налаженная швейная машинка:

– Я хотел бы особо остановиться на Синицыне. Он получил премию за хорошую учебу. Его портрет висит на доске почета. Но достойно ли он ведет себя? Устные уроки он учит на самих уроках и на переменах, а свободное время отдает книгам и шахматам. Лишь когда он ожидает, что его могут спросить, он начинает учить нормально. А честно ли это? – Началось то, чего я ожидал. Голос... Каким стал его голос! Открытая злоба и даже ненависть бурлили в нем. – Или подумаем над таким вопросом: у кого больше всего списывают? У Синицына! Меня кое-кто осуждает за то, что я не даю списывать. Я лично целиком и полностью убежден, что я совершенно прав. А Синицын злостно способствует тому, что учащиеся не учатся решать задачи сами. Возмутительный случай произошел в прошлую пятницу. Синицын взял чужую тетрадь и выдал за свою. Это уже подлость в квадрате. Если сегодня он обманывает учителя, то завтра обманет кого угодно. Я вполне убежденно заявляю: таким, как Синицын, не место ни в комсомоле, ни в педучилище! Чему он может научить советских детей? Обману? Трусости? Если начнется война, то я не хотел бы воевать вместе с ним. На такого положиться нельзя. – Гусаков сел, красные пятна выступили на его красивом волевом лице. Он повернулся к окну и стал что-то рассматривать на улице.

Комсомольцы растерянно поглядывали друг на друга, пожимая плечами. Я предугадывал, что Гусаков будет плохо говорить обо мне, но такого выступления не ожидал.

– Кому предоставить слово? – спросил притихших комсомольцев Виктор. Никто не откликнулся. – Синицын, тебе надо выступить.

– Не буду. – В этот момент я не мог говорить. Дикие выводы ошеломили меня. А как, собственно, я могу их опровергнуть?

– Кто хочет выступить? – повторил вопрос Виктор. И опять молчание. – Тогда придется групповому комсоргу.

Галя встала и растерянно сказала:

– Я не знаю... Я не подготовилась. И потом Борис так выступил...

– Не согласна – скажи об этом.

– Послушаешь его – как будто все правильно. Но зачем же о нас так... злобно говорить? Ты, – повернулась Галя к Гусакову, всех нас старше, опытней в жизни. И неужели ты убежден в том, что Синицыну не место в комсомоле и в педучилище? Не такой уж он плохой, как ты расписал. У него есть и такое хорошее, чего у тебя нет, к сожалению. – Галя смутилась, словно призналась в какой-то сокровенной тайне. – Правда, на уроках он читает романы, не всегда за собой следит, брюки у него никогда почти не бывают хорошо поглажены. Но за это врагом не называют.

– Я так не говорил.

– Не перебивай. Я сама в пятницу поступила нехорошо. Обещаю больше так не делать. Списывать не буду больше ни при каких обстоятельствах, – голос Гали стал глуше. – А ты, Боря, помнишь, – продолжила она, нервно вертя тоненькими пальцами маленькую пуговицу на своей белой кофте, как в начале учебного года Арсенкина попросила тебя объяснить, как сделать трудную задачу. Ты что ответил? «Надо самой шариками работать». Это, по-твоему, так комсомольцы должны поступать? Если же говорить об Алеше, то он поступил неправильно, обманул Ивана Ивановича. Но мы сами виноваты. Пристали к нему: «Выручи, ищи выход». Давать списывать, наверное, не нужно. Пользы от этого мало.

– Давно бы так надо подумать.

– Тебе тоже кое о чем надо подумать, – Галя села и уткнулась в парту.

– Я хочу сказать, ломающимся тенорком произнес Баринов. Его белесые брови поднялись, глаза расширились, губы сжались. Учащиеся повеселели, то у одного, то у другого на мгновение появлялись и гасли улыбки. – Тут говорили об обманщиках, с напряжением улыбаясь, начал Баринов. – Меня не называли, но всем понятно, что я самый злостный списывальщик. Меня уже обсуждали за это.

– И ты давал слово не списывать.

– Давал.

– Ты своему слову хозяин?

– А как же, хозяин.

– Не хозяин, а болтун. Надоело твое паясничание.

– Тебе лучше меня бы не задевать. Ты и так сегодня от меня по старой дружбе получишь. Я своему слову хозяин, поэтому чего хочу, то с ним и делаю. На собрании его дал, а потом подумал и взял его обратно. Хозяин законно может это делать. На прошлом собрании говорили, что я отъявленный лодырь, что девчонки переписывают решение задач в мою тетрадь. Это было давно. А теперь... Не жизнь, а каторга. Просил переписать и Тосю, и Валю, и Веру. А они, несознательные, не хотят помочь товарищу. Нет у них, понимаете, чувства локтя.

– Ах, бедный Ваня, и как ты только живешь среди таких бесчувственных людей, – с легким ехидством бросил реплику Виктор.

От природы наблюдательный, Баринов заметил, что сегодня его обычное балагурство не получает желаемого отзвука, и резко переменил тон выступления: – Теперь я хочу кое-что серьезно сказать. Гусаков главный удар направил против Синицына. А почему не против меня? Если прав Гусаков, то Синицына надо отправить на Соловки, а меня расстрелять. Тебя-то, Борис, я знаю как облупленного. Ты в школе был неплохим парнем. И законно верховодил. На собраниях в президиум тебя выбирали. Учился ты мирово. Тебя нам ставили в пример. Но почему ты здесь стал портиться?

– По-моему, здесь обсуждают не меня.

– А кого? – Гусаков ничего не ответил, и Баринов продолжил: – По-моему, здесь, если верить повестке дня, никого специально не обсуждают и одновременно всех обсуждают. Гусаков же хочет быть исключением. Почему? А сам ты не списывал? Списывал.

– Это было один раз. В начале учебного года.

– Но неужели у тебя совсем вылетело из головы, как месяц назад ты не сумел решить задачу с тремя поездами, хотя из кожи вон лез. Я тогда списал у Синицына. А ты зачем брал мою тетрадь? Молчишь? Прижми свой хвост. Ты ведь давно не любишь Синицына. Помнишь, как ты хулил его, когда мы ходили смотреть «Ошибку инженера Кочина»? Почему ты плохо относишься к нему? Да потому, что он лучше тебя учится. Ты всегда хочешь быть первым. А силенок, не скажу, что кот наплакал, а не хватает.

Гусаков потемнел от гнева и, не поднимаясь из-за парты, бросил:

– Таким речам надо дать принципиальную оценку. Если ты, Карасев, этого не сделаешь, то ее дадут в другом месте, – последние слова он многозначительно подчеркнул.

– Ты можешь критиковать, а тебя нельзя? Ты требуешь давать выступлениям оценку. Вот тебе и дали ее, – ответил Виктор.

– Я этого так не оставлю!

– Это как твоей душе угодно. Но все под твою дудочку плясать не обязаны.

– Тогда ответь, почему ты стал вести собрание? Чтобы выручить своего дружка Синицына? Почему не пришел сюда секретарь комитета?

– Секретаря комитета и Михаила Петровича задержал работник горкома комсомола, они разбирают твое заявление. Вести собрание мне предложила Галя, никто против этого не возражал.

– Почему четко не сформулирована повестка дня нашего собрания? Я убежден, что это неправильно.

– Мне так посоветовал Михаил Петрович. А почему ты не возмущался в начале собрания?

– Я не сомневаюсь: с тобой об этом еще поговорят!

– Не запугивай! «Я убежден. Я не сомневаюсь», – передразнил Виктор Гусакова и спросил: – Кто желает выступить?

– И здесь несколько неожиданно для самого себя, поддавшись внезапному порыву, поднялся я, и вдруг вслед за мной все встали: вошел Михаил Петрович и торопливо замахал рукой:

– Сидите, сидите. Прошу извинить за вынужденное опоздание.

Сначала я молча стоял и не знал, с чего начать говорить. Потом, заикаясь от волнения, стал подбирать ускользающие от меня слова:

– До последнего времени мне казалось, что я живу правильно. Не лгал, не обманывал и не ябедничал, – «не ябедничал» я попытался выделить понижением тона. – Мне кажется, что не так уж плохо стремиться быть первым. Разве плохо лучше всех учиться, лучше всех работать? Но самое главное, наверное, – уметь лучше всех ...помогать другим. А Гусаков... С Иваном Ивановичем я поступил нечестно... Я побоялся единицы, побоялся остаться без стипендии. Всю несуразность этого поступка... с особой силой я понимаю сейчас. – Здесь я чуть было не сказал об аресте отца, но сумел удержаться и, преодолев спазмы в горле, тихо и угрюмо закончил: – Больше так никогда не поступлю. И на войне трусом не буду!

Я сел, недовольный собой, своим бестолковым выступлением: нервничал, путался, так и не объяснил, почему давал всем списывать. И Гусакову по-настоящему не возразил. Из-за парты поднялся Примак. Он поправил свои русые волосы, такие кудрявые, словно он их только что специально в парикмахерской завил и, сгорбившись, уставился на Гусакова и с необычной для него резкостью заговорил:

– Борис! Ты требовал принципиальной оценки. Я дам тебе ее сейчас. Ты похож на мухомора. Видел его в лесу? Так и кажется, что он хвалится своей красивой красной шляпкой, а яду в нем столько, что даже мухи не хотят садиться на него.

– А ты на кого похож? На бесформенную медузу?

Не отвечая на реплику Гусакова, Примак начал, как всегда, во всем сомневаться и задавать неразрешимые вопросы:

– Я не верю, что можно во всем и всегда быть честным и принципиальным. Захочешь быть таким – получишь столько тумаков, что и жизни будешь не рад. Вот случай с Синицыным. Он вмешался, когда вор полез в чужой карман, а ему полоснули бритвой пальто. А не вмешайся – ничего бы не было. Жуликов и воров уйма – разве на всех их один найдешь управу?

– Почему один? Синицын вмешался сегодня, ты – завтра, я – послезавтра. Неужели после этого совсем ничего не изменится в жизни? От каждого из нас что-то зависит. А делать вид, что ты не видишь несправедливости, что она тебя не касается, бесчестно. Это значит, что ты чихаешь на других людей, заботишься только о своей шкуре, живешь по законам подлости. Мы уже спорили с тобой об этом. – Спорили, но ты остался при своем мнении, а я – при своем. Кто же прав? Или, например, как поступить, когда честность может перейти в бесчеловечность? Все мы знаем, что биологичка Тамара Николаевна никудышная учительница. Но у нее большая семья, а муж умер. Как нам быть? Сказать ей прямо в глаза, что мы ее не уважаем? Добиваться, чтобы ее убрали? А ее дети? Что с ними будет? Ответьте, только честно, на вопрос: есть ли вообще на свете люди, которые всегда говорят одну правду, ни разу в жизни не соврали и никогда не шли на сделки со своей совестью?

– Один глупец может задать столько вопросов, что сто мудрецов не ответят, -ядовито заметил Баринов.

Виктор тихонько застучал пальцами по столу и выжидающе посмотрел на Михаила Петровича. Тот поднялся, и меня поразили его глаза, усталые, наполненные тревожной обеспокоенностью. Что с ним? Немного подумав и осмотрев всех нас, он стал говорить своим приятным звонко-рокочущим голосом:

– Я опоздал на собрание потому, что ко мне пришли из горкома комсомола и показали заявление одного комсомольца, в котором приписывалось Ивану Ивановичу антисоветское поведение. Я же сказал и иного – подчеркиваю это – не мог сказать, что заявление было написано, видимо, в минуту сильной запальчивости, что у его автора в это время эмоции явно преобладали над рассудком. Никому не советую так легко бросать политические обвинения. Что же касается Ивана Ивановича, то он, по моему убеждению, отличный человек и прекрасный требовательный математик. Ему свыше шестидесяти лет, у него больное сердце, а он тащит на себе две нагрузки – у нас и во второй школе: в городе не хватает математиков.

Далее Михаил Петрович упирал на то, что очень важно каждому человеку, в особенности учителю, сохранить в себе чистую душу, веру в людей. Не забыл он и выступление Примака:

– Давайте сообща ответим на вопрос, есть ли на земле честные люди. Скажите, есть ли такие среди вас, среди ваших знакомых?

– Есть. У нас не воруют...

– Виктор Карасев даже маму свою, наверно, не обманывал. Так, Витюньчик?

– Нет, были грехи...

– И все же тебя никто нечестным не назовет. Даже Гусаков.

– Уже нашли честных людей! Я не сомневаюсь, что их больше, чем нечестных. Я был на войне и знаю, например, что храбрых бойцов в сотни раз больше, чем трусов.

Здесь Примак не выдержал, нетерпеливо поднял руку, а затем перебил Михаила Петровича:

– Нет, я говорил о том, что есть ли люди, которые... – Тот не дал ему договорить:

– Всегда говорят чистую правду? Давайте разберемся. Тут, извините меня за резкое выражение, детский догматизм явственно выпирает у нашего уважаемого Примака. У него получается так: сказал человек самую невинную неправду – и перестал навсегда быть честным. – Михаил Петрович говорил медленно, необычно тяжеловато. – Вот я знаю одного человека. На недавней войне его очень тяжело ранило. У его старой матери было больное сердце. Он написал ей из госпиталя, что пуля его чуть-чуть задела, что чувствует он себя прекрасно. Стал он после этого лжецом? Лучше было бы, если бы он размалевывал свою рану и если бы его мать, возможно, умерла от переживаний? Слово может сильно ранить и даже убить. Не советую никому торопиться плохо говорить о людях. Вот, предположим, с вами вместе в школе работает учительница. По вашему мнению, она очень плохо преподает. Вас спросят ученики, хорошая она или плохая. Что вы ответите? Скажете, что плохая она? А если это неправильно? Если ваше мнение столь субъективно, что не соответствует истине? Вы своим заявлением будете подрывать ее авторитет, мешать тому, чтобы она хорошо работала. Не помогать, а мешать. Благородно ли вы поступите? Хочу подчеркнуть, что человек, бывает, и ошибется, солжет, поступит нехорошо, но разве это значит, что он вовсе потерянный человек, что он никогда не будет честным, хорошим? Поймите правильно, я не проповедую теорию утешительной лжи, которую разоблачал Горький. Я вас призываю не к всепрощению, не к оправданию лжи. Нет, я очень хочу, чтобы вы были безукоризненно честными, принципиальными. Я говорю тривиальные истины, но ценность их не теряется оттого, что они общеизвестны. Надо верить в людей, любить их, без этого нельзя быть хорошим учителем. Чаще прислушивайтесь к своему сердцу, чаще спрашивайте свою совесть, как поступить в том или ином случае. Не забывайте общую, поистине великую цель нашего народа – и тогда нам, вашим отцам, не придется краснеть за вас.

Когда собрание закончилось, мне не хотелось подниматься. Я остался в классе, обессиленный, опустошенный, сидел там до тех пор, пока все не ушли. Затем вышел в коридор и увидел Виктора и Галю, которые стояли лицом к окну и что-то оживленно обсуждали. Я пошел тише, чтобы они не услышали моих шагов, но прошмыгнуть незаметно мне не удалось. Они разом, как по команде, повернулись в мою сторону.

– Алеша, ты чего такой неприкаянный? Пойдем с нами, – Галя мило улыбнулась, сощурив свои светло-карие глаза. Я заметил, что они были невеселые. Голос у Гали дрожал, и все ее лицо было такое растерянное, словно она навсегда потеряла что-то очень ценное, ничем уже невосполнимое.

Когда мы пошли по узкому безлюдному коридору, Виктор с явным удовлетворением заметил:

– А Баринов-то каков!

– Вы как хотите, а мне почему-то очень грустно. В нашем классе шло так хорошо, а теперь... Ребята, пойдете на встречу с Фадеевым – зайдите за мной.

Два дня назад Фадеев приехал в Кимры, где он родился. Надо будет сходить посмотреть и послушать знаменитого писателя.

Мы заглянули в столовую, но ее уже закрыли на перерыв. Галя пошла в свое общежитие, а мы с Виктором отправились в магазин купить хлеба. По пути, вспомнив, Виктор достал из своего портфеля письмо и подал мне. Я взял, взглянул на адрес, он написан отцовской рукой. Письмо из дома! Ура!! Разобрались с отцом, выпустили!

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.