МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 10 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»
(повесть)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВКогда на следующее утро я пришел в класс, там было необычно шумно, то и дело слышались обязательные при встрече девчонок ахи и охи. Примак и Гусакова уже сидели за партой и о чем-то тихо разговаривали. Я потихоньку, стараясь быть незаметным, пробрался на свое место – оно было на предпоследней парте, у самого окна.
 

Глава 10. НЕСЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ.

Пришла пухлогубая блондинка Арсенкина, озорная, всегда веселая, поставила коричневый портфель на учительский стол, вынула из него два письма и, сурово наморщив лицо, приказала:

– По моему прошенью, по щучьему веленью, Прокушева плясать!

Худенькая Прокушева удивленно вскинула глаза, но без промедления так отпулеметила дробь, что на полу поднялась легкая пыль.

– Зачисляю тебя в ансамбль колхозной пляски, – удовлетворенно заметила Арсенкина и обратилась ко мне: – Синицын, твоя очередь!

– Дай, пожалуйста, – подойдя к ней, дрогнувшим голосом попросил я, но она держала письмо высоко над головой и твердила:

– Не спляшешь – не получишь. Не спляшешь – не получишь.

– Дай письмо, – еще тише попросил снова я, и Арсенкина, почувствовав, видимо, охватившую меня тревогу, отдала мне треугольник, сложенный из листа ученической тетради. Адрес был написан Дашей. Я сел за свою парту и карандашом торопливо вскрыл письмо, заклеенное картошкой. Начало письма было обычным: « Добрый день или вечер!» Дальше шло чудовищное: « В первых строках мы сообщаем тебе о нашем горе. Две недели назад тятю увезли в тюрьму. Колхоз плохо выполнял план лесозаготовок. Приехал прокурор, чтобы наказать прогульщиков. Председатель указал на тятю, а он перед этим неделю лежал в постели с температурой».

В голове у меня зашумело, окна в классе наклонились, а сизые облака в небе закружились, точно на карусели. Мне захотелось громко, что есть мочи закричать, удариться головой о стену, но я только смотрел на облака, которые, вдруг перестав кружиться, закачались взад и вперед. По мостовой несуразно лениво громыхала телега, дважды тревожно прогудев, ее обогнал широколобый автомобиль, разбрызгивая грязь по сторонам. Равнодушные и нелюбопытные люди сновали туда и сюда по наводящей тоску улице.

На первой парте девчонки захохотали, захлебываясь до слез. Неужели они не могут понять, что неприлично очень громко, так жутко неприятно смеяться? А разве хорошо так выть песню « Если завтра война...»? Не поют, а лают. А что выделывает Арсенкина! Скачет, как маленькая, на одной ножке.

Что же это деется на белом свете? Ни за что ни про что фактически отсидел три года в тюрьме мой крестный, дядя Миша. Он закончил Вышневолоцкое педучилище, возглавлял в нем комсомольское бюро. Два комсомольца, подвыпив, устроили стрельбу из духового ружья стрельбу в портреты вождей. Их обсудили и наказали на заседании бюро, а решение об этом осуждении дядя Миша не передал в горком комсомола. Вскоре он закончил педучилище, уехал работать в школе, а вскоре за ним приехали: кто-то донес о злополучной стрельбе, был суд, стрелявшим дали по два года заключения, а нашему Михаилу Трофимовичу – три. Недавно его освободили, он уехал на Кавказ, забрался в горы учить ингушских детей.

А дядя Федя тот еще подлец. Подловил момент, отомстил отцу, который сначала на собрании, а потом в районной газете бичевал его, как я узнал еще в зимние каникулы, за бесхозяйственность: сараи и гумна на хуторах, с которых сселили колхозников в Красиху, стояли беспризорными, без дверей, с дырявыми крышами. Пройдет два-три года – они совсем сгниют. Но неужели в нашем районе совсем перевелись порядочные люди? Нет, установят правду, разберутся в конце концов с отцом, отпустят его домой. Должна же восторжествовать справедливость.

Неугомонный Баринов резвился, как маленький теленок на весеннем лугу. Он подбежал к белокурой толстушке Арсенкиной, выводившей мелом на классной доске « В первый день ...», и с вывертом ущипнул ее.

– Больно же. Дурак ненормальный! – Арсенкина взяла кусочек черной земли из большого горшка, в котором росла большая пальма, и, подойдя к Баринову сзади, быстро разрисовала ему правую щеку. Вытирая скомканным платочком лицо, тот увидел Галю: нагнувшись над черной партой, она смотрелась в маленькое зеркальце и поправляла свои косички с розовыми бантиками.

– Галя, будь перпендикулярна, выручи. Дай зеркальце, – попросил он, – мне надо физиономию от чернозема освободить. – Но, получив зеркало, он не утерпел, цапнул девушку за грудь и моментально получил злую пощечину. Трудно было подозревать, что эта спокойная, мягкая по характеру девушка может так яростно ударить. Баринов в замешательстве жалким голосом пролепетал:

– Подумаешь, роза с шипами. Так убить можно, а еще комсорг...

– Идиот, – шепотом ответила побледневшая от гнева Галя. Гусаков не замедлил поиздеваться над Бариновым:

– Не плачь, Ваня. Тебя же девчонка ударила.

– Баринов, не оставляй без последствий оскорбление. Вызови на дуэль.

Остроты по адресу бедного Вани закончились только с приходом в класс Эльзы Карловны, учительницы немецкого языка и нашей классной руководительницы. Уже на первых ее уроках выяснилось, что я не умел правильно читать дифтонги, не знал спряжения глаголов, не понимал простых разговорных фраз. И мне пришлось усиленно зубрить то, что другие уже давно знали.

Сегодня Эльза Карловна пришла необычно возбужденная и, поблескивая маленькими выразительными глазками, выгнув дугой подкрашенные губы, стала говорить:

– По радио сообщили, что германские войска вступили в Югославию. Там начались бои. Но разве может маленькая страна воевать с великой Германией? Как мудро поступило советское правительство, заключив договор о ненападении и дружбе с нею.

Эльзу Карловну я уважал: она прекрасно знала свой родной немецкий язык и хорошо его преподавала. Но сегодня у меня возникло смутное недовольство ею. Германия нашла себе очередную жертву, ни с того, ни с сего напала на славянскую страну, и это не вызвало у Эльзы Карловны никакого осуждения, никакого сочувствия к югославам. Да, нам не надо воевать, все надо сделать, чтобы предотвратить войну, но дружить с фашистами? Как это можно? Недавно мы бегали в библиотеку, чтобы посмотреть поразительный снимок в «Правде», на котором Гитлер сидел вместе с Молотовым. Очень странно, неприятно было видеть их на одной фотографии.

Мне стала не нравиться дородная фигура Эльзы Карловны, наклоненная вперед: когда она шла, то походила на гусыню, важно шествующую впереди гусят. Закончив свое сообщение, она посмотрела на доску, на которой красовался афоризм о первом дне, снисходительном для лентяев, понимающе улыбнулась и дала отрывок для перевода с немецкого языка на русский.

В большую перемену Галя принесла зловещую новость: Иван Иванович поставил по арифметике четыре единицы в 1 «А» классе и пять единиц в 1 «В». Он не признавал никаких «первых дней». Класс заволновался, загудел, только Гусаков хранил невозмутимое спокойствие. Ко мне подошла группа девчонок, озабоченная неприятными известиями. Галя, слегка покраснев и смущенно улыбнувшись, попросила:

– Выручай, Алеша, дай списать задачи.

– Не делал я.

– Ты не делал? Не врешь ли?!

– Честное слово, – побоявшись, что мне не поверят, я торопливо раскрыл тетрадь.

– Как же быть?

– Есть выход! – крикнул я, вылетел из класса и мигом очутился на третьем этаже, вбежал в комнату, где занимался 1 «А». Безуспешно пытаясь успокоить свое дыхание, я тихо попросил Виктора, сидевшего за партой:

– Дай тетрадку по арифметике. – Он ухмыльнулся и, отдавая тетрадь, поинтересовался:

– Что ты будешь делать с ней?

– Потом расскажу.

Я прибежал в свой класс, обернул тетрадь в газету и подписал нервными каракулями «Тетрадь по арифметике учащегося 1 «Б» класса Синицына Алексея». После этого тетрадь сразу же поступила в распоряжение девчонок, начавших быстро списывать решение.

Я же мучительно думал, что мне делать. Иван Иванович может меня спросить, даже наверняка спросит: надоест возиться с учениками, не выполнившими урок, и вызовет меня. Без уважительных причин этот славный старик, считавший свою математику самым важным и самым интересным предметом, отказов не принимал ни до урока, ни во время занятий. А что я могу сказать в свое оправдание? Что после голодных каникул мною овладела странная апатия? Да, похоже на то, что сегодня единица ко мне прилипнет, как репей, за четверть не получу выше тройки, и тогда – прощай, стипендия, прощай, ученье! Но не учиться – самое тяжкое, самое невозможное для меня.

Ничего не было решено, когда в классе появилась высокая, немного сгорбленная фигура Ивана Ивановича. Сразу стало как будто жарче, и наступила такая напряженная тишина, что не только муха, а малюсенькая мошка пролетит – и то будет хорошо слышно. Иван Иванович медленно подошел, шаркая ногами, к черному учительскому столу, посмотрел на молчаливо стоящих учеников, поздоровался, устало оперся обеими руками о стол и осторожно опустился на стул. Его сухощавое остроносое лицо казалось безучастным. Он вынул очки, медленно протер тщательно выглаженным белым платочком, не спеша надел их, посмотрел на доску и открыл журнал. Мы все сжались, пригнулись к партам, в этот миг нам захотелось стать невидимками, как будто от этого зависело, спросят сейчас или не спросят.

Иван Иванович вызвал Примака и после его отказа поставил в журнале толстую единицу. То же самое случилось с Прокушевой. Пришла очередь Баринова, тот поднялся и начал выкручиваться (авось клюнет!):

– Иван Иванович, я вчера так долго решал, что аж рубашка взмокла, голова от напряжения стала трещать, и, понимаете, ничего не получилось. Трудные орешки вы нам подкинули. – Он грустно потупил глаза, но стоило учителю отвести свой взор к окну, как тут же лукаво подмигнул товарищам.

– Покажите, пожалуйста, как вы решали.

– Сейчас покажу. Вы сами сейчас увидите, как я мучился и ничего не добился. – Баринов начал доставать тетради и книги из обшарпанного портфеля и нарочито старательно искал несуществующие черновики. – И куда же я положил? – Почесав голову, в печальном раздумье произнес он. – Ума не приложу. Девчонки, может, вы взяли, подумали, что задача правильно решена и захотели списать? А чего вы хихикаете? Уж не раз бывало так. Неужели дома оставил? Эка беда. – И Баринов с ангельски невинным выражением уставился на учителя.

– Что ж, сударь, придется поставить единицу.

Мы хорошо знали, что «сударь» появляется у Ивана Ивановича тогда, когда он был недоволен. Если же он говорил «уважаемый сударь», то это значило, что он в сильной степени раздражения, и уж совсем было из рук вон плохо, если он на высокой ноте произносил « глубокоуважаемый сударь».

Единица не расстроила Баринова. Садясь за парту, он негромко, но так, чтобы все слышали, стал, как говорили ребята, философствовать:

– Без вины виноватый. Решаешь, решаешь, аж в глазах темно становится. И на тебе – кол всучили. И когда будет чуткое отношение к трудящемуся человеку? Хоть руки на себя накладывай... – И в то же время он запустил крохотный бумажный шарик в Примака.

– Гаврилова! – вызвал Иван Иванович и, отведя очки от журнала, медленно поднял голову. – Вы сделали?

– Сделала... Одну задачу, – нерешительно проговорила Галя.

– Прошу к доске. Решим первую задачу. Гале пришлось немало помучиться у доски. От природы спокойная, сейчас она явно волновалась: быстро писала вопрос, потом нервно стирала написанное, снова писала и снова стирала. Наконец-то решила она задачу. Иван Иванович, поставив тройку, ворчливо заметил:

– Вторую задачу вы не решили. И с первой долго путались. Что-то вы начали сдавать. Нет, я вами не доволен. – Затем он тихо спросил:

– У кого вышла вторая задача?

В классе – полная тишина. Вторую задачу никто не успел списать, и никто не поднял руки. Никто, кроме Гусакова. Но Иван Иванович упорно не замечал его вытянутой руки. Он почему-то не любил его. Не напрасно мое сердце весь урок тоскливо сжималось. Иван Иванович недовольно нахмурил брови, его глаза угрожающе сузились, и затем, как будто вспомнив что-то важное, он спросил:

– Синицын! У вас, я думаю, вышла задача?!

Я встал, повернулся к окну и мгновение, а это мгновение показалось мне нестерпимо длинным и жестким, молчал.

– Вышла? – с нетерпеливой утвердительностью повторил вопрос учитель.

– Вышла, – с отчаянной решимостью, словно бросаясь в горящий дом, ответил я и тут же с острой озабоченностью подумал: « А если у доски-то не выйдет? Ведь я, дурак, не посмотрел даже решение задачи. Вот будет позор!»

– Идите, пожалуйста, к доске!

Я подошел к столу, подал Ивану Ивановичу тетрадь в газетной обертке, и в этот момент мое сознание больно обожгла мысль: «А если Виктор делал классную работу? Обман сразу же обнаружится». Но Иван Иванович равнодушно положил тетрадь на стол и стал монотонно читать задачу. Затем на него нашло лирическое вдохновение, и он начал нас воспитывать:

– Не могу сказать, чтобы задача была трудная. Если отбросить первые два действия, то она относится к тому типу задач, которые любил Лев Толстой. Его десятилетние ученики решали их в уме. Стыдно не уметь, милостивые друзья, решать такие пустяковые задачи. Да, стыдно. Да, я снова вам повторю, стыдно, уважаемые товарищи.

Хорошо, что первые два действия, упрощающие задачу, наметились у меня сразу. Не торопясь, объясняя не совсем уверенным голосом, пишу вопросы на доске. Получилось: первое поле относится ко второму как два к одному. На первом поле работали все тракторы полдня, потом они разделились на две равные группы и полдня работали на обоих полях. Первое поле было вспахано все, для полной вспашки второго нужны были еще два трактора на целый день работы. Требовалось узнать, сколько было всего тракторов.

Говорит, простая задача, а нет ни одной реальной цифры. Простая, но когда нет ни секунды лишнего времени, когда один лишний ход может сгубить все дело, когда весь класс следит за тобой с нескрываемой заинтересованностью... Чувствую, что щеки возбужденно горят, а в груди часто и сильно молотит сердце. Думаю секунду, другую, а может быть, целую минуту или даже больше. С лихорадочным напряжением ищу, за что же зацепиться, чтобы найти путь к верному решению. И вдруг все прояснилось, все стало на свое место, задача раскрылась до самого конца: вот тот ход, вот то сопоставление, что я мучительно, хотя и недолго искал. Получается, что всего было шестнадцать тракторов. И на самом деле задача ерундовая. Собственно, для ее решения и мел не нужен. И стоило так волноваться из-за нее!

Но главные огорчения были впереди. Иван Иванович, часто моргая глазами, снял почему-то очки, по привычке протер их и, словно издеваясь надо мной, попавшим в глупейшее, позорнейшее положение, начал хвалить меня, выматывая мою душу:

– Вот, вы все прекрасно видите, результат налицо. Синицын всегда выполняет домашние задания. Он трудолюбив, честен, настойчив и постоянно получает по математике заслуженные пятерки. Как вы изволите знать, я вас не очень балую высшим баллом, но Синицыну с удовольствием ставлю пять. Да, пять. С удовольствием. С превеликим удовольствием.

Баринов знаками пожал мне руку и послал воздушный поцелуй. Девушки на последней парте, в самом углу, о чем-то оживленно спорили, сильно жестикулируя руками. Смуглое лицо Гусакова помрачнело, стало угрюмее, тонкие губы сжались еще плотнее. Сегодня хвалить-то нужно было не меня, а его... Иван Иванович сказал еще несколько торжественных фраз о необходимости прилежания и начал задавать на дом. Как только раздался звонок, я бросился в коридор, не дождавшись разрешения.

В конце перемены меня разыскал Баринов и безоговорочным тоном приказал:

– Синица, иди в класс и забери тетрадь у Гусака. Ты на радостях забыл ее на столе.

Тревожно екнуло мое сердце. Не закончилась эта паршивая история. Зачем Гусакову чужая тетрадь? Я увидел его около полуоткрытой двери учительской. Из нее вышел Иван Иванович, и к нему обратился Гусаков, лицо которого выражало нетерпеливое ожидание какой-то очень нужной ему внушительной победы:

– Иван Иванович, сегодня в нашем классе вы были подло обмануты.

– Позвольте, сударь, но я не понимаю, в чем дело.

– Сегодня Синицын нагло обманул вас, он не решал дома задачи и дал вам чужую тетрадь вместо своей. Вот она, эта тетрадь. Она принадлежит Карасеву из первого «А». Вы поставили Синицыну незаслуженную пятерку.

– Постойте, милостивый, глубокоуважаемый сударь. Я всегда ставлю только заслуженные оценки, – он сердито застучал об пол своей черной тросточкой, серая шляпа выпала из его рук, но он не поднял ее. – А вы, смею вам заметить, фискал. Да, извините меня, фискал. В гимназии мы таких били пряжками. Да, пряжками. И по справедливости. И больше с вами, простите меня, не хочу разговаривать.

– Вы не имеете права оскорблять меня. Вы не в царской гимназии.

Из учительской выглянул кто-то из преподавателей, затем оттуда, как всегда, с высоко поднятой головой, стремительно вышел Михаил Петрович.

– Уходите, фискал! – закричал Иван Иванович, его большой черный портфель вслед за шляпой упал на пол, он схватился руками за сердце и прислонился к стене.

Михаил Петрович обнял стоявшего с закрытыми глазами Ивана Ивановича, теперь уже, казалось, безучастного к тому, что вывело его из душевного равновесия, и осторожно повел в учительскую.

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.