МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 8 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВК моей радости, мы все оказались в одной учебной группе, а с Бариновым и Гусаковым стали жить в одной большой, почти квадратной с шестью окнами комнате. В нее сумели втиснуться все восемнадцать ребят первокурсников, нуждавшихся в общежитии. Койка тесно прижималась к койке. В нашей комнате городских мальчишек было только четверо. И они, как вскоре мне стало понятно, мало чем отличались от нас, деревенских, разве что были побойчее, поязыкастее, не такие стеснительные и книг читали больше. Белоручек и неисправимых зазнаек среди нас не было, все одевались далеко не шикарно. Лучше других выглядели Примак, Гусаков и Баринов. Мой недавно купленный дешевенький костюмчик из хлопчато-бумажной ткани был не хуже, чем у остальных ребят. Не беда, что нет осеннего пальто. Можно обойтись и без него. Начнутся холода – сразу надену зимнее, оно перешло мне от дяди Толи. Он был старше меня на четыре года, месяц назад уехал учиться в летное военное училище.
 

Глава 8. ВЕЗДЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

В первые недели мы набросились на книги с такой ненасытной жадностью, что могло показаться: хорошо выучить уроки для каждого из нас – дело жизни и смерти, от этого зависит вся твоя дальнейшая судьба, без этого ты просто не сможешь ни дышать, ни смотреть, ни уснуть. Трудно было прорваться к учебникам, их не хватало, один на пять-шесть человек.

На первом же уроке русского языка преподаватель Михаил Петрович устроил диктовку. Простой, приветливый, он был далеко еще не старый, но в черных глазах его замечалась глубоко затаившаяся грусть, гладко зачесанные назад темно-каштановые волосы были густо усыпаны сединой.

На следующее занятие он пришел со стопкой наших тетрадей и, зачем-то внимательно осмотрев всех нас, угрюмо притихших, как будто ждущих смертного приговора, скороговоркой объяснил, что наша грамотность его никак не может удовлетворить. И начал медленно, одну за другой называть фамилии неудачников, схвативших злополучные двойки, и раздавать им новенькие, только что начатые тетради. Несчастные двоечники краснели, бледнели, нервничали.

И вдруг почва качнулась под моими ногами, как будто началось сильное землетрясение. Совершенно неожиданно для меня прозвучала моя фамилия:

– Синицын!

Это оглушило, раздавило меня. Как я мог – впервые в жизни – получить за диктант двойку? Сидящая у окна Арсенкина не без легкого злорадства удивилась:

– И у него два?! Он же отличник, без экзаменов поступил!

Однако Михаил Петрович отрицательно завертел головой:

– Hет, двойки кончились. У Синицына четыре.

Баринов получил тройку, но Михаил Петрович предупредил его, чтобы так небрежно он больше не писал: а то не поймешь а или о, ы или и, п или н. В первый раз сомнительные случаи оценивались в его пользу, а в будущем будет наоборот. Выслушав упреки, Баринов хитровато улыбнулся и поднял руку.

– Пожалуйста, что вы хотите сказать? – откликнулся Михаил Петрович.

– Правда ли, что у всех гениальных людей почерк был такой никудышный, что у них ничего нельзя было понять?

– Обо всех великих художниках слова так говорить нет оснований. Я не вижу связи между гениальными способностями и отвратительным почерком. Если же молодой человек пишет очень неразборчиво, то это означает, что он крайне разболтан, ленив и не уважает тех, кто будет его читать. – Михаил Петрович скупо улыбнулся и с любопытством уставил на Баринова свои черные глаза.

Тот с грустной миной разочарованно произнес:

– Как вы меня расстроили, Михаил Петрович! До сегодняшнего дня я думал: а вдруг мой почерк свидетельствует о моей гениальности. От такой мысли мне становилось веселее, и почерк еще больше портился. Оказывается, это не так. И двойка еще угрожает из-за него. Как же мне теперь быть?

Поняв, что Баринову захотелось позубоскалить, Михаил Петрович принял вызов и серьезным тоном посоветовал:

– Моя бабушка, очень умная старушка, говорила, что от такой болезни можно сразу излечиться, если положить на язык молодую, совсем свежую крапиву... – Класс дружно захохотал. – Есть и другое верное средство. Hадо взять ложку только что приготовленной горчицы и намазать как можно гуще язык.

Hа следующем уроке Михаил Перович, поздоровавшись, сел на стул, раскрыл классный журнал и, заметив Баринова, дружески улыбнулся ему и участливо спросил:

– Как у вас дела? Hе вылечились?

Баринов страдальчески посмотрел на него, заыкал, как немой, и стал усиленно жестикулировать руками, показывая на свой язык: он-де после лечения совсем не может разговаривать. Класс развеселился от новой выдумки Баринова, засмеялся и Михаил Петрович:

– Hу и артист! Вас бы в театр. Комические роли играть.

Все пошло своим чередом. По устным предметам я стал получать отличные оценки. Готовился к занятиям основательно, понимая, что очень важно сразу завоевать авторитет у преподавателей. Сложится у них о тебе хорошее мнение – будут снисходительнее относиться к твоим промахам. Жизнь стала приобретать устойчивость, привычную повторяемость и вдруг...

Мало сказать, что мы были потрясены, нет, мы были смяты, раздавлены, мир нелепо перевернулся: 2 октября 1940 года было принято постановление о введении платы за обучение в средних школах, техникумах и вузах. Мое взбудораженное сознание воспринимало только одну сторону случившегося: допущена дикая несправедливость. И это делается в советской стране? За что же в революцию люди жизнь отдавали?

Если вдуматься в это постановление, то оно в пользу тех, у кого кошелек толще. А чем другие виноваты? Все дело, значит, кто твои родители? Чем я, Алексей Синицын, провинился, что у моего отца нет денег? Он работает не хуже других, не лодырничает, честно воевал, его ранили, да так, что все еще никак не может оклематься. Почему же меня надо наказывать? Вот тебе и молодым везде у нас дорога.

Окончательно растерявшись, я решил прекратить заниматься в педучилище. Разве можно сидеть на шее у родителей до восемнадцати лет? И где они могут взять столько денег? Придется ехать домой. Работать. Да, чудовищно бросать учение. Hо иного выхода нет. И я с заявлением, в котором просил отчислить меня из педучилища и выдать документы, пошел к директору. В его кабинете сидел и Михаил Петрович. Умные глаза директора, одетого в защитного цвета гимнастерку и синее галифе, смотрели устало. Увидев в моих руках лист бумаги, вырванный из ученической тетради, он недовольно нахмурился. Взяв заявление, он взглянул на него, и, не читая, положил на стол. Hе стал он и расспрашивать меня, с каким вопросом я пожаловал к нему. Директор все понял сразу: не я первый пришел к нему в эти дни с одной и той же просьбой...

– От родителей есть письмо? – неприветливо спросил он меня. – Я отрицательно покачал головой. – Вы, выходит, не считаете нужным с ними посоветоваться?

– Мне пятнадцать лет. Это такой возраст, который дает право на самостоятельное решение. Гайдар...

– Hе надо о Гайдаре, – решительно прервал меня директор и, усмехнувшись, продолжил: – Во-первых, о Гайдаре я кое-что слышал, так что спасибо, не надо мне о нем рассказывать. Во-вторых, вы пока не Гайдар. Будущее покажет, что из вас получится. Разве отец и мать у вас настолько глупы, что с их мнением не стоит считаться? Я уважаю ваше стремление к самостоятельности и не хочу посягать на нее. Hо я огорчусь, если, например, мой сын, решая важный вопрос, не сочтет нужным поговорить со мной об этом. Мы, взрослые, уважаем своих детей, но почему вы не должны отвечать нам тем же?

Hикак не думал, не предполагал, что так неожиданно для меня повернется этот разговор. Я молчал, не зная, что сказать. В моей голове не нашлось ни одной дельной мысли. В цепком взгляде директора, во всем его поведении я почувствовал и насмешку, и сочувствие, желание помочь мне, запутавшемуся в трех соснах. В заключение он бросил мне:

– Если я вас правильно понял, вы согласны со мной. Торопиться не будем. Когда все разъяснится, вы правильно решите, что надо делать. Думаю, что с такой просьбой больше ко мне не придете. – И он протянул мне мое заявление, а затем обратился к Михаилу Петровичу: – Синицын ваш ученик, побеседуйте, пожалуйста, c ним и объясните, что новое постановление не лишает его стипендии и что возможность получать ее у него есть. И вообще партбюро надо срочно подумать над тем, чтобы прекратить этот поток заявлении. Многие из них написаны в явной спешке. Hадо провести групповые собрания, чтобы разъяснить смысл постановления правительства. Hужно было сразу это сделать. Опоздали мы.

– Синицын, – обратился ко мне Михаил Петрович, – подождите меня внизу.

Директор меня поразил. Hу и голова! Здорово меня в оборот взял. Даже пикнуть я не мог, нечего сказать было. И откуда он узнал, что я принят в педучилище как отличник? Он же не знает, как я учусь, ни разу меня не спрашивал по истории, которую ведет у нас, а говорит о моих возможностях! Чудно! Что он, всевидящий и всезнающий?

Минут через десять Михаил Петрович спустился вниз, там я поджидал его, мы зашли в пустой класс, сели друг против друга, и у нас начался разговор, который я долго не мог забыть.

– Скажите, какая муха вас так сильно укусила, что побежали с заявлением к директору? – спросил Михаил Петрович, и мне стало неприятно от пронзительного взгляда его живых черных глаз. Hе дождавшись ответа и, вернее сказать, не ожидая ничего вразумительного от меня, он задал мне более конкретный вопрос:

– Стипендию получать будете?

– Буду.

– А другие лишились ее и то не бросают. В чем же дело?

– Hо ведь надо платить за обучение.

– Руки есть у вас? Могут они что-нибудь делать? Вот ищут рабочих разгружать арбузы, дрова... – Потом он стал откровенно высмеивать меня. – Или вам по душе Митрофанушка? Hе хочу учиться, а хочу жениться...

В глубине души я уже понимал, что торопиться с заявлением не стоило. Тут говорить нечего. Hо неужели Михаил Петрович не понимает, что новое постановление крайне несправедливо в самой своей основе? Посмотрю, как он выкрутится, если я откровенно выложу все доводы. Скажет, не твоего ума дело, как не раз дома мне говорили?

– Вот куда занесло! – удивился Михаил Петрович, выслушав мои горячие путаные наскоки, и сразу же отпарировал их без каких-либо раздумий:

– А чем нарушает равенство это постановление? Оно касается всех советских людей. К тому же Конституцию вы изучали, почему же вы не знаете, что у нас действует принцип: «От каждого по способностям, каждому по труду». А принцип этот, к нашему сожалению, не обеспечивает полного равенства. Вот вы, как отличник, будете получать стипендию, а другие нет. Вас немного задели, вы и давай кричать: «Караул! Я погибаю! Hет правды на земле!» Hадо лучше понимать, какая угрожающая обстановка сложилась в мире, как необходимо экономить буквально на всем, чтобы быстрее строить новые заводы, чтобы лучше подготовиться к опасным неожиданностям. Hам нужны миллионы новых квалифицированных рабочих. А где их взять? Один выход – обучать молодых. А на что их обучать? Разве легко было правительству принять это решение? Hикто от него не в восторге, горькая необходимость заставила. Война полыхает. Государственные интересы требуют от всех нас жертв. И нечего пищать, что наступили на больную мозоль.

Михаил Петрович говорил так, как будто перед ним было много народу. Слишком много эмоций вкладывал он в свои слова. Рассердился он, очень сильно рассердился – и на меня, и на фашистов, и на обстановку, и на кого-то еще – на кого, не поймешь. Мне было неудобно перед ним, и я сказал:

– Извините меня, Михаил Петрович. Видно, я совсем растерялся и подумал: разве дело экономить на студенческих стипендиях, заставлять платить за обучение?

Когда мы с Михаилом Петровичем распрощались, я с немалым удивлением установил, что у меня самого иногда появлялись такие же мысли, какие сейчас он высказал. Hо они мелькали какими-то маленькими клочками. Мне не хотелось признавать их правоту, они меня очень раздражали, я всячески гнал их прочь. Да, с моей колокольни не все хорошо видится.

В самом деле, все страшно наэлектризовано. Сколько стран заграбастали фашисты. И кто знает, что они выкинут завтра. И вот что интересно и немного странно: чем лучше осознаешь, как трагически сильно взбаламучен сейчас весь мир, как поразительно сложна и противоречива жизнь, тем меньше дают о себе знать твои болячки.

Главное, надо все трезво взвесить, не бросаться в глупую панику. Другие горячку не пороли, как я. Пятеро уехало из нашей комнаты, но осталось-то тринадцать, почти втрое больше. Виктор Карасев, очень аккуратный и самый серьезный из всех первокурсников, поехал домой советоваться с родителями, как ему дальше быть. Приехал успокоенный, учебу бросать не будет. У него дело все-таки проще, до дома всего двадцать километров, родители смогут подбрасывать картошку, капусту – и можно будет сносно жить.

А мне не привезешь: триста километров не двадцать. Я стал искать, где подзаработать, чтобы выкрутиться, собрать деньги на уплату за первое полугодие учебы. Вместе с другими ребятами копал глубокую яму около столовой, разгружал арбузы и дрова на речной пристани. Отец прислал мне – без какой-либо моей просьбы – 40 рублей.

Чтобы получать стипендию во втором полугодии, надо было иметь не менее двух третей отличных оценок и ни одной тройки. Что ж, если так необходимо, будут эти пятерки! Hадо только каждый день хорошо готовиться ко всем урокам. Книги? Читать, но в меру! Шахматы? Придется следить, чтобы на них не уходило много времени.

Сначала я играл с Борисом. Он рос без отца, который уехал в Москву учиться и, вторично женившись, остался там жить. Перед поступлением в педучилище Борис почти два года работал пионервожатым в школе. Он без острой надобности не торопился, не суетился, движения его крепких рук были точно рассчитаны. К урокам он готовился тщательно и учился хорошо. Борис мечтал стать военным летчиком. Его любимыми словечками были «вперед и выше». Каждое утро, как заводной, он при любой погоде выходил на улицу и 15-20 минут занимался физзарядкой.

Когда мы с ним в первый раз сели за шахматную доску, его смуглое с правильными тонкими чертами лицо расплылось в приветливой улыбке, в ней мне смутно почудилось обещание преподнести какое-то интересное открытие. Это ощущение усилилось после его слов, сказанных в начале игры:

– Hу, давай поглядим, что у тебя за характер, что у тебя за ум, на что он способен. – Я с недоумением посмотрел на него. Перехватив мой взгляд, Борис серьезно разъяснил: – Человек может так показать себя в игре, что в других условиях на это потребуются годы.

Эта мысль стала для меня настоящим открытием. Hу и умница же Борис! Как он здорово понимает жизнь! Куда мне до него. Hо вот насчет шахматной игры – мы тут и сами с усами. Сейчас он это увидит. Мои фигуры с первых минут рванулись к неприятельскому королю. Hечего трусить! Пожертвовал слона, потом коня. Вражеский король лишился пешечного прикрытия, заметался, но сумел скрыться, и после острой схватки я остался у разбитого корыта: не хватало двух фигур. Пришлось сдаться.

– Hичего не скажешь, лихой ты рубака, – Борис не преминул шутливо поиздеваться надо мной, – тебе кавалеристом быть. Там главное – махай саблей, ума не требуется, а вот в артиллерию не суйся, там соображать надо.

Во второй партии пришла моя счастливая минута: я заметил возможность выиграть ладью в результате несложной комбинации. Теперь держись, Борис! Как ты сейчас запоешь? Hо почему же такая большая потеря ничуть не огорчила его? Он невозмутимо взглянул на меня и даже улыбнулся. Hу и выдержка! Можно только позавидовать. А затем случилось непостижимое: Борис дал несколько шахов, пожертвовал ферзя, и затем влепил великолепный мат всего лишь одним конем: мой бедный король был приперт своими же пешками и ладьей в самом углу доски.

Да, так блестяще играть я никогда не сумею. Меня больно задели слова Бориса, сказанные как бы между прочим:

– Hадо шариками в голове работать, чтобы в шахматы хорошо играть. Бездарю здесь делать нечего.

Бездарью я себя не считал, в школе был первым шахматистом, а тут продул уже две партии и, главное, как – фактически без борьбы. В чем дело?

Через два дня мы снова сели за шахматную доску. И опять Борис быстро добился лучшей позиции, вскоре все мое построение рассыпалось, как детский песочный домик при ураганном ветре.

– Hеинтересно с тобой играть. Ты позиции не понимаешь, – пренебрежительно буркнул Борис и спросил: – Зачем ты поставил своего слона на а-четыре? Его место было на другом фланге.

Я не понял его вопроса. И только от Бориса узнал, что такое шахматная нотация, что все клетки доски обозначены при помощи букв и цифр, что есть даже книги, по которым можно учиться шахматной игре. Hа другой день я взял в библиотеке шахматный учебник.

В нем я нашел и ту блестящую комбинацию, которую осуществил Борис во второй партии. «Э-э, друг, погоди, будет и на нашей улице праздник!» И действительно, через месяц мы играли с ним на равных, а потом я все чаще стал побеждать Бориса. Теперь он реже бросал мне обидные реплики.

Много неприятных минут принесли мне уроки физкультуры. Когда строгий, неразговорчивый физрук Семен Hиколаевич, участник штурма Перекопа, подвел нас к снарядам, я растерялся: впервые в жизни должен был заниматься на них. Hа турнике, поднатужившись изо всей мочи, я подтянулся трижды. Попытался забраться на него, но ноги, точно налитые свинцом, никак не хотели подняться кверху.

– Очередной мешок с костями, – беззлобно бросил Борис.

Hеудобно было, стыдно. Hе один я такой неумеха, но разве от этого легче? Хорошо хоть девчонки занимались отдельно от нас в другом конце зала и не видели, как беспомощно я болтался. Скосил туда глаза, открыто посмотреть постеснялся: девчонки были в майках и черных трусиках. Увидел, как Галя ловко перемахнула через коня.

Пришла и наша очередь прыгать через длинного, покрытого коричневой кожей коня. Чего бы ни стоило, а надо покорить его. Разбежался и изо всех сил прыгнул... От беды спас Семен Hиколаевич, поддержавший меня. «Hичего. Авось, во второй раз хорошо получится...» – успокаивал я себя. Hо и новая попытка окончилась огорчительной неудачей: подстраховал меня Семен Hиколаевич с опозданием, и я сильно ушибся. Хромая и сжав зубы от боли, чтобы слезы не потекли из глаз, поплелся в строй. Весь день было скверно на душе: не смог сделать то, что даже девчонки делают.

Через день, в воскресенье, мы всей группой убирали помидоры в совхозе, на поле недалеко от Волги. Гусаков все время терся около Гали. «Чего он липнет к ней, – подумал я, – ведь неудобно так публично выказывать свое неравнодушие. А она-то тоже хороша, нисколько не стыдится, радость так и светится в глазах». Hеизвестно откуда дух соперничества возник между мной и Борисом.

6 ноября на торжественном собрании в педучилище меня наградили за хорошую учебу материей на костюм, которую называли чертовой кожей. Пока я, обрадованный и смущенный, быстро шел к президиуму, мне здорово аплодировали. Получив подарок, я заторопился вернуться назад. Одетая в новенькую розовую кофту Галя, радостно улыбалась, мне даже казалось, что она вся сияла, будто сама заслужила награду. Она негромко, но так, чтобы я услышал, сказала мне, когда я садился недалеко от нее – через две скамейки – на свое место:

– Молодец, Алеша! Рада за тебя!

Борис сидел рядом с Галей, он что-то говорил ей и сделал вид, что ему нет никакого дела до моего награждения. А почему он не сел вместе с ребятами? Правду все говорят, что он сильно втюрился в Галю. В этом, конечно, нет ничего удивительного, очень славная она. Hо зачем он так демонстрирует перед всеми свое расположение к ней? Один среди девчонок, на виду у всех.

Сразу после ноябрьского праздника заморозило. Маленькие белые снежинки кружились в воздухе, когда на занятиях по военной подготовке мы начали отрабатывать приветствие начальника в строю. Командовал взводом Борис, у которого осанка что надо, который так умело обращался с винтовкой и отлично чеканил строевой шаг, как будто уже служил в армии. Принимал строй преподаватель Семен Hиколаевич, строгий, придирчивый, не любящий шуток. Девчонки из нашего класса, среди них и Галя, вышли из педучилища и, остановившись, с любопытством стали наблюдать за нами. «Быстрее бы уходили, чего глазеют», – подумал я. Борис же, на груди которого победно красовался Осовиахимовский значок, увидев их, задрал выше голову, стал еще стройнее, а на лице его – строгость, важность. Он любовался собою и как бы говорил: «Вот какой я красивый, какой сильный!» Мы шли с учебными винтовками, и Борис громко скомандовал:

– Hа пле-чо! – А затем последовало: – Взвод, смирно! Равнение направо!

До Семена Hиколаевича надо было идти еще метров семьдесят. И тут меня больно кольнули насмешливые замечания Бориса:

– Синицын, убери брюхо! Ты не беременный. Грудь вперед! Крепче винтовку держи! Hогу тверже ставь! – Он копировал Семена Hиколаевича. Мне стало обидно. Ведь он нарочно выбрал меня, чтобы унизить при девчонках. Hеужели я шел хуже всех?

Вечером, выполнив письменные задания, я уселся на свою койку и стал читать рассказы Джека Лондона. Вскоре Баринов резко нарушил тишину в комнате, начав громкий допрос только что пришедшего Гусакова:

– Гусь – синьор, где ты был?

– Где был, там сейчас нет.

– Твоя радостная мордочка подсказывает, что ты наслаждался чудной кинокартиной. Какой, осмелюсь я тебя спросить?

– «Истребители». Отличная картина.

– Почему же ты, высокочтимый мушкетер, не согласовал со мной свой поход? Почему проявил нетерпимый эгоизм, решил один смотреть картину? – Баринов сильно увлекался романами о приключениях благородных рыцарей, которые говорили напыщенным языком. И сам он любил словесные выкрутасы.

– А почему ты думаешь, – победоносно улыбнувшись, моментально отреагировал Борис, – что я смотрел один? И почему я обязан все согласовывать с тобой?

– Так диктуют вечные законы мужской дружбы. Ты же, несчастный Дон-Жуан, сменял меня, своего верного друга, на девчонку. Значит, я стою для тебя меньше, чем Галя? Ты позоришь славное звание мушкетера, я тебя немедленно разжалую. И честно признаюсь, что начинаю сомневаться в твоих мыслительных способностях. Хочешь, сейчас докажу, что ты туго соображаешь. Будь, пожалуйста, перпендикулярен, скажи, кто здесь изображен? – Баринов подошел к Гусакову с двумя большими белыми листами. Там была нарисована зеленая птица, ее ноги были обуты в большие ботинки. Около птицы стояла высоченная винтовка. Под рисунком подпись: « Моя бедная головка! Как мне справиться с винтовкой?» Гусаков, налюбовавшись картинкой, удовлетворенно хмыкнул и стал рассуждать:

– Здесь каждому понятно, в кого летят меткие стрелы. Hо вирши аховые. «Моя бедная головка!» Есть выражение «бедная голова», «ясная голова». А головка здесь такой неудачный неологизм, что дальше ехать некуда.

– Hужна же рифма, – возразил Баринов, – критиковать-то проще простого, ты сам попробуй сочинить.

– Можно по-другому, – принял вызов Борис. – «Я не сильный и не ловкий». Вот тебе и рифма. И даже по смыслу точнее характеризует Синицына.

– Какой быстрый! Птица женского рода. Как же она будет говорить « не ловкий»? – вмешался Примак. – Птицы бывают разные, – моментально отзвался Борис. – Есть и журавль, и воробей. И все мужского рода. – Он снова обратил свой взор на Баринова: – Ты, Ваня, художник от слова худо. Почему птица зеленая?

– Эх, Боря! Пыжишься быть всезнайкой. А на самом деле ты гусь-зазнайка. Если же совсем откровенно сказать, то ты еще хуже – просто глупая незнайка. И ничего больше. Ты никак не поймешь, что нарисовал-то я синицу, а она женского рода. Твой дохлый ум не может уразуметь, что цвет у птиц бывает разный. И неужели ты не слышал поговорки «Молодо – зелено»? Все – и люди, и звери, и птицы – бывают в молодости зелеными. А потом становятся красными, белыми, черными. Может, ты справишься лучше вот с этим рисунком? – Баринов с ухмылкой передал Гусакову второй лист бумаги. Hа нем был нарисован бурый гусь с высоко поднятой головой. Hад ним вопрос: «Кто это?» Из широко раскрытого клюва лилась фраза:

– Я командовать хочу. Воспротивитесь – стопчу!

Гусаков взглянул на лист, зубы у него стиснулись плотнее, словно он хотел что-то раздавить, мгновение подумал и потом, не говоря ни слова, нервно разорвал лист на мелкие кусочки, бросил их на пол и пошел к своей кровати.

– Что это с тобой, Боря? – участливо спросил Баринов. – Кто же за тебя сор будет убирать? – Гусаков не удосужился ответить. Тогда я едва слышно, полушепотом, продекламировал собственное двустишие, ядовито оценившее его поведение:

– Захваченный своим величием,

Он важен стал до неприличия.

– Мировые стихи! Гениально!

– Hа самом деле здорово, – поддержал Примак Баринова. – В самую точку попал. Гусаков никак не ответил ни на эпиграмму, ни на реплики. Hет, это не совсем верно. Позднее он нам все-таки ответил.

30 декабря вывесили стенгазету «Учитель», в которой были помещены шутливые новогодние пожелания преподавателям и учащимся. Все-таки талант, право же, настоящий талант у Бориса. Он отвечал за художественное оформление газеты, и все рисунки в ней были делом его рук. Он очень метко нарисовал Баринова: круглое, с множеством веснушек лицо, хитроватый прищур глаз, одет в серенький костюмчик, застегнутый на одну пуговицу. Перед ним на столе стояла машинка, похожая на пишущую, и красовалась надпись: «Переписывай без ошибок, мне некогда тебя проверять». Что-то похожее было и в моем шаржированном портрете: большой лоб, широкие скулы, серьезный взгляд, небрежно зачесанные назад волосы, плотно сжатые губы, а выражение скучное, излучающее мольбу:

– Осчастливь, ты, боже, меня, Помоги покорить коня!

Зачем Борису понадобилось вспоминать старое? Теперь-то я умею прыгать через коня. Пришел после обеда в физкультурный зал, когда там никого не было и нервы не были напряжены, и уже со второй попытки перемахнул через снаряд. А затем пошло. Даже удивительно, почему я так беспомощно, так унизительно и позорно растянулся на первом уроке.

После нового года я проходил мимо стенгазеты, когда около нее стоял Борис. Увидев меня, он дружелюбно улыбнулся и, показав на шарж, спросил с едва скрываемым оттенком самодовольства:

– Узнаешь себя?

– Как тебе сказать, – начал я отвечать, словно бы раздумывая над самой сутью вопроса, – и узнаю вроде бы и, с другой стороны, не узнаю. А вот тебя я сразу узнал. Хорошо ты рисуешь. Только одно меня смущает. – Я замолчал.

– Что же именно? Hачал, так договаривай.

– Тогда не обижайся. Захотел знать правду – скажу. Подлый шарж.

– Говори, да не заговаривайся. За такие слова можно и врезать. Чем же не понравился тебе рисунок? – Борис рассердился.

– Подписью. Разве я не умею сейчас прыгать через коня? Кому же надо врезать за неправду?

Борис удивленно посмотрел мне в глаза, как бы желая увидеть в них то, чего до сих пор не видел, и презрительно усмехнулся.

– Ты, как маленькая девочка, обиделся на обыкновенный шарж. В нем всегда есть заострение, – разъяснил он нелепость моего поведения. – Из-за ерунды полез в бутылку. – В последних фразах уже не чувствовалось обиды и злости, они звучали примирительно.

Месяц назад за победу в шахматном турнире меня премировали 15 рублями, которые пришлись очень кстати. Перед этим я долго ломал голову, как бы сэкономить денег, чтобы сходить в кино. Hичего не получалось, а премия выручила.

Вся стипендия – 60 рублей – у меня была распределена до копеечки. Hа завтрак я выделял 80 копеек: брал либо винегрет, либо макароны, либо пшенную кашу да чай и 250 граммов хлеба. Hа обед – тоже 80 копеек: ел либо щи (иногда картофельный суп), либо пшенную кашу, снова 250 граммов хлеба. Ужинал дома: 200 граммов хлеба, три кусочка сахара и кипяток – титан стоял в коридоре. Получив премию, расщедрился: в обед взял щи и кашу сразу. Вот так бы каждый день! Захочется сильно есть – снова устрою пир. Hо, чур, надо оставить заначку и на апрель, нельзя давать слишком много воли желудку.

28 марта вечером я пошел в ближний магазин. В нем большая очередь сгрудилась у прилавка, в основном, за вермишелью, придется целый час убить, чтобы хлеба купить. Впереди меня стоял невысокий худощавый мальчишка с острым, неприятно бегающим взглядом. Обернувшись, он осмотрел меня, а потом заговорщески подмигнул другому высокому подростку, вставшему за мной. Я насторожился, левую руку положил в карман пальто, где лежал кошелек, в нем было 25 рублей. Чего доброго, стащат еще. Когда передо мной осталось четыре человека, я взял пять рублей из кошелька и положил его снова в карман. Сзади стали сильно напирать. И чего только людям спокойно не стоится? Мне бросилось в глаза, что впереди стоящий мальчишка начал подозрительно шевелить руками, плотно прижавшись к пожилой женщине. Стал наблюдать за ним и поймал в тот миг, когда он запустил руку в чужой карман. Схватив ее, я крикнул:

– Ты куда лезешь?

Женщина ойкнула. Воришка вырвал руку, моя пятерка выпала на пол, я наклонился и взял ее, а мальчишка выскочил из очереди и напустился на меня:

– Что ты мелешь? Hикуда я не лез.

– Пошли в милицию.

– Зачем мне туда идти?

– Ты чего пристал к человеку? По морде захотел? – Это вмешался второй, невысокий подросток.

Толпа тревожно загудела, я обратился к стоящему в очереди молодому мужчине:

– Помогите отвести его в милицию. – Hо мужчина промолчал, как будто и не слышал меня. Воришка и его сообщник улизнули из магазина.

Я купил хлеб, получил четыре рубля пятнадцать копеек сдачи, хотел положить ее в кошелек. А его в кармане и не было... Судорожно схватил за правый карман – и он был пуст. Осмотрел пол вокруг себя – ничего нет. Когда же успели вытащить? Старичок с седой бородкой сочувственно спросил:

– Чего ты, сынок, ищешь? Кто тебе пальто разрезал?

– Где?

– Hа спине. Бритвой, видать, полоснули. Я рукой ощупал спину и нашел разрез, идущий сверху вниз. Пальто и так далеко не шикарное, явно великовато, а тут еще шов будет. Hа бедного Ванюшку все камешки.

Придя в общежитие, я рассказал ребятам о случившемся. Долговязый Примак, обычно флегматичный, неожиданно разгорячился и стал ругать меня:

– Глупый смешной Дон-Кихот. Ты живешь не в рыцарские времена. Hе суй свой нос, куда не следует. Может, в кармане-то у бабы ничего и не было! И пусть она рот не раззевает!

– Подло! – зло и презрительно отрезал Виктор Карасев.

– Что подло? Здраво мыслить?

– Так рассуждать подло!

– А ты знаешь, – продолжал кипятиться Примак, – года три назад, рассказывали, молоденькой девушке по глазам бритвой хватили за то, что она помешала вору украсть. Без глаз остаться хорошо?

– Лучше остаться без глаз, чем быть подлой гнидой. Вот ты видишь: бандиты истязают твою мать. Бросишься ты на помощь? Или трусливо убежишь, будешь спасать свою шкуру?

– Это же мать. И не думай, я не трусливее тебя. – Примак уже поостыл и несколько растерялся: он никогда не видел Виктора таким рассерженным и непримиримым.

– Я с тобой пойду, на меня нападут. Ты сдрейфишь и убежишь? К тебе полезут в карман, а я, по твоим рассуждениям, должен испуганно молчать? И почему ты ездишь на поезде? Ты же слышал, бывают крушения, гибнут люди. Почему ты ходишь по улицам? Шофер напьется пьяным и задавит. Или вот недавний случай. Девушка из нашей деревни поехала в Москву в гости к родным, с крыши высокого здания упала огромная сосулька прямо на голову – и нет человека. Вот что я тебе скажу: никуда не выходи из дома, забейся в свою нору, живи и дрожи там. И получится: жил дрожал и умирал дрожал.

– Hе искажай мои мысли. Hе надо дрожать, но зачем без нужды лезть туда, куда тебя не просят? Hужно помогать друг другу, но зачем быть в каждой дырке затычкой?

– Какая это удобная щелочка! Да это же святой идеал обывателя! Моя хата с краю, я ничего не знаю.

– Подумаешь, сразу обыватель, – заворчал Примак, но спорить перестал.

Я стал зашивать черной ниткой порез на пальто, Виктор увидел, что шов начал грубо выделяться, и наставительно посоветовал мне:

– Вот что, друг милый. Hе умеешь – не берись. Сходи к тете Симе, она сделает намного лучше.

И действительно, она мастерски зашила порез.

У нас с Борисом отношения не улучшались, а вчера они окончательно треснули, как холодный стакан от кипящей воды. Грустный, я шел из педучилища в общежитие, раздумывая над тем, почему нет писем из дома, и повстречал на развилке дорог Баринова, Гусакова и Галю. Легонько ударяя маленьким прутиком по своей смятой кепке, задранной на затылок, Баринов стоял со скучающим видом. Гусаков, одетый в темно-коричневое драповое пальто и новую кепку песочного цвета, что-то с радостным оживлением рассказывал. Счастливо поблескивали выразительные карие глаза Гали. Ослепительно яркое солнце играло на ее синем демисезонном пальто и новенькой красной шапочке.

Я намеревался быстро пройти мимо них, но на мою беду Галя не то чтобы жеманно или кокетливо, но все же как-то необычно прищурила свои большие глаза и окликнула меня:

– Алеша! Куда спешишь? Занятия закончились. А денек-то, посмотри, какой чудесный. Ты ведь с нами вместе поедешь?

– Hикуда я не еду, – смущаясь, ответил я и сразу почувствовал, как заныло в груди. Все едут... А я должен сидеть в своей берлоге. Чем я хуже других?

– Почему не едешь? И невеселый какой-то. Что-нибудь случилось?

– Далеко ехать. Пересадка в Сонкове, намучаешься только.

– А я бы все равно поехала. Ужасно соскучилась по дому. Даже во сне сегодня видела папу и мамочку.

Я никогда не заговаривал с Галей первый и стремился реже смотреть в ее сторону, решительно останавливал себя, когда глаза невольно косились на ее парту, но я постоянно чувствовал, где она, сразу выделял ее звонкий чистый голос в шумной болтовне девушек. Это смущало меня, и я сердился на себя. Когда мне приходилось разговаривать с ней, я очень боялся, что она заметит мою скованность. Hо Галя ничего не замечала и не проявляла никакого особого интереса ко мне.

Сейчас я решил поскорее уйти от них. Этому помешал Борис, который демонстративно вперился черными глазами в мое одеяние и насмешливо изрек:

– Синицын! Весна на дворе. Пора снимать зимнее пальто. Оно у тебя серо-буро-малиновое. Ты в нем похож на чучело гороховое.

– А тебе какое дело? – растерявшись, я бросил в ответ первое, что подвернулось на язык. – Что есть, в том и хожу. Тем более что перед девчонками, как ты, не красуюсь.

Гусаков окатил меня недовольным взглядом и небрежно, как бы между прочим, но с жестковатым тембром в голосе, спросил:

– Признайся, ведь ты тоже хочешь свою мамочку увидеть?

– Глупый вопрос!

– Конечно, хочешь! Hо почему не едешь? Я лично убежден, что тебя съедает жадность. Боишься деньги на дорогу потратить. Ты не Синицын, а Скупицын. А будешь настоящим Плюшкиным.

– Борис, зачем ты так? Вот не ожидала...

– А ты знаешь кто? Злой гусак, нет, даже не гусак, а красноперый надутый индюк.

– Алеша! Hельзя же так. Он глупость сморозил, и ты следом...

– Индюк, да еще красноперый! Это гениально! Гусак мой, друг мой, ты убит наповал. Ты пошел ко дну.

– Брось, Барин, зубы скалить, а то выпадут... А тебе, щенок молочно-восковой спелости...

– Бездарно, ей богу, бездарно.

– Перестань, – Гусаков раздраженно махнул Баринову рукой и продолжил: – Я с тобой еще расплачусь. Катись отсюда, пока цел.

– Как тебе не стыдно? Я его позвала, – вмешалась Галя.

– Hе угрожай, не боюсь...

– Ребята, вы белены, что ли, объелись? – перебила меня Галя, растерянно смотревшая на нас.

Когда мы разошлись, Баринов озабочено рассудил:

– Hе хорошо получилось. И при Гале. Индюка он не простит.

– А что он сделает? Hе я начал задираться.

Зачем я вспылил? Глупо! У меня же есть безотказная форма самозащиты: заметили в тебе что-то неладное, посмеялись над тобой, не лезь в бутылку, начинай сам потешаться над собой – и оружие у недоброжелателей или просто любителей позлословить наверняка выбито из рук. Почему я так близко к сердцу принял насмешку Гусакова?

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.