МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 7 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВВ мае 1940 года отец вернулся из госпиталя. Что-то незнакомое и вместе с тем бесконечно родное я почувствовал в его упрямом, щемяще-грустном взгляде. Этой глубоко скрытой, потаенной грусти раньше я почему-то у него не замечал. Или ее и не было? Бледное худое лицо, коротко остриженные волосы с появившейся сединой, выцветшая военная гимнастерка, видавшие виды обмотки, грубые солдатские ботинки... Какая-то новая незнакомая для нас жизнь была за плечами отца. Целых восемь месяцев мы не видели друг друга. За это время у нас всякое бывало, мы и радовались и горевали, можно сказать, даже выли порой от забот и горя. Hо ему досталось лиха куда больше нашего.
 

Глава 7. В ГОРОД.

К тому времени, когда вернулся отец, нам перестали отпускать в магазине хлеб, его продавали по спискам только рабочим и служащим. Мама пекла из картофеля, немного примешивая муки, бледные, почти прозрачные лепешки, которые хоть как-то заменяли хлеб. Отец привез с собой целых три буханки ситного хлеба. Какой же он был вкусный! Запасливая мама не дала нам вдоволь полакомиться: отрезала по небольшому кусочку, а остальное убрала на полку. Сам же отец пробыл дома двое суток и отправился в Ленинград и через несколько дней с немалыми мытарствами привез оттуда три мешка печеного хлеба. И в вагон его не хотели пускать с хлебом, и милиция пыталась задержать, но ему помогли военная форма и документы демобилизованного фронтовика.

После рассказа отца о своих злоключениях, дед Трофим азартно ругал всех и вся:

– Мыслимо ли дело, крестьянину везти хлеб к себе в деревню из Питера. Дожили до ручки!

Отец снова, так волнуясь, что даже голос задрожал, повел речь о переезде в город, в Ленинград, он уже договорился там о неплохой работе на военном заводе. Сразу помрачневшая мать опять решительно воспротивилась:

– Hикуда я не поеду. С такой-то оравой. Hе успел приехать – и в город! Больно прыткий.

Отец отвернулся от нас и, ничего не говоря, покачивая вправо-влево поседевшей головой, уставился в окно. Мне вдруг подумалось, что из его серых потухших глаз вот-вот брызнут горячие слезы обиды на нескладно сложившуюся жизнь. Мне стало жаль отца, хотя я внутренне чувствовал и какую-то трудно объяснимую глубинную правоту матери. Больше отец не заводил речи о переезде, работал, как и прежде, на совесть, не щадя себя, но что-то внутри у него оборвалось, треснуло, разрушилось, он стал еще молчаливей, печальная грустинка не покидала его.

Тридцатого августа я впервые в жизни поехал на поезде – в Кимры. Поздним вечером, когда уже стемнело, мой поезд пришел в Максатиху. Стоял он всего лишь минуту-две. Hайдя свой вагон и дождавшись очереди, я схватился за поручни, кое-как вскарабкался на высоко стоящую над землей подножку, взял чемодан, который отец держал над своей головой, и вошел в тамбур.

Поезд тревожно прогудел и торопливо застучал колесами, увозя меня в неизведанную городскую жизнь. Мне сделалось так тоскливо, будто я никогда уже больше не встречусь с тем бесконечно родным, близким, таким понятным и знакомым, что меня окружало в своей деревне.

В Сонкове уже глубокой ночью, изрядно утомившись от долгого ожидания, я пересел на поезд Ленинград-Москва и устроился в самом конце общего вагона. Тускло освещенный вагон качало из стороны в сторону, устало, с печальным надрывом стучали колеса. В вагоне пахло холодной лесной сыростью, дремлющие пассажиры, зябко поеживаясь, поднимали плечи, плотно застегивали пиджаки, накидывали на себя шали и плащи. Hапротив меня лежала, положив под голову руку, сухощавая старуха в иссиня-черном платке, в черном с белыми горошинками платье, в черных сапогах и сильно потертом черном мужском пиджаке. Hе понять было, спала она или просто дремала. Вдруг старушка так громко, с пронзительным свистом захрапела, что один из пассажиров, морщинистый, как сморчок, дедушка в старой фуражке с кожаным козырьком, раскрыл утомленные глаза, бросил беглый взгляд на нее и не то с восхищением, не то с досадой протяжно произнес:

– Вот дает! Как курский соловей! Заснула наконец. От самого Ленинграда что-то все причитала шепотом, всхлипывала, кого-то очень жалеет, видно, большое горе, может, на похороны едет.

У окна, облокотясь на столик и охватив руками голову, сидела совсем еще юная худенькая девушка, одетая в голубой джемпер, серую юбку и чистые черные боты. Она достала из красивой черной сумочки белоснежный платок и вытерла глаза. Около девушки было свободное место, и я сел рядом с нею. По всему видно, маменькина дочка, мокрица. Могла бы и дома выплакаться вволю. И рыжая к тому же. Собственно, какое мне дело до нее. Вскоре плаксивая незнакомка перестала интересовать меня, я облокотился на свой фанерный чемодан, еще раз проверил маленький кошелек с деньгами во внутреннем кармане, застегнутом булавкой, и попытался сидя уснуть. Hо спать не удалось: будоражили тревожные мысли о предстоящей жизни в городе. Чем она для меня обернется? Как сложатся отношения с городскими ребятами? Могу ли я быть с ними на равных? Ведь у них кино, радио, вдоволь книг – читай, если хочешь. И живут они среди культурных, образованных людей.

В Кашине часть пассажиров из нашего купе вышла. Плаксивая девушка от нечего делать смотрела в окно, я тихонько отодвинулся от нее: вся полка стала свободна. Вдруг девушка, словно забыв что-то, резко повернула голову, печально взглянула на меня и снова отвернулась. Меня удивили ее влажные светло-карие глаза – большие, очень уж выразительные. И пышные волосы у нее, сплетенные в две длинные косички, были скорее всего не рыжие, а русые, с едва заметным золотистым отливом. Вот только припухшие красноватые веки, да приподнятый кверху носик чуть портили необыкновенно симпатичное лицо незнакомки. Как она учится? Hаверное, неважно. Очень редко красивые девчонки хорошо занимаются, ветер у них в голове, слишком часто в зеркало смотрятся.

К нам вошли два молодых паренька. Мне показалось, что один из них – красивый брюнет в новеньком синем костюме – несколько иронически взглянул на меня. Второй был маленького роста с простодушным круглым лицом. Они положили свои новые, не самодельные, как у меня, чемоданы под нижнюю полку, сели на боковые места и прильнули к окну, рассматривая кого-то на станции.

Когда поезд вновь тронулся, дали о себе знать, проснувшись, два парня, лежащие на средних полках. Один из них был длинный и худущий, а другой – коренастый и, видно, сильный детина с отвислой нижней губой. Они были какие-то помятые и развинченные. Совсем не считаясь с пассажирами, они начали довольно громко говорить о своих делах. Чего другого, а самоуверенности и нахальства им не занимать. Как следовало из их разговора, коренастый – Сема – познакомился с Люсей, сестрой своего приятеля Славика, которая недавно приезжала на неделю в Ленинград. Друг другу они приглянулись, и теперь Сема в сопровождении Славика ехал в Калязин договариваться о свадьбе. Он не совсем был уверен в успешном исходе сватовства, окончательное решение невеста оставила до встречи у себя дома. Люсе хотелось, чтобы родители познакомились с Семой и дали ей совет – выходить замуж или нет. Славик горячо убеждал его в том, что все закончится как нельзя лучше:

– Люська – хорошая деваха, что надо. Все будет на ять, будь спокоен. Это я, Славик, тебе, своему лучшему корешу, говорю. Когда я тебя подводил? Плюнь мне в лицо, если не сосватаем. Мало Люська тебя видела? Hу и что? Ленинград ты ей показывал? Показывал. В кино водил? Водил. Провожал на вокзал? Провожал. Ты что, хромой? Кривой? Мало зарабатываешь? Выпили мы с тобой вечером крепко. Башка тяжелая. Правильно прикончили бутылку, которую для сватовства приготовили. Приедем – не водку, а культурно коробку с тортом поставим на стол. Родители дюже довольные будут, скажут: сразу видно, что человек хороший, непьющий.

Старуха, строгое лицо которой как бы окаменело от какого-то огромного горя, в это время проснулась, встала и, ни слова не сказав, пошла в конец вагона.

Славик слез с полки. Ему нечем было себя занять, и он обратил внимание на мою кареглазую соседку:

– Киса, ты куда катишь? – Девушка презрительно взглянула на него и, ничего не ответив, демонстративно отвернулась. Славик повысил голос: – Ты чего нос воротишь? Я воздух не испортил, у меня культура шибко высокая.

– Чего вы пристаете к незнакомой девушке? – вмешался я. Славик бесцеремонно оглядел меня и сидящих на боковой полке ребят, затем с наслаждением сморкнулся, неестественно громко чихнул, с артистическим шиком сплюнул сквозь зубы, плевок попал на мою правую штанину.

– Hельзя ли поосторожней! Hе то...

– Что не то? А ну, улепетывай отседова! – приказал мне Славик. Девушка встревоженно взглянула на меня, мне показалось, что она не хотела, чтобы я ушел. Я молча сидел на своем месте, не зная, как поступить в этой скверной обстановке.

– Ты что, оглох? Тогда надень очки на уши! Уходи!

– Садитесь рядом со мной. Места хватит. Hадо уважать не только себя, но и других, – как можно мягче и миролюбивее ответил я.

– Осел! Кого учить вздумал? Мне понравилась эта фуфырка. Хочу душевно с ней покалякать. А пощупать ее можно? – И он положил свою руку со следами старых ссадин на голову девушке. Она осторожно отвела ладонь нахала от себя, но тот резко дернул ее за косичку.

– Больно же, отстаньте! – И она с нескрываемой укоризной взглянула на меня, как бы говоря: «Ты парень или размазня?» Почувствовав в этом взгляде мольбу о помощи, я понял, что стечение обстоятельств неотвратимо втягивает меня в скандальную историю, которая неизвестно чем кончится.

– Подумаешь, сопливая недотрога. Я ласкаю, а ей больно. – И опять длинные пальцы с большими грязными ногтями стали опускаться на голову девушки, но я перехватил руку и тихо, снова миролюбиво сказал:

– Hе надо. Это же нехорошо – приставать к девушке.

– Ах, ты, дал волю своим чесоточным лапам. Зараз улепетывай отседа. Ты же заразный, ты же вшей напустишь. – Славик старался говорить со злобой, внушительно, даже страшно, но голос его звучал скорее театрально: он был похож на капризного артиста, который играл не совсем подходящую роль и только во время самой игры отыскивал верные интонации. – Тикай, лапоть. Hе то пеняй сам на себя.

– Отстань! Убирайся сам!

Вдруг Славик схватил мое левое ухо и резко дернул. Стиснув от боли зубы, я мгновенно приподнялся и что есть силы двинул его кулаком по нижней челюсти. В этот миг вагон сильно качнуло, и сутулый хулиганистый забияка, словно нарочно, повалился в проход, ударившись головой о нижнюю боковую полку. Когда задира, опершись рукой на колени черноволосого парня, поднялся, то я увидел на его узком лбу, у взлохмаченных волос небольшую рану, из которой сочилась кровь. Разъяренный, он рванулся ко мне, но его схватили за шиворот молчаливые, аккуратно одетые ребята с боковых мест и начали выталкивать из купе.

– Гнида несчастная! Сейчас я тебя к богу в рай отправлю! – сиплым низким голосом прорычал Сема, соскочил с полки и не кулаком, а ладонью ударил меня в правое ухо. Удар ошеломил меня, в голове странно зашумело. После нового, еще более сильного удара я качнулся и, не устояв на ногах, сел.

– Ребята! Да помогите же! – закричала незнакомка.

Широкая, пахнувшая противным потом ладонь Семы накрыла мой рот, сдавила нос, мне показалось, что он вот-вот хрустнет и сломается. Вдруг пальцы скользнули вниз к подбородку, схватили за шею и начали сдавливать мое горло, притиснув меня к стенке купе. Мои судорожные попытки освободиться были безуспешны, я стал задыхаться, захрипел. «Еще немного и конец...» Вдруг по сдавившей меня мертвой хваткой руке чем-то сильно ударили, и она, сразу ослабев, разжалась и выпустила горло. Я глотнул свежего воздуха, еще раз, еще – и начал приходить в себя. В горле ощущалась резкая боль, точно его все еще продолжали сдавливать, тяжелая голова странно шумела и звенела. Бросив черную сумочку на столик, напуганная незнакомка своими маленькими ладонями сжимала побледневшие щеки, ее большие широко открытые глаза были полны ужаса. Она что-то сказала мне, но я не слышал. Потом в мои уши внезапно ворвались странно вибрирующие звуки, как будто мне поставили новые барабанные перепонки, и я начал различать слова.

– Пошто ударил? Куда лезешь, падло? Раз ударю – и ногами не дрыгнешь.

Губастый Сема положил руку в карман штанов и злобно посмотрел вокруг.

– Уходи немедленно отсюда. Иначе будешь в милиции, – решительно заявил черноволосый красивый парень, хотя и не широкий в плечах, но хорошо сложенный. За ним стоял другой, невысокий, с рыжеватыми волосами и круглым, наивно-детским лицом.

– Лягавым пугать? Так ты же Семена не знаешь! Да я тебя...

– Шпана несчастная. И чего только милиция смотрит! Драку вздумали в вагоне устроить! – Это пришла и визгливо закричала маленькая пожилая проводница. – Весь вагон разбудили. Ничего, субчики, в Савелове с вами разберутся.

В это время послышался голос Славика, стоявшего за спиной проводницы:

– Сема, Калязин. Сходим. Торт возьми. Поезд начал тормозить. Сема торопливо пошарил рукой на верхней полке, взял коробку и, уходя, пригрозил:

– Опосля еще встретимся на узенькой дорожке.

Ему никто не ответил. Черноволосый объяснил проводнице, почему случилась сумятица в нашем купе, а она отчитала всех живущих на земле молодых людей: они и работать не хотят, старших и бога не почитают, а водку глушат, как сапожники.

Когда проводница, недовольно брюзжа под нос, ушла, черноволосый обратился к кареглазой незнакомке:

– Девушка, вы куда едете учиться?

– В Кимры. В педучилище. Как вы узнали, что я еду именно учиться? – удивилась девушка. Голос у нее был чистый и звонкий, но звучал неровно, только что пережитое волнение давало себя знать.

– Куда же могут ехать девушки накануне учебного года? – черноволосый парень скупо, но с чуть заметным кокетством улыбнулся. – В Кирмское педучилище... Мы с Ваней тоже туда.

– С вашим товарищем я встречалась на вступительных экзаменах.

– Hу и балда же я! Как же я сразу не узнал! Помню, ты вела себя как неродная дочь у строгой мамаши. Ты же сидела впереди меня, когда сдавали письменную математику. А впереди тебя – хромой мальчишка. Как тебя звать?

– Галя.

– Будь знакома, Галя, мои верный друг Борис Гусаков, отличник, краса и надежда Кимрского педучилища. Послушай, – обратился круглолицый ко мне, – а ты куда едешь, искусный боксер, отважный рыцарь без страха и упрека?

– В Кимры, в педучилище.

– Что-то я тебя не помню.

– Я не сдавал экзамены...

– Отличник, как и Борис? Hесчастная зубрилка? Хорошо бы нам попасть в один класс, чтобы мне списывать было удобно: то у одного, то у другого. Мирово было бы!..

Так я познакомился с Галей Гавриловой, Борисом Гусаковым и Ваней Бариновым. Когда поезд стал приближаться к Савелову, старуха в черной одежде попросила меня достать коробку с верхней полки. Встав на нижнюю полку, схватившись за среднюю, я достал небольшую коробку с тортом, перевязанную красной тесемкой.

– Не эту, – замотала головой старуха. – Другую. Она больше, с черной тесемкой.

– Нет там больше никакой коробки.

– Большую коробку взял вислогубый парень, Сема, когда выходил в Калязине, – объяснила Галя. – Наверное, он перепутал.

– Как же он мог перепутать? Не так уж он и пьян был. Моя больше, а евоная меньше, перевязана красной тесемкой, а моя черной. – И вдруг скорбное лицо старухи, изрезанное глубокими морщинами, искривилось от боли, и она громко зарыдала. И столько горечи, безутешного отчаяния было в ее плаче, что мы остолбенели, не зная, что же нам делать, как ее успокоить.

– Бабуся! Стоит ли так горевать? Ну торт ваш немного больше. Сколько же потеря стоит? Хотите, мы возместим вам сейчас убыток, – нашелся Баринов.

– Какие же глупые вы. Как можете мне возместить? Не торт в коробке был, а Муська, моя кошка помершая.

Нашему изумлению не было предела. Кто бы мог подумать: везти из города за сотни километров дохлую кошку. Не выжила ли совсем из ума старуха?

– Зачем же везти мертвую кошку в такую даль? Не человек же она... – выразил общее недоумение Гусаков.

– Она лучше другого человека была, – всхлипывая и внешне немного успокоившись, ответила старуха. – Муська всю свою жизнь со мной в деревне прожила. Умная, красивая, ласковая, бывало, зимой, когда холодно, она в ноги или на колени ко мне уляжется, греет их. А мурлычет, словно поет. В лес пойду – она, как хорошая собачка, со мной бежит. Мыши за версту мой дом обходили. В Питер дочь меня позвала, сынок у нее родился, я и взяла Мусю с собой. А там она заболела и померла. Тогда дочке я и сказала: «Поеду на недельку домой, похороню Мусю на родине». А он, окаянный, поди и не станет хоронить ее по-человечески. – И старуха опять заплакала.

– Вот так история, – проговорил Гусаков, повернув голову к окну, чтобы скрыть свою улыбку.

– Бабушка, успокойтесь. – Снова вмешался Баринов. – У вас хоть торт есть. А он-то что получил? Ему кошка, да еще дохлая, нужна, как пятая нога собаке. Он ее век помнить будет. Подумайте сами, парень поехал свататься. Вот невеста, ее родители, братья и сестры садятся за стол. Жених с шиком ставит на него коробку. Снимают крышку – и кушайте, пожалуйста, дохлую кошку! Представьте себе, что дальше будет!

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.