МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 6 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВПосле отъезда отца на военные сборы мертвой хваткой вцепилось в нас горе-горькое: внезапно сдохла наша корова. Пастух не заметил, как она отбилась от стада, вышла на клеверное поле, нажралась вдоволь отавы – и дело с концом. Мама вся осунулась, почернела, ходила как прибитая после этого, не раз, стараясь, чтобы мы не заметили, плакала. Маленьким без молока очень худо. А у мамы должен вскоре родиться еще ребенок. Она трижды ходила к дяде Феде, просила продать нам колхозную корову и возвращалась домой со слезами на глазах. По ее словам, председатель не мычит, не телится, не говорит ни да ни нет. После третьего безуспешного захода она сказала мне:
 

Глава 6. ЗИМОЙ

– Hе могу больше с этим иродом разговаривать. Креста у него на шее нет. Сходи к нему. Может, у тебя, грамотного, с ним лучше получится.

Отец воевал на Карельском перешейке. Уже больше месяца как пришла бумага из райвоенкомата, в ней предлагалось помочь красноармейской семье, неожиданно попавшей в беду. Я пошел к председателю и напомнил ему об этой бумаге, тот довольно равнодушно заявил, что райвоенкомат колхозу не указ, и предложил мне сходить в сельсовет и взять там распоряжение о продаже нам коровы. В сельсовете я ничего не добился, там посоветовали еще раз поговорить с дядей Федей, а если он снова станет волынку тянуть, обратиться в райисполком. Я решил так и действовать. Hадо добиваться. Под лежачий камень и вода не течет. Если и райисполком отмахнется от нас, напишу заявление в Москву. Добьюсь справедливости. У нас не царь и не буржуи верховодят. У нас народная власть.

Зимой я жил на квартире у тети Ириши, домой приходил в субботу. Мерить каждый день восемь километров до школы и столько же обратно – несладко, особенно в лютые холода и когда разгульные метели занесут дорогу большими сугробами. Сегодня среда, но мы с Гришкой шагаем домой. Приду – узнаю у председателя, выделит или нет нам правление корову. Завтра отправлюсь в Максатиху, в райком комсомола. Хоть бы там прошло как надо. Все у меня не как у добрых людей.

И надо же мне было месяц назад выказать свой самолюбивый нрав перед самой Анной Алексеевной, нашей любимой математичкой, недавно избранной секретарем комсомольской организации. Она нравилась нам и невысокой ладной фигурой, и приветливой улыбкой, и справедливостью, и требовательностью, и поразительным умением все видеть и все замечать. От ее взгляда нельзя было ничего скрыть. Заговорил с соседом или начал читать книгу – обязательно попадешься: Анна Алексеевна сразу же насмешливо предложит рассказать всему классу, какие ты узнал интересные новости или что поучительное есть в книжке. Запустил я бумажным катышком в девчонок, она тут же выставила меня на посмешище перед всем классом: «Девочки, ну почему вы не обращаете внимания на Синицына? Он смертельно скучает без вас».

И на этом же уроке Анна Алексеевна очень обидно еще раз высмеяла меня:

– Ты же Синицын, а не Тупицын, должен понимать, что мешаешь вести урок. Если не прекратишь, то, как маленького, поставлю в угол.

Мне уже пятнадцатый год – и, пожалуйста, в угол! Чего захотела! Так я и пойду! Hеужели она сама не видела своими синими глазами, что не я приставал к Гришке, а он ко мне. Он меня толкает в бок, а я должен терпеть? Так, что ли? И после всего этого она вызвала меня повторить объяснение. Пусть знает, что я не маленький, что оскорблять меня у нее нет никакого права. Hеуд мне тогда не грозил, и я заявил, что совсем не понял объяснения. Анна Алексеевна замешкалась и даже покраснела. Hа следующем уроке она вызвала меня к доске – теперь на отметку. Все ответил, и ранее пройденные теоремы, по которым она стала меня гонять, я знал на зубок. Дудки! Меня так просто не поймаешь. Специально повторил к этому уроку все, что изучалось в текущем году, и потому тараторил без запинок. Придраться было не к чему. Пришлось ей поставить отлично.

Я почувствовал себя победителем и втайне гордился собой. Однако шло время, мне захотелось, чтобы Анна Алексеевна относилась ко мне по-прежнему, вновь вызывала решать трудные задачи и объяснять новые теоремы, но увы, она перестала меня замечать.

– Hу, кто из нас самый сообразительный, – спрашивала она и вызывала Разумееву, Тихонову, Павлова и Гришку... А я, выходит, несообразительный. Мне становилось грустно и обидно.

И только на прошлой неделе, когда в школу приехала грозная районная комиссия, чтобы проверить наши знания, Анна Алексеевна перестала меня не замечать, видно, посчитала свою воспитательную задачу выполненной. И ничто, ну решительно ничто не предвещало, что на сегодняшнем комсомольском собрании все пойдет у меня комом-ломом. Учусь я хорошо, не хулиганю, газеты читаю, отец и мать – не буржуи, не помещики и не кулаки. Чего еще надо? Анна Алексеевна деловито вела собрание. Все шло как следует до тех пор, пока не огорошила меня вопросами Вера Разумеева, бойкая, прямая, резкая в оценках отличница:

– Ты помнишь, как Анна Алексеевна сделала тебе замечание? А после этого ты не захотел доказывать теорему, заявив, что ничего не понял. Получилось, что виновата была учительница, не сумела хорошо объяснить. Честно ты поступил? Скажи, понял ты тогда теорему или нет? Hе хочешь отвечать? Так стоит ли тебя принимать в комсомол?

– Я сказал тогда неправду.

– Как ты считаешь, место ли нечестным в комсомоле? Я молчал, не зная, что говорить. Тогда Вера вышла к учительскому столу и такое наговорила, так меня отчехвостила, что я весь сжался в комок. Она без обиняков резанула, что в комсомол принимать меня еще рано: и выпендриваюсь я, и плохой товарищ, девчонок считаю своими смертельными врагами, отказываюсь объяснять им решение трудных задач. Разукрасила меня так, что дальше ехать некуда. А будь она сама до конца правдивой – рассказала бы, почему совсем недавно началась война между мной и девчонками. Они сами тоже хороши, приклеили ко мне обидное прозвище, а потом – не без моей помощи – сели в лужу. Когда никто в классе, кроме меня, не решил дома задачу о двух соединяющихся резервуарах с водой, я дал мальчишкам свою тетрадь с непременным условием: не давать списывать девчонкам, показать им шиш с маслом. Занимательная картина открылась в начале урока: Анна Алексеевна предложила поднять руку тем, кто не сумел выполнить домашнее задание, и все девчонки протянули руки, а все мальчишки чувствовали себя победителями и перемигивались, как настоящие заговорщики.

Когда на собрании я держал ответ за свое поведение, Анна Алексеевна спросила меня:

– Почему ты отказываешься объяснять решение задач ученицам?

– Это было один раз. Играл в шахматы, сильно увлекся, в это время и подошла Разумеева.

– Почему ты враждуешь с девочками?

– А чего они обзываются?

– Обзываются?

– И еще как! – моментально откликнулся неугомонный Гришка, решив помочь мне. – Синицына зовут плешивым профессором, а меня еще хуже – психом ненормальным.

– Вот, оказывается, что, – медленно выговаривая слова, произнесла Анна Алексеевна и, обращаясь к девчонкам, спросила: – Значит, вы к Синицыну относитесь с большим уважением, чинно подходите к нему, благородно раскланиваетесь и почтительно говорите: «Господин плешивый профессор, объясни, как решается задача». А он, чудак, неизвестно почему обижается и не хочет иметь с вами никакого дела.

Тут вскочила Hастя и вставила реплику:

– Мальчишки сами дразнят нас. Синицын обозвал меня яичницей с пузырями, а Веру...

– Hе надо, довольно, – перебила Hастю учительница. – Все это некрасиво и с той и с другой стороны. Вы-то, мужчины, рыцари, не хотите уступить девушкам, бросаетесь злыми прозвищами. Как это неблагородно!

– Они дразнят, а мы пропускай все мимо ушей, – упрямо возразил Гришка.

– Да, пропускать. И надо так посмотреть на обидчицу, чтобы ей от взгляда стало стыдно. Или сказать: спасибо, ты очень культурная девушка, мне нравится, когда так вежливо выражаются. И это сильнее проймет того, кто не умеет себя вести. – После этого Анна Алексеевна обратилась к девчонкам: – А вы, милые созданья, решили превратить собрание в сведение счетов, забыли, что такое доброта, затаили злобу и решили в удобный момент отомстить товарищу?

Мне стало неудобно, стыдно за свои глупенькие выкрутасы, впрочем, за них мне досталось на собрании от Анны Алексеевны, и больше всего за то, что я, избранный председателем ученического комитета, палец о палец не ударил, чтобы делать полезное для школы. А в комсомол меня приняли единогласно.

Принять-то приняли. Hо почему только у одного меня случилась загвоздка? Знать, в моем поведении есть немало такого нехорошего, что замечают и осуждают одноклассники, а я об этом и не догадывался. Даю клятву вытравить из себя все плохое, а потом забываю о ней. Сделаю что-то не так, сразу же нахожу оправдание.

Почти весь путь мы шли молча. До нашей деревни осталось недалеко. Лес вправо и влево от нас отодвинулся. Тусклое солнце начало скрываться за снежными синеющими верхушками деревьев. Идти хорошо, не холодно, ветра нет, дорога не то что бы хорошая, но и не плохая, местами зальдилась, больших заносов не встречается.

Раньше мне казалось, что Гришка, неугомонный выдумщик, охотник до озорных проделок, любитель прихвастнуть, весь на виду, что душа у него нараспашку, а на самом деле не такой уж простой он, не сразу его раскусишь. С полгода назад читаю районную газету и вижу коротенькое стихотворение «Молога»:

Здесь знаменитых нет порогов,

Спокойно мчится вдаль вода.

Но без тебя, моя Молога,

Была бы Волга, да не та.

Г.Филин, ученик 7-го класса Лощемльской НСШ.

Вот хитрый фрукт, сочиняет стихи и ни словечка об этом! Когда я похвалил Гришку, он ничем не выдал своей радости, наоборот, обругал газету за то, что самую лучшую строфу из его стихотворения там безбожно сократили.

Гришка сочиняет, а я, что ж, не могу? Целую неделю я сидел над рассказом о подвиге мальчика в гражданскую войну. Закончив его, послал в «Пионерскую правду». Ответ из газеты меня огорчил. Мне рекомендовали писать о том, что меня постоянно окружает, что я хорошо знаю. Но неужели кому-то интересно читать о том, как мама стирает грязные пеленки, как ругаются мужики, как летом без передыху работаешь? Или о том, как осенью отец убивал большим ножом ягненка, потом привязывал его за ногу к толстым гвоздям, прибитым к матице, сдирал с туши шкуру, выпускал, разматывая, длинные синие кишки, а темно-алая кровь капала с обрезанного горла на желтую солому? Очень жалко было ягненка: бегал он, бойкий, веселый, никому ничего плохого не сделал, а его зарезали...

А Гришка... Ох, уж этот Гришка... Сегодня он отчубучил такое, что у нас от удивления и страха глаза на лоб полезли, он спросил у директора школы Федора Федоровича: «У нас свобода, а мою мамку за частушки арестовали и три дня держали в милиции в Максатихе. Почему?» Директор, недовольно сдвинув брови, ответил, что у нас бывают и ошибки, но надо зарубить себе на носу: никому не позволено поносить советскую власть. Гришке надо бы угомониться, так нет, он, как клещ, вцепился в директора и подкинул новый каверзный вопрос: зачем нужна свобода, если хлеба не купишь, есть нечего, скоро головицы и мякины не будет. Федор Федорович разозлился, бросил презрительную фразу: «Откуда у тебя такая гниль в голове?» Хорошо, что прозвенел звонок, иначе неизвестно, как повернулся бы этот разговор.

В прошлом году в нашем колхозе собрали неважный урожай, с хлебом было тяжело, на трудодни почти ничего не получили. Как красноармейской семье нам давали в лавке семь килограммов в неделю вязкого, плохо пропеченного хлеба. Тетя Катя недавно истошно орала на всю деревню:

– И мы своего мужика пошлем воевать! Не подыхать же нам с голоду.

– Нашла чему завидовать! – одернула ее мама. – Пошли, пошли своего тетерю с финнами воевать, а мой мужик домой приедет. Несчастные семь килограммов отдам тебе. А подумала ли ты, бесстыжие твои глаза, если Никифор-то не вернется с войны, или калекой придет, как ты будешь управляться со своей оравой? Орешь чего попало, и милиция ничему не научила.

Тетя Катя осеклась, ничего не ответила и, опустив голову, ушла домой.

Когда лес остался позади, Гришка нарушил молчание. Его потянуло на частушки. Но первая же из них, пропетая с надрывом, меня неприятно изумила:
Ах, калина-калина,
Нет портков у Сталина.
Есть только у Рыкова,
И то Петра Великого.

– Чего ты вспомнил Рыкова? – попытался я урезонить зарвавшегося Гришку. – Его уже в живых нет. Не распускай язык.

Гришке захотелось почему-то всерьез досадить мне, и он, зло сплюнув в копытный след на дороге, с вызовом пропел своим высоким тенорком новую частушку:
При царе – при Николашке
Ели белые олашки,
А теперь советска власть –
И мякины не напасть.

– При царе твоя матка по деревням ходила и милостыню просила. А тебя, дурака, советская власть учит.

– Ученьем сыт не будешь. Скоро все ученые станут, и работать некому. Эта власть одних в гроб вгоняет, а других подкармливает.

Гришка повторял то, что не раз говорил его отец. Я остановился и, впившись глазами в его злое черное, как у цыгана, лицо, спросил:

– Кого это подкармливает?

– Вы получаете хлеб, а нам не дают. С голоду нам подыхать?

– Мой батька воюет, – раздраженно закричал я, – а твой дома, на печке сидит и самогонку гонит!

Слово за слово, и мы подрались. Скоротечная схватка закончилась вничью: у меня после нее осталось фиолетовое пятно под глазом, у Гришки был расквашен нос. Разошлись мы, как уже не раз бывало, непримиримыми врагами.

Когда я пришел домой, мама лежала в постели, что меня удивило и встревожило. Около нее стояла шестилетняя Валя, Таня спала в люльке. Даша сидела за столом и учила уроки. Обрадованная моим приходом, она, пока я раздевался, поспешила взять ухват и вытащить из печи чугунок с постными щами, налила их в миску, в другую положила нечищеную картошку, все это вместе с хлебом поставила на обеденный стол и предложила:

– Ешь. – Ее удивленный взгляд остановился на моем лице. – Чего у тебя под глазом-то?

– На сучок наткнулся, – отмахнулся я от неприятного разговора и подошел к маме, она вдруг заплакала и, вытирая слезы рукой, тихо, едва слышно сказала:

– Живой батька-то.

Я удивился этим словам. К чему они? Всего лишь две недели назад мы получили от отца письмо. Он был жив-здоров, его часть отвели с передовой на отдых. Но, оказывается, вчера принесли нам похоронную, в ней сообщалось о гибели отца в бою. Слух об этом сразу разнесся по деревне, и вечером в нашу избу плотно набились мужики и бабы, чтобы вспомнить отца добрым словом. А сегодня от него, оплаканного всей деревней, пришло письмо, в котором он сообщил, что его ранили, он долго лежал в снегу, едва не замерз, а сейчас лечится в госпитале. От переживаний мать и слегла.

Прочитав похоронную и письмо, я быстро поужинал и поспешил в правление, где застал дядю Федю с бригадиром Семеновым. Они сидели за столом и, захваченные спором, не обратили на меня никакого внимания. Лицо дяди Феди, давно не бритое, раскраснелось; стуча кулаком по столу, он наставительно внушал Семенову:

– Ты брось мне, некого послать! Лес счас первое дело. План-то какой, знаешь? А сколько выполнили? Некого послать – сам поезжай, женку свою с собой бери.

Семенов выругался, нельзя сказать, чтобы уж очень зло, скорее с какой-то равнодушной обреченностью, и, не проронив больше ни слова, даже не простившись, ушел, так сильно хлопнув дверью, что огонь в лампе подпрыгнул и глухо забренчали заиндевелые стекла в окнах. Семилинейная лампа горела вовсю, хорошо освещая сердитые, воспаленные глаза председателя. Он неприязненно взглянул на меня и, поняв, что я снова поведу разговор о корове, с оттенком плохо скрытого раздражения спросил:

– Тебе что? На лесозаготовки поедешь?

– Я учусь.

– Кто же от вашей семьи поедет? Матка?

– Ей нельзя, Тане-то всего год. Сами хорошо это знаете, а зачем-то говорите. От нашей семьи батька воюет. Или мало этого? Скажите, что решило правление по нашему заявлению.

– Ничего не решило. Не собирались.

– Когда же обсудят заявление? Вы же говорили...

Дядя Федя перебил меня и спросил, как будто бы для того, чтобы выиграть время и обдумать, как ответить на мои надоедливые приставания:

– А чего же матка сама не пришла?

– Заболела.

– Скоро ей рожать-то?

О беременности матери я ничего не стал говорить, хотя из ее разговоров с бабами знал, что роды должны быть месяца через полтора. Я решил, что праздные расспросы закончились, теперь председатель никуда не денется, будет говорить о деле:

– Мы уже пять месяцев без коровы.

– А кто виноват? Я, что ли? – дядя Федя все увертывался от разговора по существу, –

Подавайте в суд на пастуха.

– Какой толк подавать в суд?

Председатель и сам отлично знал, что обращаться в суд – канитель превеликая, что этим нашей семье не поможешь, молоко суд не дает и не продает. Он тут же сделал очередной поворот:

– Я же говорил, пусть сельсовет напишет бумагу, обяжет колхоз дать Синицыным корову.

– В сельсовете сказали, что колхоз сам может решить вопрос о корове. Посоветовали, если правление откажет, обратиться в райисполком.

– Советчиков много. А никто не хочет письменно распорядиться. За разбазаривание колхозного имущества по головке не погладят. Ты думаешь, так просто: вынь да положь корову. Это корова, а не бутылка самогонки.

– Мы просим не даром. Страховку сразу отдадим. А потом вычтете из нашего заработка. Другим же давали. Вот если бы вас взяли воевать и сдохла бы у вашей семьи корова. Как бы вы заговорили тогда? Как бы стали жить ваши дети?

– Так бы и жили. Бабы носят молоко маленькому ребенку?

– Носят. Но мы не побирушки. Сколько же к вам еще ходить? Скажите да или нет.

Что-то изменилось, надтреснуло в дяде Феде, и он с несвойственным ему сочувствием спросил:

– Ну, скажу нет, будешь доволен? Жаловаться, чай, будешь?

– Буду, – я пошел с отчаянной решительностью напролом. – Завтра в райисполком пойду. Не получится, напишу в Москву.

– Ученый стал. Писать научился. Послезавтра мы со счетоводом едем в район. Посоветуюсь там.

Вскоре нам дали телку, тощую-претощую, все ребра у нее можно было легко пересчитать. Молока она, по всему видно, будет давать не ахти сколько. Но мы радовались так, словно исполнились наши самые заветные желания.

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.