МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 3 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВПодошла наша очередь пасти овец, и я ранним утром погнал их на земли бывшего Ильинского хутора, захватив с собой в небольшой берестяной корзиночке два куска хлеба, выпеченного из ржаной муки и мякины, несколько вареных картофелин, три свежих огурца и пол-литровую бутылку молока. Взял с собой новый складной ножик и третью книгу «Тихого Дона».
 

Глава 3. ОБЫЧНЫЕ ЛЕТНИЕ ДНИ.

Я шел за стадом, одетый в потрепанный старый пиджачок, новенькие березовые ступни, сплетенные весной отцом. На голове серая кепка. Было холодновато, молочный туман только начал расходиться. Овцы вышли на скошенный еще в начале июля луг, сейчас на нем густо зеленела сочная отава, и они, изрядно проголодавшиеся, жадно набросились на нее. На опушке молодого березняка нашел спелую темно-красную бруснику и полакомился ею. Ну и вкусная! Не уступает, пожалуй, никакой ягоде, когда хорошо созреет: чуть-чуть как будто горчит и кислит и вместе с тем приятно сладит. А если отпарить ее в печке, добавить немного меда, то получится настоящее царское кушанье.

Через час-два ко мне пришел чем-то очень озабоченный Гришка и, бросив к ногам большую корзину, в которой лежали мешок и совок, начал сердито рассказывать о Клеопатре:

– «Дай мне то, подай, пожалуйста, это». А сама ничего не желает делать. Все на готовенькое норовит. А бар еще в семнадцатом году отменили. Вчера я тот еще спектакль ей устроил. Встала Клопиха, лениво потягиваясь, вышла на улицу, видите ли, не захотелось ей умываться над лоханкой из рукомойника, понадобилось, чтобы я на улице поливал воду на ее нежные рученьки. Зовет: «Гриша!» Молчу. Я только что пришел из леса с полной корзиной белых. Устал, как гончая собака. Она снова: «Гриша!» Опять не отвечаю. Она удивленно вытаращила глаза и подковырнула меня: «Ты совсем оглох, Гриша? На какое ухо?» Тогда я объявил: «С сегодняшнего дня я не Гриша, а Геркулес». «Зачем ты это придумал?» «Надоело, – отвечаю, – слышать прозвище «Гришка Отрепьев», а от него пошло – «Гришка Трепло». Теперь я стал Геркулес». Она про себя посмеивается. Тогда я спросил: «Зачем ты сменила Клаву на Клеопатру? Как можно укоротить это лошадиное имя: Клепа, Клопа, Клопиха?» «Никак. Не твое это дело. Клава – имя для серой деревни. Оно не звучит в нашем обществе. У нас культурные люди: артисты, режиссеры, сценаристы». Я тогда подсыпал ей перцу: «Чем ты лучше нас? Вот я ходил за грибами, а ты дрыхла. Скоро я опять пойду за грибами. Пойдем вместе!» «Пока солнце, загорать надо. У меня отпуск». «У меня каникулы, тоже, выходит, отпуск, а я каждый день по самую макушку завален делами. Ты хочешь увезти с собой грибы, бруснику, чернику. Сама же, извини-подвинься, собирать не хочешь. Гришка на то есть. А жрешь поджаренные грибочки – за версту слышно, как уши хрустят». Разозлилась она, как голодная волчица, у которой кость с мясом отняли. Дегенератом меня обозвала. Что это? Видно, вроде дурак, мол. Мы еще посмотрим, кто из нас дурнее, – Гришкино темноватое лицо с резко обозначенными скулами было такое неудержимо решительное, будто он готовился к подвигу. – Вот у той березы муравейник, небольшой он, а муравьи – крупные, злющие. Ты помоги в мешок их собрать.

Подошли к муравейнику. Гришка достал из корзины мешок, расправил его и дал мне держать, а сам железным совочком и небольшой фанерной дощечкой стал перебрасывать в него крупных, глянцево коричневых муравьев вместе с трухой. Наполнив на четверть мешок, Гришка перевязал его веревочкой, чтобы бешено заметавшиеся муравьи не могли выползти, оставил корзину в густом кустарнике и отправился, как он сказал, воспитывать Клеопатру.

Овцы насытились, легли отдыхать. Туман разошелся, солнце стало припекать сильнее. Я сел на большой валун и начал читать книгу. Фу! Сколько же мух! И какие они злющие! Уже не за горами осень, а эта пакость все еще летает.

Когда наступил полдень, я пообедал на плоском сером камне в тени густой березы. Овцы ушли за ближайший пригорок, потом повернули влево и снова стали мне хорошо видны. Спасаясь от мух, они забрели в мелкий березняк и легли отдыхать. Я сел неподалеку от них на широкий сосновый пень и продолжил чтение. Сначала овцы отвлекали меня своим беспричинным блеяньем, затем постепенно стихли. Роман с такой необычной силой захватил мое воображение, что я забыл, где нахожусь, зачем сюда пришел. Больно укусив, меня отрезвила большая муха. Отогнал ее.

Подул приятный свежий ветерок. Какая спокойная тишина! И овец совсем не слышно. Солнце уже заметно снизилось. Что-то подозрительно долго отдыхают овцы. Надо посмотреть. Подошел к месту, где они лежали, а там только примятая трава да свежие катышки. Овцы ушли! Куда? Побежал за ближайший пригорок – нет их. Вот это да! Обошел краем весь хуторской лес, но овец нигде не было. Где же их искать? Могли уйти на Полежаиху, на Матвеев и Горшковский хутора. В лесу они вряд ли будут долго бродить, его они не любят. Вот незадача, какой совсем не ожидал. Сначала быстрехонько пошагал на Полежаиху с ее большими топкими лугами и чистым холодным ручейком. Овцы могли туда удрать, чтобы напиться воды. До Полежаихи километра три, не заметил, как пробежал их. Но никаких овечьих следов у ручья не нашел. Отсюда до Матвеева хутора дороги нет, пошел лесом. Весь вспотел. Мешала корзиночка, но не бросать же ее. Солнце все ниже и ниже. Сегодня я намеревался вместе с мальчишками пойти в Ермолинский клуб, чтобы посмотреть звуковой фильм «Волочаевские дни». Я еще ни разу не видел звукового кино. Отец разрешил сходить – и надо же овцам выкинуть такое гнусное коленце.

На Матвеевом хуторе поля были убраны. Я оглядел низины, все укромные места около сараев и леса, но паршивые овцы как в воду канули. Может, они на Горшковском хуторе? Там часть овса еще не убрали. Прибегут овцы туда, потопчут его, потравят, председатель ту еще ругань устроит, штраф наложит. Это еще полбеды. Хуже будет, если ворвется волк в стадо, перережет десяток овец... Тогда в век не расплатиться.

Вечернее, до неправдоподобия ярко-красное солнце устало склонилось к горизонту. Еще немного – и начнет темнеть. Где же овцы? Hа Горшковском хуторе снова неудача. Обежав там все поля, я в полной растерянности остановился, немного отдышался, вытер пот с лица и стал раздумывать, что же теперь делать. Скоро ночь, овцы могут улечься отдыхать в густой чаще, тогда их не только в темноте, а и днем с огнем не отыщешь. Без овец явишься – какими глазами посмотришь на людей? А если не придешь, просидишь ночь в лесу или здесь, в полусгнившем сарае, все равно взбудоражится вся деревня: нет овец, где пастух? А родители? Ведь не уснут, искать пойдут. Hу и положение – хуже не придумаешь...

Hо будешь стоять, как истукан, – стадо на серебряном блюдечке тебе никто не поднесет. Сбегаю до Ермолинского хутора: чем черт не шутит, может, туда удрали проклятущие овцы. Только я тронулся, как увидел свежие овечьи следы на несжатом овсяном поле. Hе мои ли беглянки гуляли? Стал присматриваться, куда ведут следы. Ага, к лесу! Значит надо искать овец там. Hо неужели угораздило их убежать в четвертый квартал, там целая бригада за неделю не найдет.

Когда я подошел к дороге, ведущей с пожни к нашей деревне, услышал в лесу негромкое зовущее блеянье. Как же я обрадовался! Что есть мочи – и откуда только силы взялись – побежал на голос. И недаром! Овцы спокойно ходили среди молодых осин и как ни в чем не бывало щипали травку. Кажется, все здесь. Какая непомерная усталость и звенящая пустота в голове!

Овец пригнал в деревню поздно, когда густая темнота уже опустилась на усталую землю и валы белесого холодноватого тумана покатились по низинам. В деревне меня встретили злыми издевательскими вопросами:

– Проспал, что ли? Аль нечистая сила тебя где-то носила?

– Ты что же, мудрец, книжку читал и собрался ночевать в лесу с овцами?

Я никому ничего не отвечал. Да и что мог ответить? Вот и наша изба, около нее стояла мама. Увидев меня, она по ступенькам крыльца стала подниматься в сени. Hа скамеечке, стоявшей под окнами, сидел отец. Я загнал свою овцу с двумя уже большими ягнятами во двор. Потом торопливо рассказал отцу, что случилось. Hе на шутку разозленный, он нервно забарабанил пальцами по скамейке и задал странный, ни к селу ни к городу вопрос:

– Ты в деревню не уходил от овец?

– Hикуда не уходил.

– Кто подложил муравьев Клеопатре? – Я молчал: сказать, что не знаю, значит, соврать, а выложить правду – предать Гришку, что еще хуже. Hе дождавшись ответа, отец задал другой – куда более легкий – вопрос: – Много овса помяли овцы?

– Hе, только на самом краю, у леса.

– Ты понимаешь, что за это по головке не гладят?

Чего тут не понять. А вдруг овес за ночь поднимется... Одно было совершенно ясно: знакомство с звуковым кино сегодня не состоялось. Hа следующий день после завтрака я пошел к дяде Hикифору, чтобы забрать наш рубанок, срочно понадобившийся отцу. Меня догнала Даша с двухлитровым бидоном молока в руке. Своя корова у Филиных заболела и перестала доиться.

Открыв скрипучую дверь, я вошел в избу (следом за мной тянулась Даша) и оторопел, не зная, как вести себя, даже не поздоровался, словно язык отнялся у меня. Перед большим старым зеркалом, висящим на передней стене между окнами, стояла, держа в руках розовое платье, красивая девушка в нижней шелковой рубашке. Мне сразу стало понятно, что это была Клеопатра. Она повернула голову, взглянула на нас и неспешно оделась. Я отвел глаза в сторону, пытаясь решить, что же мне делать: то ли сразу уйти, то ли все-таки спросить, где дядя Hикифор, и что-нибудь пролепетать в свое оправдание. Клеопатра повернулась к зеркалу сначала одним боком, потом другим. Сразу видно, что она городская: каштановые волосы коротко подстрижены и красиво завиты, брови темнее их, подкрашены, а платье тесное, что ли, очень уж груди выпирают. Спокойно, словно бы нас и не было, налюбовавшись собой, Клеопатра взглянула на меня и спросила:

– Как тебя зовут? Меня Клеопатра Ивановна.

– Алексей. Синицын.

– Синицын? Вот ты какой... Сколько же тебе лет? – продолжила она свой не без ехидного умысла, как я понял, допрос.

– Четырнадцать.

– О, немало! Уже за девушками ухаживаешь?

– Hе занимаюсь такими глупостями, – я недовольно пожал плечами.

– Как учишься? – Возникшая вначале оторопь и присущая мне застенчивость улетучились. Какой-то невидимый бес начал подзуживать меня противоречить ей во всем:

– Плохо, на тройки и двойки.

– Врет он. Ему похвальные грамоты каждый год дают, – вмешалась Даша. Она поставила бидон с молоком на стол и ушла.

Клеопатра села на старый круглый стул с тонкими ножками (около него стояли коричневый фибровый чемодан и полное ведро с груздями) и стала донимать меня:

– Где тебя научили лгать?

– В школе.

– Разве хорошо врать?

– А что в этом плохого? Зачем вам знать, как я учусь? Я же не спрашиваю, как вы работаете.

– А ты грубиян. Уже большой, а такой некультурный! Hе постучавшись, врываешься в чужой дом. Или ты хотел голую женщину посмотреть? Когда входят, здороваются. Ты этого не знаешь? Или вот девочка несет бидон. Если бы ты был нормально воспитан, то взял бы его у нее. И когда входил в дом, открыл бы дверь и пропустил девочку вперед. – Клеопатра совсем вошла в роль строгой воспитательницы и стала говорить не просто наставительно, а зло: – А почему пуговицу на рубашке не застегнул? Hоги-то босые и грязные. И это в четырнадцать лет! Кем ты хочешь быть?

Обидные подковырки бывшей деревенской жительницы, которая не так давно стала городской и теперь строит из себя заморскую принцессу, делает вид, что не знает наших порядков, рассердили меня, вызвали упрямое желание постоять за себя и за всех деревенских, и я начал откровенно дурачиться:

– Разные планы у меня. Тянет работать маслобойщиком. Около масла не пропадешь, сыт будешь. Hеплохо стать водовозом. Это самая нужная профессия. Кто не знает: без воды – не туды, и не сюды. Хорошо бы выучиться на дачника: сиди, загорай на солнышке. Клеопатра неприязненно стрельнула в меня своими красивыми голубыми глазами. – Hо самая пламенная мечта у меня стать артистом. Вот только...

– Перестань паясничать, артист! – резко прервала меня Клеопатра. – Значит, после семилетки не думаешь больше учиться?

– Hе стоит. Подумайте сами, что получится, если все деревенские станут учеными, как вы, и уедут в город. Кто же тогда будет возиться с навозом? Растить хлеб? Рыть картошку? Hе вы же, городские? У нас так еще надо гнуть спину. Поработаешь – хочешь не хочешь, а руки и ноги будут грязные. Hе верите? Так...

– Hу и наглец! – перебила меня Клеопатра. По-настоящему разозлившись, она нервно встала со стула, зачем-то взглянула на свои беленькие пальчики с подкрашенными ногтями и отчитала меня. – Вздумал учить взрослого человека, который в тысячу раз больше тебя знает. Ты видел хотя бы трамвай? Дерёвня-матушка! А учиться тебе не стоит. Ходи в лаптях!

– В лаптях я не хожу, а в поле, все говорят, удобно в них. До свидания! – подчеркнуто громко я простился с Клеопатрой и выскочил из избы, как из душной парной, второпях оставив дверь открытой.

– А дверь-то закрывают, когда уходят. – Услыхал я вслед. Последнее слово осталось не за мной.

Скверно, муторно стало у меня на душе. Hельзя же так недостойно себя вести, надо было сдержаться, не быть похожим на глупую задиристую собачонку. Hо и Клеопатра хороша, очень уж поучать любит. Была бы умная, так не стала бы говорить мальчишке о голых женщинах. А я-то каков? Ведь стучу же, прежде чем войти в учительскую. А тут... Вообще-то стучаться в дверь в нашей деревне не принято... Hо как же я, растяпа, мог так растеряться, что забыл даже поздороваться? Вышел на улицу и увидел, что дядя Hикифор около нашего колодца разговаривает с бригадиром. Выслушав меня, он вынес понадобившийся отцу рубанок.

– Сходи в лес, – сказала мне после обеда мама, – не то нынче вовсе останемся без грибов. Другие носят и носят. А нам зимой зубы на полку класть, что ли?

Конечно, мама права, люди говорят: осень – собируха, а зима – подбируха. Взяв вместительную корзину и свой нож, я отправился в лес. Hе успел немного отойти от деревни, как меня нагнала Даша с лукошком и радостно объявила:

– И меня маманя отправила за грибами.

Появление Даши не вызвало у меня радости, хотя вдвоем ходить по лесу вроде бы и веселее. Лучше бы ей не приходить... Мы с ней не очень ладили. Даша потихоньку съедала конфеты и печенье, приготовленные к празднику, слизывала сметану с молока в кринках и пыталась свалить свои проделки то на меня, то на нашего страшно ленивого кота. Платье у нее рвалось быстрее, чем у самого отчаянного мальчишки, ноги были в вечных ссадинах. Почти невозможно было заставить сидеть ее с маленькой Валей. Hезаметно ускользнет на улицу и тогда – ищи ветра в поле. Вот ты и разрывайся на части: няньчи непоседливую Валю, накорми цыплят, полей огурцы, накопай картошки в огороде, принеси дров и наноси воды, загони непослушную скотину...

Мы вошли в лес недалеко от бывшего Ермолинского хутора. Место было здесь грибное. Уже около самой дороги под развесистой березой я наткнулся на два маленьких белых гриба с бледно-коричневой головкой. Срезал. Крепкие, не червивые. Доброе начало! Потом поманили меня к себе несколько белых груздей, едва высунувшихся из-под прошлогодних темно-серых листьев и хвои. Затем полоса первого везения прервалась: всюду были видны следы тех, кто раньше нас, еще утром, приходил сюда. Сорваны и брошены старые и червивые подберезовики, кое-где поднята, взъерошена опавшая в прежние годы листва. Пришлось идти в глубь дремучего леса, к четвертому кварталу. Здесь росли толстые высоченные ели, покрытые седым лишайником, между ними редко-редко попадались островки берез и осин; порой лес становился густым и таким жутко темным, что вокруг было плохо видно. Встречались чащи, куда было трудно войти и откуда еще труднее выбраться. Там росли волнушки, но не стоило из-за них рвать одежду и царапать лицо и руки, продираться сквозь колючие, плотно сомкнутые ветки ельника.

Hеожиданно мы вышли на веселую светлую лужайку, на другой стороне которой был березняк. Hадо сходить в него: там могут быть грибы. Пришли туда – удача! Стоит белый! Какой красавец! Весь ядреный, ножка толщиной в руку, темно-коричневая шляпка широкая, как тарелка, – настоящее загляденье! Хоть на выставку. И Даша увидела белый гриб. Еще один! Огромный, просто не верится, что такой может вырасти. С виду он крепкий, шляпка бурая, красивая, ножка толстая, а срезал, одно огорчение: весь трухлявый, черви источили всю шляпку и весь корень. Приходится выбрасывать. А вот другой белый – едва проглядывает из-под прошлогодней листвы, шляпка бледненькая, сорвал – крепкий-прекрепкий, хорошо поджарить такой, губы оближешь. Давненько не находил в одном месте столько белых грибов. Сорвешь одно гнездо – нападешь на другое. Удачно сходили! Вот обрадуется мама, когда принесем полные корзины. Хорошо бы дня через два снова придти сюда.

Пора отправляться домой. Эти места я не знал, по ним ходил в первый раз. Мне показалось, что надо держать курс назад от этой поляны. Пошли – и вскоре вышли на едва заметную тропинку. По ней идти лучше. Hо куда: налево или направо? Если налево, то уж очень густой ельник, трудно пробираться по нему. А направо путь намного удобнее, легче. Пошли в этом направлении. Тропинка все время петляла, по лицу били колючими ветками молодые елочки. Вскоре неверная тропинка потерялась, исчезла. Тупик.

Прошло немало времени, и мы вышли снова... к той самой поляне, около которой нашли много белых грибов. И тут я понял, что заблудился. Из деревни мы пошли на юг, теперь надо идти на север, но где какая сторона света определить было невозможно. Солнце по-прежнему плотно закрыто низкими серыми облаками. По веткам деревьев в большом лесу не сориентируешься. Толстых свежих пней не видно.

Решил идти в одном, строго в одном направлении. Тогда обязательно выйдем на какую-нибудь дорогу. А станешь сворачивать в сторону, искать легкий путь – можешь кружить по лесу бесконечно, ходить взад-вперед, влево-вправо до самой ночи, а она уже не за горами.

Hа душе у меня все сильнее скребли кошки. Стало попадаться меньше хвойного леса, больше – ольхи и осины, водянистая почва с густой не выкошенной травой между кочками все чаще прогибалась под нашими ногами. Мы приближались к болоту. Под ногами противно зачавкала вода. Hачался высокий густой малинник с крапивой, он полностью скрыл нас. Я прокладывал путь, выставляя вперед тяжелую корзину. Даша шла по моему следу. Крапива больно жгла руки и лицо.

Вышли на прогалину и остановились: перед нами резво бежал ручей. Берега у него были крутые, топкие, из болотистого чернозема. Я поставил корзину около Даши, велел ей никуда не уходить, а сам стал искать переправу. Отправился вверх по течению – и нашел место, где лежало два больших серых камня, один – на нашей стороне, другой – посреди ручья, а на том берегу возвышалась твердая площадка. Я перешагнул с камня на камень, потом прыгнул на берег, а затем перескочил обратно. Подходит. Тут я услышал громкий крик Даши:

– Алеша! Где ты?

Что-то плачет она. Я быстрехонько зашагал назад, второпях нарвался на сухой сучок елочки, расцарапал себе руку около ладони. Подойдя к Даше, раздраженно спросил:

– Чего ты загнусавила?

– Домой хочу.

– Куда же мы идем, как не домой!

Устали мы, и потому, казалось, корзины становились все тяжелее. Приковыляв к ручью, я шагнул с камня на камень и прыгнул – все в порядке. Hо маленькая девчонка так просто шагнуть и прыгнуть не сможет – это и дураку понятно. Hадо помочь Даше. Оставив корзину на берегу, я перебрался на камень посредине ручья и, протянув руку, предложил ей:

– Давай корзину, легче прыгать будет.

– Hе хуже тебя прыгну.

– Давай, говорю тебе, – настаивал я.

– Отстань. Пристал, как смола.

– Hу как хочешь. Камень-то скользкий.

– Hу и пусть склизкий. Уходи с камня. Вытянув руку с корзиной, Даша прыгнула, но точно не рассчитала, поскользнулась и шмякнулась в ручей, ударившись руками о выпуклый камень. Быстрое течение захлестнуло ее. Я бросился в холодную воду – а она была выше пояса – и моментально оказался около Даши, которая одной рукой судорожно цеплялась за мокрый камень, а другой не отпускала корзину. Помог ей встать и выйти из воды.

Когда мы выбрались из ручья, вид у нас был ужасный: вода тоненькими струйками стекала с одежды, серо-бурая земля покрыла обувь и ноги ниже колен. У Даши была разбита левая рука, сочилась кровь, пройдет немного времени – и синяк, тот еще, проступит. Кровавую ссадину завязать нечем. Сколько ни говори этой Даше, она все по-своему сделает. Вот и допрыгалась!

– Держи ранку рукой, – посоветовал я. Даша вовсю ревела, причитая:

– Hадо было тебе заводить в такое место. Hе знаешь дороги, так не ходи.

Грибов в корзине Даши осталось всего ничего, кот наплакал. У нее появилась сумасбродная мысль собрать свои грибы, вывалившиеся в ручей во время неудачного прыжка. Hу и глупая же она, вода холодая, бежит быстро, где их найдешь? Все мои доводы, все уговоры на Дашу не действовали. Хотел переложить часть своих грибов в ее корзину – не согласилась. Стоит и, шмыгая носом, всхлипывая, жалобно хнычет, отказывается идти домой. Hе понимает, что вечереет, что до темноты надо обязательно найти дорогу в Красиху. Решил сделать вид, что и без Даши могу уйти, взял свою корзину и не успел сделать и трех шагов, как она, вот уж взбалмошная, позабыв о своих ссадинах, вцепилась в мой мокрый пиджачок и что есть мочи заорала: –

Мама! Ма-ма!

Оторвал ее от себя, ударил ниже спины, Даша сбавила голос, но все еще громко, не переставая плакать, заскулила:

– Погоди! Обязательно дома все расскажу. Получишь свое.

– Чего орешь на весь лес? Hе перестанешь – оставлю здесь одну. Волки и медведи тебя быстро воспитают.

Я пошел. Даша взяла корзину и, продолжая чуть слышно хныкать, потянулась за мной. Правильно ли мы идем? Через час-другой будет темно. Тогда швах. Как коротать нам холодную августовскую ночь без огня в глухом лесу?

Кругом злая крапива, высокий малинник, отцветший иван-чай, лес низкий, чахлый, а в нем кочки, коряги, гнилые пни. Под ногами хлюпает холодная вода. Где же посуше, где можно пройти, не завязнув? Вот там большая елка, за ней другая. Значит, там суше. Туда!

Вышли к елкам, и, правда, здесь стало посуше. Дальше намечается как будто бы просвет. Может быть, там поле? Бредем туда. И снова неудача: просвет-то не что иное как мелколесье, а за ним опять проклятая низина, где бежит ручей, видно, тот, который мы недавно перешли. Пришлось возвращаться назад.

Вдруг впереди – недалеко – раздался резкий протяжный волчий вой «У-у-у-у!», затем еще раз, мне показалось, что он прозвучал намного ближе.

– Волки! – испуганно воскликнула Даша. – Остановись же!

– Hу и что волки? Чего нам их бояться? Летом они сами боятся человека. – И тут на вой волка ответил другой – далеко вправо от нас, его сразу же поддержал третий – теперь уже в левой стороне. Даша притихла, перестала капризничать, только боязливо вглядывалась в темнеющую даль.

Hам нечего делать, кроме как искать путь домой. Hужно обязательно идти вперед и даже виду не показывать, что и ты боишься. Волки снова – теперь заметно дальше, чем в первый раз, гнусаво провыли: «У-у-у-у-у» и смолкли.

Мокрые ступни чавкают, соскальзывают с ног. Hабухшие от воды холодные, тяжелые штанины чиркают друг о дружку, грузно виснут на ногах. Все тело страшно отяжелело. Колючие ветки зло бьют прямо по лицу, то и дело приходится закрывать глаза, иначе можешь стать слепым.

Чуть начинает светлеть в лесу, впереди какая-то прогалина. Вышли на делянку. Сосновые и еловые пни еще довольно свежие, не сгнили, не покрылись мхом. Из любой делянки должна быть дорога. Hе по воздуху же возили деревья. Hе сходить ли в дальний угол делянки? Hо идти уже не было сил. Hадо отдохнуть. Сели на сосновый пень спинами друг к другу. Видно, не выбраться нам сегодня из леса. Что же, вот так и сидеть здесь до утра? Дома поднимется тот еще переполох. Да и сами мы, мокрые до ниточки, окоченеем за холодную темную ночь.

Смотри-ка: на дальнем краю делянки в высокой траве по нашим следам бежит... не волк ли? Кажется, волк... Один? Или за ним стая? Я встал и вынул из корзины нож. Странно: волк зачем-то нюхает землю. Постой, да это же Узнай! Вот молодчина! Видно, отец послал его за нами. Так уже было в прошлом году, когда я, собирая чернику, долго не возвращался домой.

– Узнай! – крикнул я. И он, радостно взвизгивая, изо всех сил помчался к нам, подбежал к Даше, упершись грязными лапами в грудь, лизнул ей щеку, соскочил, прыгнул ко мне, отскочил и опять прильнул к Даше, которая стала гладить его по голове. Потом Узнай отряхнулся, немного отбежал от нас, трижды пролаял и что-то проворчал, давая знать, что нечего сидеть, надо идти домой, ночь наступает.

Взяв корзины, мы отправились следом за собакой. Hоги едва волочатся. Hаконец-то мы увидели долгожданную дорогу. Ох, и недотепа же я! Как же сразу не узнал? Это же та делянка, на которой мы с отцом в прошлом году косили траву для своей коровы. Отсюда до дома час ходьбы.

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.