МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 2 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВНикак не пойму, почему именно этим летом, когда мне стукнуло четырнадцать лет, моя жизнь болезненно осложнилась. Чем больше думаю об этом, тем больше запутываюсь в своих мыслях, получается, как в пословице: дальше в лес – больше дров. Да и как тут не запутаться! Родился я, оказывается, до нелепости случайно. Не умри моя бабушка от непонятной скоротечной болезни – не появился бы я на белый свет. Ну, хорошо, появился, так появился, тут уж ничего не поделаешь, дышу, ем, хожу, сплю, учусь, работаю, радуюсь, злюсь, расту, набираюсь сил, а кому это нужно? Зачем я живу? Вопрос-то как будто пустяковый, а поди-ка ответь на него, да так, чтобы стало ясно: ты, Алеша Синицын, родился в 1925 году в глухой лесной деревушке Красихе для того, чтобы... А вот для чего?
 

Глава 2. МЕНЯ ВОСПИТЫВАЮТ.

В конце концов мое внимание уцепилось за вычитанную в книжке фразу: «Человек рожден для счастья...» Вот она, цель в жизни, – быть счастливым. Так-то оно, так. Но ведь каждый по-своему понимает счастье. Один будет рад, если прославится добрыми делами, для другого самое главное в жизни разбогатеть, а для нашего пастуха Кири – нахлестаться вдрызг самогонки. А каким счастливым почувствовал бы себя мой ровесник Петя, если бы он вдруг стал видеть и слышать! Вот бы у кого была превеликая радость! Так кто же может ясно сказать, что такое это счастье, которого ищут все люди? Откуда оно появляется, куда несет на своих невидимых крыльях человека?

Меня же в этом году миновало это самое счастье. Не могу понять, почему вконец разладились наши отношения с отцом. Никак не думал, не гадал, что он может быть таким несправедливым, жестоким и злопамятным. Нет, не буду говорить, что я ни в чем не виноват, были у меня кое-какие грешки, но за них, пожалуй, следует больше спросить с шебутного Гришки Филина, высокого, с черными волосами и густыми черными бровями мальчишки, моего одногодка. Занятный выдумщик, заводила, озорник из озорников, он не мог жить без приключений.

Лет шесть назад он предложил мне варить яйца потихоньку от родителей. А почему бы и не попробовать? Сказано – сделано. В густой высокой крапиве около нашего хлева было куриное гнездо. Осторожно раздвигая стебли, я осторожно пробрался к нему, взял свеженькое, еще теплое белое яйцо. Стал выбираться назад – ярко зеленая крапива, словно огнем, ожгла мое лицо. Как больно... Чуть яичко не уронил. Из клети взял серо-коричневую кринку, налил в нее воды. У нашего старого сарая, покрытого почерневшей соломой, меня поджидал Гришка, державший в руках спички и яйцо.

В полукилометре от нашей деревни рос молодой хвойный лес, в нем мы нашли отличное место – покрытую густой травой укромную лужайку, окруженную зелеными пышными сосенками. Натаскав сухих сучьев, мы обложили ими кринку, в которой лежали два яйца, затем Гришка поджег желтую хвою. Она вспыхнула, пламя, как живое, побежало вокруг кринки. Хвоя потрескивала, густой дым поднимался высоко вверх, мы подбрасывали все новые сучья, вскоре вода в кринке радостно забулькала. Яйца сварились не совсем удачно: лопнули, часть белка осела на скорлупе. К тому же мы оплошали, не захватили с собой хлеба и соли. Но все равно яйца, только что сваренные, еще горячие, были очень вкусные.

Через день наш пир был куда лучше: мы взяли по кусочку хлеба и соль. Конечно, дома мы ничего не говорили об этом, понимая, что родители не будут в восторге от нашей проделки. Я внутренне сжался, когда вечером мама вовсю ругала ни в чем не повинную серую курицу, которая вдруг перестала нестись.

В воскресенье Гришка предложил покрасить яйца, как это делают взрослые на пасху. Что можно было возразить? Даже дураку понятно, что крашеные яйца намного вкуснее. В нашем столе я нашел синьку, немного отсыпал в клочок пожелтевшей газеты и принес в лес вместе с яйцом и хлебом. Теперь пир был еще великолепнее: мы неторопливо, растягивая удовольствие, наслаждались приготовленной самими вкусной едой, кругом стояли стройные сосенки, заботливо скрывающие нас и от жаркого солнца и от людей. Взрослые, сами того не понимая, частенько портят нам жизнь. Вмешиваются в наши интересные игры, когда их никто не просит. Без них так хорошо сидеть в летнем лесу. Как тихо здесь! Вот только сейчас высоко в небе подал писклявый голос ястреб: «Пий, пий, пий».

Осталось совсем немного подождать, чтобы полностью погасли лениво тлеющие маленькие головешки. Вдруг послышались чьи-то торопливые шаги. Кому это понадобилось пробираться сюда сквозь густую чащу? Тут никто ничего не забыл. Как только я заметил серые портянки, новые желтоватые лапти, черный низ юбки, так сразу понял, что к нам, раздвигая в стороны колкие ветви сосенок, шла мама. Увидев ее, Гришка молча сиганул между сосенками – и поминай, как звали. Я же испуганно вскочил, понимая, что наша проделка не красит меня, заслуживает осуждения.

Мама осмотрела разбросанные кусочки яичной скорлупы, кринку, изрядно почерневшую снаружи, потом взяла ее в руки и стала рассуждать сама с собой. В ее голосе чувствовались досада и недовольство и вместе с тем откровенное удивление и даже оттенок восхищения:

– Ишь, чего надумали. Нечего и говорить, молодцы! Даже красить яйца додумались! А я-то все не могла понять, почему это который день дымок тянется в нашей ухоже. А если бы лес запалили? Пошли домой! Батька задаст тебе.

От матери мне попадало частенько – за дело и без дела, – но обычно это были безобидные и безболезненные шлепки. Намного хуже я переносил ее крик, казавшийся мне бестолковым и вовсе ненужным. Он вызывал смутное раздражение и недоумение: чего она орет-то, сказала бы нормальным голосом – и стало бы ясно, что надо сделать, в чем я провинился. Сегодня мама в общем спокойно восприняла нашу хитроумную проделку и даже не побила меня. Отец, узнав о нашем тайном пиршестве в лесу, окинул меня своим тяжеловатым взглядом и сказал, как отрезал:

– Ты же знаешь: воровать – стыдно.

– Я не воровал, я взял.

– Когда берут без спросу, потихоньку, чтобы не знали другие – это и есть самое настоящее воровство. Я тебе говорил: воры – самые плохие люди на свете. За воровство в тюрьму сажают, а было время – руки отрубали.

Эти слова до сих пор жгут мою память. А недавно отец яростно отчитал меня за прошлогодний случай с несчастной рыбой.

В Красихе семилетки нет, в школу ходим в Лощемлю, что в восьми километрах от нашей деревни. Прошлой осенью мы, шестеро мальчишек, шли после занятий домой через Ермолино, и тетя Ириша, моя крестная, дала мне отнести родителям корзиночку со свежей рыбой. На самом краю деревни внимание Гришки привлек небольшой, но довольно богатый сад. Уж очень зазывающе смотрели оттуда крупные краснощекие яблоки, нахально, прямо-таки бессовестно поддразнивали давно точившего на них зубы Гришку. И не только дразнили, а просто-напросто нагло издевались, поворачиваясь к нему самыми румяными боками. Терпение Гришки в конце концов лопнуло...

Он не стал уговаривать меня участвовать в набеге на сад, давно зная, что я не поддерживаю таких затей. Но чтобы от моего присутствия была хоть капля пользы, чтобы с паршивой овцы взять хоть шерсти клок, мне поручили караулить сложенные в кучу недалеко от сада ботинки и портфели. Мальчишки, пригибаясь к земле, гуськом подкрались к изгороди, раздвинули сухой частокол в ней, один за другим пролезли в сад и начали трясти самую красивую яблоню. Но только спелые яблоки глухо застучали о землю, подпрыгивая кверху, точно с неба свалилась бойкая молодая женщина в желтой кофте. Она истошно заорала и, вооружившись палкой, не просто прогнала, как не раз бывало в других садах, а стала с необычной настойчивостью преследовать нашу компанию. Мальчишки подбежали ко мне. Раздумывать было некогда, мы похватали портфели и ботинки и стремглав понеслись по песчаной пашне.

Когда я оглянулся, то увидел, что желтая кофта махала корзинкой с рыбой и громко кричала, но что – не смог понять: в лицо ей бил резкий ветер. Может быть, она хотела возвратить рыбу владельцу и заодно здорово надрать в назидание ему уши, а возможно, просто выражала свой восторг по поводу полной победы над трусливым врагом. Идти за корзиночкой, впопыхах забытой мною, я побоялся. Наверное, можно было назвать нелепостью то, что тогда случилось: только один я не залез в сад и словно бы за это был наказан. Ехидина Гришка наставительно подковырнул меня:

– Тебе хороший урок: не надо отрываться от коллектива.

Спустя почти год эта несчастная рыбешка чувствительно напомнила о себе. В августе, в Спас, тетя Ириша пришла к нам в гости, поделилась разными новостями и, когда уходила, попросила вернуть ей корзиночку, ту самую, которая осталась в качестве победного трофея у женщины в желтой кофте. Удивленные родители сначала ничего не поняли: о какой это корзиночке и о какой рыбе шла речь. Проклиная в душе и Гришку и самого себя, я рассказал, как все нескладно получилось.

– Неужто ты и взрослым будешь воровать? – раздраженно спросил меня отец.

– Я не ворую. Все мальчишки полезли в сад, а я – нет.

– Если не воровал, то зачем же удирал от бабы, как нашкодивший кот? И почему сразу не сказал нам об этом? Рассчитывал, что все будет шито-крыто? Я лучше о тебе думал. – И он с неприкрытым презрением заключил: – А ты, выходит, трус!

На второй день праздника мне снова огорчительно не повезло. После обеда я вместе с мальчишками отправился к бывшей часовне, ставшей теперь магазином. И там началась незамысловатая игра в биту на деньги. До недавнего времени я был всего лишь сторонним наблюдателем. После поездки в Максатиху, когда отец, продав ведро свежего меда, дал мне 30 копеек, у меня исподволь стало зреть желание попробовать сыграть. Чем я хуже других? Неплохо бы обыграть хвастуна Гришку. И тут, как на грех, на подоконнике у деда я увидел большой медный – старый, еще от николаевских времен – пятак и, смущаясь оттого, что приходится выступать в постыдной роли побирушки, попросил отдать его мне.

– Бери, если понадобился, – равнодушно отозвался дед.

Это была битка что надо. Грешно не использовать ее в деле. Сначала я не выигрывал, но и не проигрывал, оставался, как говорили, при своих. Но в последние три недели дела пошли куда удачнее. У меня собралось около пяти рублей. Никогда таких денег не было в моем кармане. Все бы ничего, но какое же это удовольствие от игры, если приходится скрывать ее от родителей. Меня все сильнее точила тревожная мысль, что недозволенная игра засасывает нас, как смрадная трясина. Надо взять себя в руки, суметь наступить на горло своим желаниям, положить ей конец! Сегодня, после вчерашней головомойки от отца, я решил навсегда прекратить игру. Когда мальчишки поставили деньги на кон, я громко заявил:

– Не играю.

Хитро прищурив черные влажные глаза, встревоженный моим решением Гришка неотразимо ударил по моему самолюбию:

– Выиграл – да и в кусты? Боишься проиграть? Ну и жадный жмот!

– Не боюсь. Я решил вообще больше никогда не играть.

– Сначала из кожи лез, чтобы выиграть. А теперь... Знаешь, я тоже не буду играть. А сегодня давай сыграем – и конец. Проиграем или выиграем – никто тогда не скажет, что мы потихоньку смылись.

Гришка с деланно простодушным любопытством уставился на меня. Ну и ловкач! Врет же, как сивый мерин, что прекратит играть. Но скажи ему сейчас об этом – он, как хороший артист, разыграет из себя вконец обиженного человека, станет клясться и божиться, что сказал чистую правду. А ведь у меня безвыходное положение. Мне ничего не остается, как поставить пятак на кон.

Пришла моя очередь бросать битку. Я приготовился, взвесив в руке царский пятак, и послал его так удачно, что задел им деньги на кону. И в этот момент увидел подошедшего к нам из-за часовни своего отца. Что-то сжалось у меня внутри и похолодело – и не столько от страха, сколько от унизительного чувства стыда. Опять замарался в грязи сразу после вчерашнего дня, когда не мог сказать в свое оправдание ни бе ни ме. Щеки мои загорелись. Я беспомощно стоял, не зная, что делать.

– Пошли домой, – распорядился отец. Оставив свой пятак и биту на кону, я понуро поплелся за отцом. Да, снова постыдно влип, как швед под Полтавой! Хуже некуда, не повезет, так не повезет.

В деревне молодежь собралась со всей округи. Около прогона стояли кругом незнакомые ребята в черных праздничных костюмах, до блеска начищенных штиблетах и сапогах. В кругу задорно наяривал молодой гармонист, двое парней – оба с железными тростями – с лихой отчаянностью плясали, поднимая легкую пыль, и с вызовом пели задиристые частушки о ловкости и храбрости, о финском ноже и об умении драться, о том, что им все трын-трава: и «милиция знакома, а тюрьма – родимый дом».

В правлении колхоза окна были открыты, играл патефон, оттуда лилась хорошо знакомая песня:

Я такой другой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Отец почти спокойно, не повышая голоса, спросил меня, на какие деньги я начал играть в первый раз. Получив ответ, он продолжил допрос:

– Сколько у тебя сейчас денег?

– Четыре рубля девяносто копеек.

– Ты же знаешь, что играть на деньги нельзя. Деньги зарабатывают потом и мозолями. А ты прикарманил чужой труд. Деньги истрать, на что хочешь. Чтоб и духу их не было у тебя.

На следующий день я купил в магазине дешевенький складной нож, а на оставшиеся деньги – печенье, которым угостил мать, когда мы встретились около пруда по пути домой. Увидев тетю Катю, мать Гришки, она, счастливо улыбаясь, объявила:

– Сынок-то у меня какой молодец! На свои деньги купил печенье и матку угостил!

Тетя Катя, не отозвавшись на слова матери, поспешила перевести разговор на свою племянницу Клаву, которая, как я слышал от баб, родилась и жила до одиннадцати лет в Ермолине, а потом, когда началась коллективизация, уехала в Ленинград вместе с родителями, испугавшимися, что их могут раскулачить.

– У меня счас гостья изо всех гостей, – стала рассказывать тетя Катя. – Не больно много и жила в Питере, а теперь на нас вовсе не похожа. И все потому, что из каждой ейной дырки культура так и прет, как пар от горячих каменьев в байне, когда плеснешь водой. Была Клава, а еще проще сказать. – Клавка, а стала, подумай только, Клеопатра. Сроду у нас таких имен не бывало. А брови-то у нее, как у куклы, подведены, ногти тоже накрасивши. Работает важной птицей, кино ставит вместе с артистами и прижимсерами – зараз не запомнишь и не выговоришь слово-то. А ты чего хмыкаешь и лыбишься? – обратилась тетя Катя ко мне и, не дождавшись ответа, продолжила:

– Не нравится ей в деревне. И никак не угодишь ей. Подашь ей ложку, вилку, она взглянет, губки бантиком, и скажет: «Грязные. Гиену не соблюдаете». А как ее соблюдать, коли с самой рани до темени в поле. И детей-то, говорит, мы вовсе не воспитываем. Бедному Гришке проходу от ней нет, а он, сама знаешь, какой, с норовом, ему слово, а он десять в ответ. Себя не больно-то в обиду дает, ее же и высмеивает. Она сказала ему даве, что ты во время обеда чавкаешь, как поросенок, а он нарочно еще громче стал чавкать. Клеопатра ложку бросила, мы тут давай Гришку ругать. Он недовольно фыркнул, встал и ушел. И говорим мы не так, как нужно, некультурно. Скажешь «был выпимши», а она – «нет такого слова», услышала «возьми утирку», зараз поправила – «надо полотенце». Зову ее: «Пойдем в байну». Опять не так сказала, надо в «баню». Вчерась я возьми и скажи ей: «Ой, Клеопатра, ты такая стала культурная, что мы теперя друг дружку и понимать перестали. От тебя культурой так пахнет, как от козла вонючего. Я думаю, на всем белом свете нет культурнее тебя». «Что вы, – засмеявшись, не согласилась она, – вот у нас есть артистка, – назвала она ее, да памяти-то у меня нету, забыла, – еще культурнее, чем я. Она так красиво курит, дым колечками, нога на ногу, голова приподнята – настоящее загляденье. Вот бы мне так научиться». «Что ты, что ты, – замахала я рукой. – Меня тошнит, когда от мужика, как из помойной ямы, несется табачная вонь. А чтобы девка курила... Да тебя никакой путный парень и замуж не возьмет. Будь моя власть, я бы всех девок с цыгарками в сумасшедший дом отправила». А сама про себя думаю: «Ежели бы меня, грешную, заставили жить с такими культурными людьми, то я, чай, не смогла бы, через неделю-другую взяла бы да и удавилась».

НАЗАД ЭМБЛЕМА КОНКУРСА ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.