МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ – 1 | Произведение участника II МТК «Вечная Память», ветерана Великой Отечественной войны, профессора Александра Огнёва
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МАЛЬЧИШКИ, МАЛЬЧИШКИ…»


(повесть)

 

 

Александр ОГНЁВ,
Ветеран Великой Отечественной войны,
член Союза писателей России, заслуженный деятель науки РФ.

Александр ОГНЁВОтец мой был невысокий, коренастый, ходил тяжеловатым твердым шагом, какой бывает у человека сильного, уверенного в себе. Казалось: если он встанет и не захочет сдвинуться, то его уже ничем не столкнешь с места. Его считали в деревне правдолюбом, умным человеком. Он не матерился, не курил и не терпел водку и самогон, ограничиваясь в праздник кружкой пива. Правда, как я слышал, дважды в своей жизни он сильно напился. Первый раз на своей свадьбе. Ему было тогда семнадцать лет, дед после долгого нервного разговора убедил его в необходимости жениться: неожиданно умерла бабушка, в доме нужна была хозяйка, надо было поднимать и двухлетнего Толю (в одной семье дед и отец с матерью впоследствии не ужились, пришлось дедушке самому жениться на нелюдимой вековухе из Горшкова). Когда из хутора Пестова, где жила невеста, в морозный февральский вечер ехали домой в праздничных санках по лесной дороге, отец внезапно разбушевался, зачем-то снял и забросил в глубокий снег сначала один валенок, а потом и другой. Его уговаривали, упрашивали, ругали, а он перед всеми выкобенивался, не хотел надевать валенки и при этом кричал, что скоро он поедет учиться в город. Что стряслось с ним – одному богу, как говорится, известно.
 

Глава 1. НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Второй раз он не так уж здорово, как в день свадьбы, но выпил снова в доме тестя во время какого-то праздника. И опять накуролесил. Захмелевшим гостям теща – худенькая, маленькая Анастасия Ивановна, всегда тихая, покорная – поставила на стол необычную эмалированную посудину с зайчатиной и, степенно поклонившись, сказала:

– Угощайтесь, дорогие гости. Ешьте, крещеные.

И надо же было узреть подвыпившему отцу, что перед ним стоит детский ночной горшок, взятый из соседней помещичьей усадьбы, которую окрестные мужики разгромили в семнадцатом году. Ни слова не говоря, отец схватил горшок и хряснул его о дверь. Ничего не понявшей, зарыдавшей теще он крикнул:

– В чем подаешь? Или мы не люди? – И ушел домой.

После этого случая отец дал себе зарок: не брать в рот ни капли спиртного. В праздники мужички не раз пытались втянуть его в пьянку, пуская в ход обидные подковырки, настойчивые упрашивания, ссылки на обычай («так уж заведено», «так надо», «грех не выпить в святой день» и т.п.), но безуспешно: натура у него оказалась крепкая.

Все он делал на совесть. Однажды в сенокос я слышал, как дядя Никифор, отец моего товарища Гришки Филина, неторопливо шел по только что скошенному лугу и сам с собой разговаривал:

– Здесь Дарья косила. Прокос узкий. Кочки не обкошены. Коса прыгала, то поверх травы плясала, то землю прихватывала. А здесь Трофимыч косил, широко брал, чисто, травинки не скошенной не увидишь. Прокос хоть куда, прямо на выставку. Какой человек, такой и прокос.

Отцу очень хотелось учиться. В долгие зимние вечера он читал книги «Основы политграмоты», «Советы агронома», «Что такое религия». Когда организовали колхоз, ему предложили работать кладовщиком, но он наотрез отказался и уехал в Тверь на годичные агротехнические курсы. Деревенские бабы охали и ахали, осуждая его:

– Счастье в руки плывет, а он поди знай почему кочевряжится. И сыт был бы и поясница не устала бы. Мозга за мозгу заходит, что ли, али давно они у него набекрень? И где это видано: семейный мужик, а едет, как молодой парень, учиться в город?

Я удивился, услышав такое о своем отце, внимательно оглядел его большой лоб, плотно сжатые губы, широкий подбородок, коротко остриженные волосы на голове, но ничего странного не нашел. Только взгляд его серых глаз был тяжеловат, но и в них ничего подозрительного при всем своем желании не отыщешь. И чего только не наболтают глупые бабы. И как только они не поймут, что мой отец самый сильный, самый храбрый. Он самый справедливый на свете и самый умный. Даже старики с ним советуются, когда надо решить заковыристый вопрос.

Накануне нового года отец приехал из Твери на целую неделю. Незадолго перед этим мама купила в соседней деревне Узнав, большую черную собаку с белой полоской на груди и увидев его впервые, отец тихо воскликнул:

– Ох, какой! Больше волка. Как звать его, Алеша?

– Узнай.

– Как же я узнаю? Ты уж сам скажи.

– Да Узнай. Какой ты непонятливый!

– Пусть будет по-твоему. Шарик? Барбос?

– Да нет же, – я отчаянно мотал головой. – Узнай!

– Заладил: «Узнай да узнай». Разве узнаешь? Вот ты какой. Я книгу подарил, конфет привез, а ты не хочешь сказать, как зовут этого лохмача.

– Да я же сколько раз говорю: Узнай! – Я чуть не плакал от досады и обиды: считал отца самым умным, а тут... Неужели правду говорили про него бабы? Но почему он хитро улыбнулся? Может, он прикидывается?

– Ладно, не горюй, Алеша. Я догадаюсь, как кличут собаку.

Я упросил отца запрячь Узная в салазки, чтобы съездить на нем за сеном. На послушного Узная надели маленький хомуток (его нам отдали вместе с собакой), прикрепили ременные вожжи, и он потащил свою повозку по нежному пушистому снежку. Мы подъехали к сараю, утонувшему в снегу, набили большую корзину пыльным слежавшимся сеном и отправились в обратный путь. Теперь Узнаю тащить салазки было труднее, особенно ему доставалось, когда переваливали через маленький косогорчик, где ветер сдул почти весь снег. Попадая на голую землю, полоза жалобно скрипели, а Узнай, высунув язык, весь натуживался, вытягивался в струнку и при моей помощи вытаскивал салазки на снег.

А почему бы и мне не поехать? Я плюхнулся на салазки около корзины, но сразу, как по команде, Узнай остановился. Отец начал махать на него руками и кричать:

– Пошел! Пошел, тебе говорят! – Но Узнай прикрыл свои умные глаза, шерсть его поднялась, и мы услышали:

– Р-рр-ры-ры...

Стоило мне слезть, как Узнай снова потащил салазки. Я опять залез на них – он тут же остановился и, к моему восхищению, повернул к повозке и стал забираться на нее. Всем своим видом Узнай, казалось, говорил нам: «Если вы, дурьи головы, не понимаете, что мне тяжело, то попробуйте сами тащить меня с сеном. Тогда поймете». Отец захохотал и похвалил собаку:

– И правда умник!

Мне было приятно, что Узнай понравился ему. Но есть ли хоть капля правды в том, что болтали про отца досужие бабы? Или они все врали? Когда мы поставили корзину с сеном во двор, распрягли взмокшего Узная и вошли в избу, я спросил:

– Тятя, у тебя голова нормальная?

Он улыбнулся и ответил неопределенно:

– Как будто нормальная.

– А мозги у тебя набекрень?

– Пока они в порядке.

– А мозга за мозгу заходит?

– Да нет, не заходит. С чего это ты? – Отец удивленно посмотрел на меня. Узнав, как судачили про него деревенские бабы, он засмеялся и сказал:

– Эти сороки наговорят. Им бы только языки чесать.

Всякой ерунде, понятно, верить не нужно. Но нехорошо наговаривать и на баб. Я же внимательно, своими глазами смотрел тогда на тетю Веру и тетю Катю, когда они про отца говорили. Руками они размахивали, но до своих языков ни разу даже не дотронулись. Нет, все-таки в отце на самом деле есть что-то непонятное. Возьмем случай с гадюкой. Шли мы по лесу, по песчаной дороге на делянку сушить сено. Кругом стройные красавицы сосны, солнце светило приветливо, вдали глухо прокуковала кукушка. И вдруг отец, остановившись, удивленно проговорил:

– Смотрите, какая большая! – В метрах десяти от нас, свернувшись двойным кольцом, грелась в песке на солнышке серая змея. Мама ойкнула и крикнула отцу:

– Чего ты смотришь как на красивый цветок? Зараз же убей эту гадину!

– Зачем убивать? Пусть живет.

– А ребенка ужалит? Ведь помрет после этого. А корову? – И возмущенная мама, выставив вперед вилы, быстро подошла к змее. Та, почувствовав опасность, поползла к высоким кочкам, покрытым мхом. Но скрыться она не успела. Мама ударила ее вилами. Змея подняла голову, зашипела, но на нее обрушился новый удар, потом другой. Я смотрел, как змея судорожно извивалась, как долго беспомощно поднимался и опускался ее хвост. И было как-то удивительно, что гадливое чувство во мне неожиданно смешалось с каким-то непонятным и трудно уловимым оттенком жалости к убитой змее.

Вернувшись с курсов, отец стал работать агротехником колхоза. Ничего путного для нашей семьи из этой его должности не вышло. Отец с раннего утра до самой ночи мотался по колхозным полям и сенокосным лугам, ругался с правленцами и бригадирами, ходил на строящуюся ферму и в лес, где заготавливали бревна, ездил в район и сельсовет, заседал в правлении. Сено своей скотине он начал косить, когда другие уже успели впрок его заготовить, рожь в своем огороде стал убирать, когда у всех она была уже в бабках, последним копал и свою картошку, у других в это время она лежала уже в подполе. Домой он приходил нередко сердитый, знать, многое в колхозе не ладилось, на просьбу матери сделать что-либо для своего дома раздраженно бросал:

– Что же люди скажут? Себе все норовит урвать? У себя буду копаться, а общие дела в сторону?

– Ты все говоришь, что надо жить по правде, – ответила мать, усталая, с печальными глазами. – Так это справедливо, что ты ничего дома не делаешь? Неужто я железная, завсегда, как челнок, сную туда-сюда. Руки не подымаются, спина не разгибается. Слепой, и тот видит, что наша изба-то совсем разваливается. А в новой-то не так уж много дел осталось. Начал крышу над крыльцом дранкой покрывать и не закончил. Сгниет ведь. У других рука к себе гнет, а у тебя...

Через год деревню взбудоражила новость, неприятно поразившая меня: отца исключили из партии и сняли с работы. «Слава богу! – отозвалась на это мать. – Теперь хоть дома будет больше бывать. Дел-то невпроворот». – Но отцу она ничего не сказала, сделав вид, что все это ее не касается.

В районной газете напечатали об отце большую статью «Сорную траву – вон!» Вечером, когда мы поужинали, к нам пришел маленький, жилистый дед Трофим в домотканой рубахе и штанах. Он был до крайности встревожен, разгневан, но вопреки своей привычке – начинать разговор, если его что-то вывело из душевного равновесия, сразу с крика – стал расспрашивать отца почти нормальным голосом:

– Чего это в районе-то стряслось?

– Да ничего.

– Как ничего! – Дед часто-часто моргал колючими рыжеватыми глазами, нервно теребил жиденькую бороденку. – Ведь никого другого, а тебя пропечатали хуже некуда. Алешка, дай-ка сегодняшнюю газету.

Он взял газету из моих рук и начал читать, спотыкаясь на некоторых словах, старательно подчеркивая голосом возмутившие его места, а некоторые из них сразу же сопровождал язвительными пояснениями: «Люди с кулацкой психологией всегда выдают себя в острые моменты классовой борьбы...» А к чему это приплели? Ни к селу ни к городу... «Так выказал себя Синицын В.Т. на прошедшем 25 июня 1933 года районном активе. Следует подчеркнуть, что, будучи агротехником колхоза «Красная звезда», он, стремясь подорвать коллективное хозяйство, не выполнил указаний райкома партии о раннем севе...» Так, едрена вошь, зачем же тебе подрывать колхоз, если ты в нем сам со своей семьей живешь? Пишут курам на смех. А сеять-то рано надо с умом. Сей овес в грязь – будешь князь. А лен сеять надо чуть позже, как и картошку сажать. У нас-то, слава богу, хлеба и лен растут нынче хорошие, не то что в Митровке, там жито посеяли рано и загубили. «На собрании районного актива вместо того, чтобы признать свои грубые ошибки, он продолжал упорствовать и заявил, что райком партии не в праве осуществлять руководящую роль в колхозах. Синицын отвергает принципы колхозной демократии, плетется в плену отсталых настроений». А как это понимать?

– Долго сказывать. Дай дураку волю, так он чего угодно напишет.

Дед продолжал чтение: «Синицын пытался направить жизнь колхоза по пути, выгодному кулакам. И это не случайно. У него давно была мечта обогатиться. Для достижения своей корыстной цели он женился на дочери подкулачника, твердозаданца, которая старше его на 4 года».

Дед вскочил со скамейки и, возбужденно размахивая руками, заикаясь от волнения, стал нервно вскрикивать: «За-з-за такое м-м-морду надо бить. Как же м-м-можно такую напраслину городить?! Какая же собака могла найти у тебя кулацкие замашки, если ты и жениться-то не хотел. Да я тебя, еще зеленого, глупого, почитай, полгода уговаривал, еле-еле уговорил. И какой же Трифон, твой тесть, подкулачник, если в молодости после пожара сам батрачил. Батраков у него сроду не было. Где же правда? Ведь не бабы у колодца болтают, а в газете пишут. Кому нужны эти враки?»

Рядом с маленьким тщедушным дедом крепкий, широкоплечий, почти квадратный отец казался очень сильным, крупным, хотя выше его был всего на голову. Он старался выглядеть спокойным, но на самом деле нервничал: об этом говорили и быстрая бесцельная ходьба взад-вперед по избе, и чуть-чуть заметное дрожание губ, и то, что он зачем-то стал кусать зеленую травинку, торчащую изо рта.

– Как же ты будешь жить, – гневно спросил дед, – если тебя грязным навозом вымазали, опозорили, почитай, перед всем добрым миром?

– В город уедем. Хватит, нажился в деревне. Не твои бы старания, дак давно бы здесь моей ноги не было.

– Чем тебе город-то так уж хорош? Пыль, толкотня, грохот. Городские-то летом не куды-нибудь, а в деревню отдыхать едут. Ежели все побегут в город, на легкие хлеба, то кто же Рассею кормить будет?

– Где ты будешь работать в городе? – подала голос мама.

– Были бы голова да руки, а работа найдется.

– А жить где будешь?

– Снимем квартиру.

– Кто это приготовил ее тебе? Для такой-то оравы. Да рассуди своей башкой. Ну, найдешь себе работу, какую-то завалящую, на какую другие не идут. А где я буду работать? Никуда я не поеду.

– Маша правильно говорит, – поддержал маму дед. – Это же последнее дело от родных могил уезжать. Ты думаешь, тебя обидели в деревне, так в городе будешь жить по справедливости? Там, поди, жулья еще больше, хоть заглонись им.

– Ты жил в городе? Откуда знаешь, какая там жизнь? – оборвал его отец. – Балаболишь, балаболишь, а слушать нечего.

– Нет, как хошь широко держи карман, а никогда не будет так, чтобы все люди жили по правде. – Дед, словно бы ему ничего и не говорили, продолжал гнуть свое. – Куда же, скажи, денешь кривду. Они же – правда и кривда – друг без дружки и часу жить не могут, как друзья неразлучные, всегда вместе, обнявшись, ходят по земле-матушке.

Отец сердито взглянул на него, что-то хотел сказать, но, махнув рукой, промолчал. Вечером, уже перед сном, отец снова взял газету и прочитал статью еще раз. Он что-то мучительно обдумывал, а что – не догадаешься.

– Дай мне прочитать, – попросил я его, когда он сложил газету вчетверо и хотел убрать на божницу. Он, как я понял, несколько растерялся от моей просьбы и, помедлив, недовольно сказал:

– Уже поздно. Спать пора ложиться.

– Даша еще не легла. Я быстро прочитаю.

– Ничего для тебя интересного там нет.

– Я быстро-быстро прочитаю. Не бойся, не порву газету.

Отец нехотя протянул мне газету. Прочитав злополучную статью, я спросил:

– Тятя, а кого обзывают оппортунистом?

Он ухмыльнулся и ответил уклончиво:

– Не твоего ума это. Ну, скажу так: оппортунист – тот, кто не согласен с партией.

– А почему тебя так пропечатали?

– Дураку набитому правду сказал – вот и ославили.

Я видел, как набивали соломой постельники, но не знал, как, чем и для чего набивают дураков. Может быть, их просто бьют палками? Спросил об этом отца, но он хмыкнул, всерьез не захотел ответить, отделался словами:

– Чего их набивать, они такими сами родятся.

В ненастные дни отец быстро достроил новую четырехоконную избу, хорошо в ней стало жить: она была светлая, гулкая, просторная, отдавала приятным запахом свежей смолы.

Вскоре после переезда в новую избу наш дедушка, работавший почтальоном, не принес мне газету «Колхозные ребята», в которой печатался роман «Принц и нищий», сильно поразивший мое воображение. Увидев, как я переменился в лице, он успокоил меня:

– Не горюй. Завтра принесу. Но и в субботу дед снова не обрадовал меня, он развел руками и сокрушенно объявил:

– Нету. В воскресенье он отдыхал. В понедельник я поджидал его за часовней, в самом конце деревни. Увидев деда, подбежал к нему и уже по выражению его рассерженного лица понял, что газету он снова не принес. Перехватив мой огорченный взгляд, он сердито закричал:

– Нету. Нету. Два раза спрашивал, не рожу я твою газету. На другой день я встретил деда уже за деревней. Он нервно прокричал «нету» и, не сказав больше ни слова, сразу убежал от меня. Затем газета стала приходить, но два номера, которые я с необычным нетерпением ждал, исчезли бесследно. Никому ничего не сказав, я написал горестную жалобу и отправил в редакцию «Колхозных ребят». Через недели две мама, взглянув в окно, с удивлением заметила:

– Что-то дед больно не в духе. Летит, запыхавшись, только бороденка трясется. Даже луж не замечает. Прямо через них дует.

Дед был вне себя от яростного гнева. Вбежал в избу, позабыв затворить дверь, и визгливым голосом закричал, размахивая руками:

– Жаловаться! И на кого! На родного деда! Выходит, я присвоил твои газеты? Меня никто еще не упрекал, что я нечестный. Я деньги людям ношу. Копейки в жизни не прикарманил! Меня в газете хвалили! А тут умник нашелся! Сколько тебе лет, шкету, чтобы жаловаться? На старости лет позор на меня наводишь! Возьму сейчас да ремнем! Будешь знать!

Я молчал. Отец и мать, удивленные этим криком, ничего не понимали. Отругав меня, дед стремительно убежал из избы, продолжая кричать теперь уже на улице.

Прошла неделя, и дед снова ворвался в нашу избу, но теперь все его лицо излучало нескрываемую радость. Он принес мне письмо из «Колхозных ребят», которое он вскрыл раньше меня, и два затерявшихся номера газеты. Передо мной извинились, как будто я был большим, самостоятельным человеком, и сообщили, что недоразумение с доставкой случилось по вине редакции.

– Вот ведь не нам чета, молодые-то, – расхваливал меня дед, – недаром учатся. От горшка два вершка, от лавки две булавки, а поди ты, в саму столицу, Москву написал. Подумать только: восемь лет прохиндею, а своего добился!

ДАЛЕЕ


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.