ПОМНИТЬ ЗАПРЕЩЕНО-2 | Повесть Ивана Скарынкина о неизвестной истории командира «Первой антифашистской бригады» Владимира Гиля в лесах Белоруссии
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ПОМНИТЬ ЗАПРЕЩЕНО!

(документальная повесть)


 

П р о д о л ж е н и е
 

ИВАН СКАРИНКИН,
участник Великой Отечественной войны,
член Союза писателей СССР.

ГИЛЬ ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ, День Победы, победа-65, журнал Сенатор, МТК Вечная Память, 65-летие Победы / кавалер ордена Красной Звезды
ГИЛЬ ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Машина подошла к массивным металлическим воротам, и они раздвинулись. Видимо, сработала автоматика. Никто не вышел, но за приехавшими, скорее всего, наблюдали. Водитель затормозил у двухэтажного белого дома, к которому вели крутые бетонные ступеньки. Сейчас же к машине вышел элегантный офицер, отдал честь и сообщил, что их ждут.

Гиль не спешил идти в дом. Поднимаясь вслед за Куртом, он остановился на одной из ступенек, обернулся. Что же это за место, куда они прибыли? Ряды роскошных деревьев, на некоторых уже не было листьев. Двухэтажные кирпичные дома стояли справа, слева и вдали. Асфальтированные дорожки. Площадь похожа на строевой плац. Короче, санаторий, превращенный в военный городок.

Курт, видя, что Владимир задерживается, обернулся:

– Смелее, друг, чего только не приходится переносить в этой жизни.

Поднялись на второй этаж. Коридор просторный, бетонный. Прошли два офицера, звук от их сапог слышался далеко. А вот еще двое. Вроде знакомые Курта. Протянули ему руки, похлопали по плечам. Разговор шел на русском языке.

– Опять с пополнением? Маловато сегодня... Ты же, бывало, привозил по целой роте.

Курт лишь руками развел.

– Еще привезу, хватит вам работы, – Он похлопал друзей по плечам.– Я тут немного задержусь, может, встретимся.

– Гут!

Наконец они вошли в кабинет, длинный, с массивным столом, без ковров. Под ногами каменный пол, не то, что у Шелленберга, который буквально обложился коврами. За столом сидели три человека в форме СС. В центре, похоже, генерал: на плечах сияли крученые погоны. Они дружно встали, вскинули руки в фашистском приветствии. Курт тоже поднял руку в гитлеровском приветствии. Владимир в лагере видел, как генерал Богданов тянулся перед комендантом, выбрасывая вперед свою худую руку. Он нутром почувствовал, что не может сделать этого. Пристукнул каблуком сапога, поднял руку к головному убору, как обычно это делается в Красной Армии. Иначе Гиль поступить не мог, в душе он остался советским человеком. Курт с улыбкой скосил на него глаза.

Присели. Главный эсэсовец повел разговор, больше похожий на допрос. Где родился, в какой семье, где служил, что представляла собой их стрелковая дивизия, когда стал начальником штаба. Вопросов было много, больше привычных. А вот еще один, каверзный. Война идет к концу, немцы скоро пройдут маршем по Красной площади. Как он оценивает такой поворот событий?

– Мне больно, что так получилось.

И немец закивал головой, заулыбался.

– Понимаю, сочувствую, но ничем не могу помочь.

Потом пошел разговор более конкретный. Гиль-Родионову придется провести в школе определенное время, пройти обязательный курс, затем – специальный, получить квалификацию по своей отрасли. Немец рекомендовал Владимиру пойти по разведывательно-диверсионной линии, после чего он будет направлен в Советский Союз и возглавит там центр для ведения диверсионных операций. Гиль с возмущением сказал, что он уже оказывался от такого вида деятельности.

– Мне ближе группа «Б», армейская, для создания национальных войск.

Сказав об этом, он понял, что дал согласие на службу в составе немецкой армии. Это ясно как божий день. И за это придется держать ответ. А вот что касается боевых национальных формирований, тут у него свой интерес. И свои надежды…

Больше двух часов продержали его в штабе, а потом определили в группу, где ему предстоит проходить курс обучения. Параллельно он сам, как опытный кадровый офицер, будет вести занятия с курсантами.

Один из беседовавших с Гиль-Родионовым отвел его в корпус, где Владимиру предстояло жить. Дом оказался теплым, светлым, с несколькими комнатами, с душем, туалетом, умывальником. Через открытые форточки дул свежий воздух. На окнах колыхались тюлевые занавески. Действительно, как в санатории, вспомнил Владимир слова Татьяны.

Пожилая немка-горничная предложила ему помыться в душе после дороги. Он охотно согласился. После душа переоделся в чистое белье. Несколько минут он печально смотрел на новую форму СС без знаков различия, что ему выдали вместе с бельем. Потом тягостно вздохнул, оделся и подошел к окну. По дорожкам маршировали солдаты. Их было много. Где-то занимались, а теперь возвращаются. Одна группа солдат уже застучала ботинками по ступенькам домика, захлопали двери. Через какой-то миг они столпились перед Владимиром. Все в одинаковой форме мышиного цвета. Многие без знаков различия. А кое у кого можно было увидеть кубики, прямоугольники.

– О, пополнение! – воскликнул один из первых.– Откуда, братишка?

– Из Белоруссии.

– Эге, у нас уже оттуда есть.

Гиля окружили, стали расспрашивать, где служил, как попал в плен.

– Значит, в Сувалках побывал? Это ж яма смерти!

Припомнили и другие лагеря. Все они хуже каторги. Оттуда пачками вывозят трупы. Чтобы спасти себе жизнь, приходится пленным скитаться по таким учебным центрам, подобным этому, давать обещания сражаться за Германию. Вдруг кто-то бросил фразу: «Тише вы, раскудахтались».

В комнату вошел пожилой офицер, по всей видимости, старший группы. Он сразу пригласил Гиля к себе в кабинет на беседу.

– Гиль-Родионов! Завтра вы проводите занятия по тактике борьбы с партизанами.

Владимир опешил.

– Я не знаю эту тактику, мне никогда не приходилось заниматься таким делом.

– Привыкайте, втягивайтесь. Зайдите ко мне вечером, я дам нужную литературу и документы,– сказал офицер и уткнулся в бумаги.

Допоздна Владимир корпел над книгами, делал в блокноте заметки. Утром начались его первые учительские опыты. Вначале в классе осваивали теоретические основы, потом в поле отрабатывали различные приемы: атака партизан в населенном пункте, бой в лесу, на болоте, организация ловушек, засад, прочесывание деревни, применение обходов, охватов… Гиль предупреждал своих подопечных, что партизаны – народ особый. Они выносливы, хорошо владеют оружием, беспощадны к предателям. Они горячо любят свою Родину, землю, не идут ни на какие сделки с совестью. Он порой не мог удержаться от чувств, ему хотелось вложить побольше тепла в слова о народных мстителях. По-разному реагировали слушатели на его слова.

Параллельно шли стрельбы из различных видов оружия, курсанты учились ставить и снимать мины, прокладывать проход в минном поле. Рукопашным боем занимались каждый день.

С каждым днем Гиль повышал требовательность к своим подопечным, заставлял их совершать длительные марши, притом с боевой выкладкой, часто переходить на бег, с ходу бросаться в воду, переплывать реку. По привычке все делать хорошо, он увлекся занятиями, стал вкладывать в них творческую искорку. Его похвалили. К нему вернулись муки совести. Он опомнился и умерил свой пыл. К чему это? Против кого он готовит своих подопечных? Против партизан, которыми он сам восхищается?..

Однажды при выходе из столовой он столкнулся с человеком, который показался ему знакомым. Сразу же круто повернулся, нагнал его. И не поверил своим глазам. Перед ним был лейтенант Игорь Козлюхин, тот самый, что прибыл на службу в дивизию с юной женой. Последний бой для Гиля и Козлюхина был один – отражение атаки вражеских танков. Там они оба были ранены, потом угодили в Сувалковский лагерь военнопленных.

– Игорь! Какими судьбами?

– Наверное, теми же, что и вы, товарищ подполковник.

– Давно в этом «раю»?

– Да уж два с лишним месяца. Должен был на днях улететь, да все откладывают. Из-за недостатка самолетов.

Они отошли в сторонку, чтобы поговорить свободнее. Куда же предстоит лететь Игорю? Он горестно махнул рукой. Сам не знает. Пока не говорят. В общем, в советский тыл, вредить, шпионить, вербовать.

– Ничего себе,– ужаснулся Гиль.– Между прочим, мне тоже предлагали возглавить центр в нашем тылу. Я отказался. Меня сунули сюда: готовить кадры против партизан, в общем, карателей.

– Между прочим, нам надо быть осторожнее со встречами наедине, – предупредил Игорь. – Это здесь не поощряется. Если пошел куда, спрашивай разрешение, с кем-то поговорил, докладывай.

Козлюхин сообщил, что он включен в группу из пяти человек. Возглавляет ее выходец из купеческой семейки. Человек свирепый, настоящий фашист. Его метод действий прост: чуть что не так, расстреливать. А Игорь хочет после приземления на советской территории сдаться. И хорошо бы сразу всю группу выдать, пока не успеют навредить. Понятно, что будет трудно. Старший, этот бандюга, очень бдителен. Есть еще один, который строго выполняет его волю. Зато еще двое дали понять, что поддерживают Игоря. Хотя временами колеблются, не во всем с ним соглашаются, поэтому перед ними он не полностью раскрывается.

– А куда посылают?

– В том-то и дело, что пока не говорят. Но далеко, с пересадкой у линии фронта, к какому-то крупному промышленному объекту. Целевая установка такая: не позволить нашему государству увеличить выпуск боевой техники. И вроде такая заброска диверсантов теперь будет массовой. Лететь мне надо. Как смогу, помешаю гитлеровским сволочам.

– Ну, может, семью найдешь. У каждого у нас своя миссия. Я одобряю твой выбор, Игорь. Нелегкое тебя испытание ждет.

– Я к нему готов. Главное – вырваться из этого пекла и принять участие в борьбе с фашизмом.

– Но поверят ли тебе наши? Меня самого это больше всего беспокоит. Тоже ведь в голове есть кое-какие соображения на этот счет. Ладно, до встречи!

В масштабе всей школы начальство организовывало лекции. Чаще на политическую тему. Нередко лекторы приезжали из Берлина. Они призывали безжалостно убивать коммунистов и жидов. Советский Союз, по их словам, есть зло человечества, которое надлежит уничтожить. Что касается советских людей, то их можно оставить столько, сколько потребуется для грубого труда на благо Германии. «Избранные» русские должны служить верой и правдой немецкому фюреру, за что получат привилегии.

Наслушавшись такого, некоторые пленные не выдерживали и бросали в адрес лекторов едкие реплики. За это их наказывали. Гиль искал любую возможность, чтобы вовсе не ходить на лекции. Иногда он, сославшись на необходимость срочно подготовить материал к следующему занятию, забирался в библиотеку, пристраивался у окна и задумчиво смотрел на деревья, что не менее полувека назад были густо высажены здесь. Высокие, золотоствольные сосны со всех сторон обступили военный городок, шагнули через его высокий забор, рассыпались группами возле корпусов, склонились над беседками, где нередко собираются солдаты, будто для того, чтобы подслушать их разговор. И всегда они тихо шумят, издают какие-то звуки. Подойди поближе, приложи ухо к шершавому стволу и различишь не то доверчивый шепот, не то грусть о чем-то непонятном, далеком…

Гиль вскоре снова столкнулся с Козлюхиным, прямо в коридоре главного учебного корпуса. Игорь бегло рассказал, что у них готовятся целиком все отделение забросить за линию фронта. Как время показывает, есть такие отпетые предатели, дезертиры, добавился кое-кто из эмигрантов. Находятся и честные люди, готовые просто вырваться на родину любым способом и кровью смыть позор плена. Ему рассказали, что эти полеты для многих заканчиваются трагически. Их ловят, подчас расстреливают на месте. Немцы стараются забросить народу побольше, надеются, что кому-то все равно подфартит, и те выполнят свою задачу. Кстати, недавно ввели в состав отделения несколько девушек. Одна из них отчаянная, готова свернуть башку любому мужику, который покушается на нее! И не поймешь, за кого она. Игорь пробовал с ней говорить, но она с ним не стала откровенничать. Похоже, вообще никому она не верит.

Когда у Владимира появилось побольше свободного времени, он решил понаблюдать, как занимается отделение Козлюхина. Нагрузка у них была потяжелее. Проползти под колючей проволокой, перепрыгнуть через канаву с водой, забраться на высокую стенку дома. И если кто-то не решался, получал оплеуху, а то и пинка в зад. Руководитель отделения у них, действительно, был беспощадный. Во время перекура Владимир махнул Игорю рукой, но тот еле заметно мотнул отрицательно головой и подходить к Гилю не стал.

Дней через десять Владимир снова заглянул к десантникам, их число заметно поубавилось. Игоря среди них он не увидел. К нему подошла симпатичная, крепко сбитая девушка с короткой стрижкой, присмотрелась и, воткнув руки в бока, спросила:

– Сигаретки не найдется, красавчик?.. Ты, случаем, не дружок ли Игоря?

– С чего взяла, красавица?

– А я наблюдательная. И зажигалочку, пожалуйста…

Оказывается, она заметила, что они встречались и возле столовой, и в одном из классов.

– Игорь – хороший парень, с ним можно было дружить. Но я больно приметная, у всех на виду. Потому не хотела бросать тень на него. У многих на меня зуб.

– Что ж так невзлюбили тебя? Вон, какая бойкая, статная, приятная…

Девушка сверкнула на Гиля серыми жгучими глазами.

– Много хочешь знать. Хотя, что тут такого, дело житейское. И наши лезли, и немцы приставали ко мне. Как-то было, что главный наш начальник, ну, сам знаешь, этот хрен плешивый, начал хватать меня за титьки. Я его и долбанула по башке кулаком. Думала все, крышка, расстреляют. Вроде обошлось. Вот только на задание не отправляют, все откладывают... А Игорь улетел. Ну, все, пока, а то и к тебе самцы из моего отделения ревновать начнут.

Позже Владимир снова наведался к тому месту на тренировочной площадке, где обычно занимался Козлюхин. К нему сразу подошла та сероглазая девушка, опять попросила, чтобы он угостил ее сигаретой.

– Вы знаете, неприятная весть. Сообщили, что вся группа с Игорем попала в руки милиции. Завязалась схватка. Руководителя убили сразу, есть подозрение, что ему выстрелил в спину кто-то из своих. Ранен еще один. Что касается Игоря, все в тумане. Вот так... Переходи в нашу группу, дружить будем...

– Спасибо, добрая девушка, но у меня свои затеи.

– Ладно. На всякий случаи, запомни, меня Ольгой зовут. Если что, мы с тобой просто кокетничали.

И она приложила испачканный землей палец к обветренным губам.
 

КРУТОЙ ПОВОРОТ

Владимир проснулся от стрекота подъехавшего мотоцикла. Он вновь было вернулся к воспоминаниям о первых годах немецкого плена, которые одолевали его всю ночь. Но раздумывать было некогда – сегодня надлежало сделать рейд в Кролино. Он вскочил, умылся холодной водой и, наскоро позавтракав, пошагал в избу, где располагался со своей службой Рейснер. Тот в сапогах, в мундире лежал на кровати и курил, сбрасывая пепел на пол.

– Вы знаете, господин Рейснер, что мы едем в деревню Кролино?

– Почему же мне не знать. Я все знаю. Вначале мне была команда.

– Так что ж, поехали?

– Ух, как надоело мне все это.

Со времени их противостояния на площади с оружием в руках капитан стал еще менее сговорчив. Но Владимиру никак нельзя было выпустить в Кролино немцев одних.

– Поехали, капитан, развеете свою тоску. И пора уже забыть наш конфликт, мы же с вами в одной армии…

– А вы знаете, господин Родионов, что вашу дружину объединяют с соседней. Теперь будем в одной компании с этим забулдыгой Блажевичем.

– Слышал. Лично я против объединения.

– Насколько мне известно, Блажевич доносы на вас строчит.

– Пускай строчит. Завидует он мне.

Капитан, кряхтя, стал вставать с кровати, а Гиль отправился к своей машине. Открыв дверцу, он ахнул. На заднем сиденье сидела Нина. В куртке, с автоматом, в берете, надвинутом по самые брови.

– Ну и чудеса. Как же так? Вылезай сейчас же!

– Не командуй! Садись, и поехали. Другой радовался бы…

– Мы же договорились, что ты не будешь увлекаться поездками.

– Мне одной скучно. А там еще стреляют.

– Вот поэтому оставалась бы лучше дома.

Владимир покачал головой, но спор продолжать не стал. Он уже знал, что Нину переубеждать бесполезно.

Колона собралась. Выехали на поле, пересекли край леса, потом забрались в чащу. Дорога была заболоченная, в одном месте машины забуксовали. Пришлось рубить ветки и подкладывать их под колеса. Еле выбрались. Доехали до деревни Отрубок и там остановились. Дальше Гиль двигаться не решился. Гать, ведущая в заболоченный лес, оказалась совсем разворочена.

Командир пошел поговорить с жителями. Что же он узнал? Здесь уже крепко похозяйничал враг. А все началось с того, что по полю проходила автоколонна полка СС под командованием Блажевича. Кто-то обстрелял легковую машину с офицерами. Эсэсовцы сочли, что это дело рук местных подпольщиков и решили отомстить. Из трех близлежащих населенных пунктов выгнали скот и собрали его в большом загоне. Стадо решили отправить в Лужки, а деревни сжечь.

В это время к Гилю хлынули женщины с детьми. Перед ним стояла плачущая, кричащая толпа. Женщины голосили, просили, чтобы он заступился за них. Вперед вышла седая старушка с посохом. Ее всю трясло.

– Сынок, спаси нас. Хотят изничтожить всех до одного. Голодом заморить, морозами застудить…

Она еще что-то пробормотала, потом бухнулась Владимиру в ноги. Загорланили все женщины, запищали дети. Что же делать? С эсэсовцами он мог бы расправиться. Для этого у него есть сила. Но что будет потом? С ним расправятся. Он подошел к капитану Рейснеру.

– У вас в машине есть связь?

– Предположим. А что дальше?

– Надо связаться с Минском, объяснить, попросить, чтобы не наказывали местных жителей – их вина в нападении на колонну еще не установлена.

– Не так-то это просто.

Пошли к машине, в которой была связь. На редкость быстро вышли на какое-то начальство. Разговор начал Рейснер, потом трубку взял Гиль. Он доказывал, что при отсутствии жертв среди личного состава полка, репрессии будут излишней жестокостью. Полки объединяются в бригаду, а тут такая бестолковщина, население будет отрицательно относиться ко всем дружинникам поголовно.

Минское начальство жаждало крови и к доводам прислушиваться Гиля не хотело. Пришлось связываться с Берлином. С большим трудом удалось убедить Шелленберга, что надо все отрегулировать мирно. Наконец из Центра поступила команда отменить карательные санкции.

Отпустили людей и скот. Гиль уже не знал, верить этому или нет. Женщины, узнав об этом, подняли шум, обрадовались. Они окружили его, обнимали, благодарили со слезами на глазах. Потом добралась до него Нина, она тоже обняла его.

– Какой вы хороший, Владимир Владимирович! Спасли и людей, и коровок.

– Идите, забирайте свой скот, дорогие мои. И никто ваши дома сжигать не станет,– говорил людям Гиль. Он знал, что значит, остаться деревенской семье без коровы-кормилицы и без крыши над головой. Он подошел к старушке, которая все еще лежала на земле, помог ей встать. Вдруг он увидел, что на него смотрит Нина, и стыдливо отвернулся. Глаза его были влажными.

– Ступайте домой, матушка. Больше вас никто не тронет. Иначе я вмешаюсь…

Девушка подошла к Владимиру вплотную. Взгляд ее был полон неизбывной нежности. Чуть охрипшим от волнения голосом она прошептала:

– Володя… приходите ко мне вечером после службы... Я пирог постряпаю… с земляникой…

Гиль пробыл у Нины до рассвета. В ту ночь они поняли, что жить друг без друга уже не смогут...

Дружина переформировалась. После объединения полков стала бригадой. Численность ее возросла, прибавилось техники, вооружения. Но нельзя было сказать, что на поле боя она повела себя решительней.

Это особенно стало заметно, когда железняковцы решили наступать на новое военное формирование Гиль-Родионова. Владимир отвел свою часть на новые рубежи, что позволило бригаде Титкова снова занять аэродром. Это было большим успехом для них. Теперь партизаны вновь получили возможность при помощи самолетов отвозить раненых, получать боеприпасы.

Нина побывала в одной, другой роте, встретилась с командиром 1-го полка майором Шепелевым. Тот пожаловался, что они встали вплотную с бригадой «Железняк». Постоянно чувствуют дыхание партизан.

– Так и смотри, чтобы не пропали бойцы. Ночью бдительность не притупляй. Уже несколько человек утащили партизаны.

– Утащили или они сами ушли?

– Скорее всего, сагитировали их.

– А может, это и лучше?– усмехнулась Нина.– Вдруг ваш полк сольется с партизанской бригадой?

– Шутишь, Нина Адамовна, – майор покачал головой.– А вообще-то, между нами говоря, у меня такое чувство, что дело идет к этому. Ты так не считаешь, голубушка? Но это, Ниночка, только между нами. Мы же с тобой старые друзья, еще в Быхове познакомились. Что Владимир Владимирович о текущем моменте говорит?

– Гиль бывает у вас часто, у него и спросите. Вы же сами тут висите над партизанами, их аэродромом в Бегомле. Держите их под огнем.

– А партизаны в свою очередь готовятся атаковать Бересневку, разгромить нашу бригаду. Кому будет приятно, если такое случится? Уж, думаю, не командиру бригады, не тебе, не всем нам.

– Запутались вы совсем. Но я согласна, что дело движется в лучшую сторону. А как тут Богданов себя ведет?

– Этот фашист? Один занимает пятистенный дом в деревне. Весь наш полк держит под напряжением. Еще у него в подручных лейтенант Палферов ходит. Вот кто настоящий палач. Кого ловит, мигом расстреливает.

– А вы не можете вмешаться?

– Говорит, что врагов надо уничтожать без лишних разговоров.

В один из вечеров Гиль-Родионов сидел в штабе бригады со своим начальником штаба. Они оба были рады тем переменам, которые помогали железняковцам. Аэродром им был необходим как воздух. Вот теперь они получили его.

– Только бы немцы не раскусили наш маневр. Они уже кое-что поговаривают на этот счет,– сказал Гиль.

– Единственный выход,– ответил Орлов,– надо ускорить наши действия. Пора уже нам объединяться с железняковцами. Промедление опасно. Надо идти на контакт с Титковым и его комиссаром Манковичем. Нужно послать к ним своих представителей, начать переговоры.

Теперь партизанская бригада «Железняк» стояла лицом к лицу с Русской национальной бригадой СС «Дружина». Обе стороны затаились. Ни одна из сторон не открывала огня. Вот только батальон майора Фефелова, стоявший в Юхновке, все пытался досадить партизанам. Дня не проходило, чтобы он не сделал вылазку в сторону райцентра. Его, видимо, сильно задело, что партизаны сманили у него целую роту солдат, которые еще и прихватили с собой станковые пулеметы. Зря майор пыжился, не понимая обстановки. Партизаны пошли на хитрость. В расположение батальона послали своих разведчиков – под видом крестьян, которые косили траву. Те все разведали, а ночью железняковцы атаковали. Уничтожили почти весь батальон. Фефелов погиб, отстреливаясь, в своей избе. Все было сделано по-партизански.

Потом дружинники пытались вернуть Юхновку и не смогли. Да и все дороги к Докшицам и Пустоселью уже были блокированы партизанами. Можно ждать от них со дня на день штурма самой Бересневки, штаба Гиль-Родионова. Пора договариваться с партизанами, как в свое время с Василием Коржом. Правда, сейчас обстановка посложнее, чем тогда.

– Срочно определяем в дружине наших союзников, которые в решающую минуту поддержат нас. И определяем врагов.

– Это очень важно,– согласился Орлов.

На другой день Иван Тимофеев отыскал человека, который бы мог безбоязненно отправился к Титкову – местного старожила Павла Шаметько. Старик веселый, быстрый, словоохотливый. Ему не приглянулась лошадь, которую нашел ему Тимофеев.

– Эта лошадь старее меня, однако. Я на ей неделю ехать буду до титковцев.

– Не беда, зато тебя наземь не сбросит,– успокоил его Иван.– Справишься с боевым заданием, дадим седло, военную фуражку, сумку. Ты у нас будешь как связной двух командиров. Ответственное дело. Смотри, чтоб не арестовали. Иначе сорвешь нам мировую революцию. Понял?

11 июля 1943 года дед проник в расположение железняковцев, его привели к Титкову. Шаметько встал чуть не по стойке «смирно» и подал комбригу записку. – Это от самого Гиля... Сказал, чтобы без вашего ответа не возвращался назад. Провожал он меня лично. И так зверски глядел и говорил: «Дед, помоги нам, будем вечно помнить тебя».

– Уж так и зверски,– усмехнулся Титков и, обернувшись, сказал своему человеку: – Рюмку нашему деду.

На другой день Павел Шаметько привез уже длинное письмо, на трех листах, напечатанных на машинке. Из текста было понятно, что дружинники готовы на переговоры, рады, что находят общий язык. Заметили, что нужно было давно это сделать.

Рейсы у Шаметько стали регулярными. Гиль-Родионов выделил ему коня с седлом, снабдил документом, чтобы никто из полицейских не задерживал посыльного. Теперь на Шаметько сидела видавшая виды военная гимнастерка, а лысую от старости голову прикрывала от солнца и дождя военная фуражка с ободранным козырьком, за подкладку которой старик прятал переписку.

Титков сообщил Гилю, что об их переписке он доложил в Москву, и там ее одобрили. Со слов партизанского комбрига начальник ЦШ ПДБ Пономаренко распорядился: «Усилить агитацию, использовать любую связь, в том числе и личную переписку с Гилем-Родионовым, для разложения его части. Командиру дать гарантию безопасности».

Для Владимира было важно, чтобы потом, после освобождения страны от захватчиков, не посадили дружинников в тюрьму. Ведь могут обвинить в измене. Он опасался именно этого.

В очередном письме Иван Титков прямо написал Гилю, что они получили указание Пономаренко о возможности перехода Русской национальной бригады на сторону партизан в ближайшее время, гарантию дают всем дружинникам. На этот счет он прислал радиограмму.

Гиль собрал у себя некоторых офицеров. Орлов сказал, что надо срочно переходить на сторону партизан. Это единственно верный путь. Хотя, возможно, придется и отвечать за пребывание в плену. Но коль Родина зовет, нечего тянуть. Полковник Волков – тоже за переход. Майор Шмелев, к удивлению остальных, проявил неуверенность, хотя раньше во всем поддерживал Гиля. Но вот он от волнения встал и сказал твердо: «Переходим!» После этого Гиль посвятил в свой план ухода бригады от немцев, правда, лишь в самых общих чертах, без подробностей и имен своих сторонников, начальника штаба бригады Блажевича. Тот сразу поднял вопрос об опасности оказаться меж двух огней. «Рад бы в рай, да грехи не пускают. Володя, все сердце мое изболелось за Родину, но ведь нагрешить нас с тобой угораздило. Только за то, что на рукавах у нас повязка цвета русского флага, а на фуражках черепок, похлебаем мы баланду после польских лагерей в чукотских»,– закатывал к небу глазки прожженный лис Блажевич.

Гиль-Родионов решил получить из Москвы надежные гарантии. Сразу же напрямик запросил Титкова, на чем основаны обещания дружинникам и нет ли тут провокации со стороны партизан. Немедленно пришел ответ: гарантии точные, подтверждение есть.

Решили организовать встречу делегациями, чтобы обстоятельно провести переговоры. Местом для этого избрали мост между селами Будиловка и Красное. Но встреча сорвалась. Капитан Блажевич поручил возглавить делегацию начальнику контрразведки Богданову.

Тот смекнул, чем ему лично грозит переход бригады к партизанам, и искал малейший повод сорвать переговоры. Партизанским делегатом был начальник штаба Петр Павлович Юрченко. Оказалось, что в свое время, до войны, они служили в одной части. Это напугало генерала, и Богданов трусливо сбежал с места встречи.

Возмущенный Титков написал Гилю в связи с этим: «Командиру Русской национальной бригады Родионову. Считаю нужным упрекнуть вас о провале переговоров вашего и нашего представителей. Предлагаю переговоры вести нам с Вами лично. Ответ ожидаю завтра к 8.00. Встречу назначаю в Будиловке».

Гиль был весьма расстроен, что встреча не получилась. Он, прежде всего, винил себя. Нельзя было подпускать Блажевича и близко к организации переговоров. Он, получается, специально послал туда своего дружка, заранее зная, что тот провалит дело. Владимир послал Титкову через Шаметько согласие на личную встречу и пообещал впредь все контролировать. После этого быстрым шагом направился в штаб бригады.

Увидев своего адъютанта лейтенанта Ильюшенко, он бросил на ходу:

– Зайди ко мне, Михаил.

В кабинете он спросил его, верно ли, что начальник штаба Блажевич укатил в Берлин.

– Да, сегодня утром. Долго тут вертелся, куда-то звонил, кого-то упрашивал, чтобы за ним заехали.

– И меня не спросил... Хорош гусь.

– Он постоянно о чем-то шепчется с Богдановым, бывает, что кого-то приглашают к себе.

– Я догадываюсь. Они хотят столкнуть меня с руководства, уничтожить, перестроить бригаду, всех честных солдат и офицеров снова в лагерь. Судя по всему, Андрей Блажевич тоже записался в немецкие служаки. Бери-ка, дружок, чистый лист бумаги и пиши. Орлову, Шепетовскому, связисту Могильному, оперу Пономаренко и тебе быть в этом кабинете к шестнадцати ноль-ноль. Скажи Нине, чтобы тоже явилась. Сообщение секретное. Больше никому ни слова. Понял? Действуй...

Гиль-Родионов сел в легковую машину и съездил к командирам полков Шепелеву и Петрову, встретился еще с некоторыми наиболее близкими ему офицерами. Когда вернулся в штаб, все, кого он приглашал, сидели в его кабинете. Было заметно, что вид у всех встревоженный. Они догадывались, что приблизился решающий момент.

Владимир сел, окинул собравшихся взглядом.

– Друзья, пришел наш час. Пора действовать. Притом, смело, безоглядно. Сколько можно гнуть спину перед немцами и их холуями, убивать своих братьев? Мы соединяемся с партизанами и выступаем против фашистов. Планировал сделать это попозже, когда укомплектуем полную дивизию, но откладывать больше нельзя, можем погореть...

Присутствующие понимали, что дело к этому идет, но чтобы так сразу. Резко. Поначалу можно бы просто поддержать в бою партизан. А чтобы объединиться, идти с ними плечом к плечу… На это мог только комбриг решиться. Смелый человек, что тут скажешь!

– Чего молчите? Не ждали?– Гиль рубанул ладонью воздух. – Скажу вам откровенно: мы полностью переходим в подчинение Центрального партизанского штаба, вступаем в единую армию народных мстителей... Я много думал об этом. Такой у меня был замысел еще тогда, когда мы по крохам собирали бригаду. Конечно, случались ошибки. Не все было гладко, бывало, надеялись на манну небесную. Все это пустые, вредные фантазии. Я еще в лагере пришел к мысли – надо сделать все, чтобы вернуться к своему народу...

– Мы с тобой уже вели разговор на эту тему. Я полностью тебя поддерживаю,– закивал головой майор Шепетовский. – Только как будет с процессом перехода? Нас всех разбросают по разным подразделениям.

– Нет, я буду стоять на том, чтобы мы остались одной бригадой, Чтобы все мы отвечали за каждого нашего бойца, не дали ему оступиться, погибнуть. В общем, сплоченной семьей. И все мы останемся на тех же должностях.

– Да, да,– добавил Орлов.– Титков не против этого. Москва дала гарантии, что не будет никаких преследований, придирок...

– Это так,– подтвердил Гиль.– Нам нужно в полках, батальонах, ротах создать группы опоры, провести агитаторскую работу. Чтобы бойцы нас дружно поддержали… Почему нет нашей разведчицы Нины?

– Она в селе Красном, встречается с солдатами. Между прочим, умеет вести беседы с бойцами. К каждому ключик подберет.

Все ушли, а Гиль еще долго ходил по кабинету, скрипя половицами. Да, решение верное, дальше откладывать нельзя. Но нужно проявить хладнокровие, применить точный расчет…

12 августа произошло событие, которое еще больше подтолкнуло его к задуманному. В их район нагрянул полицейский полк из Минска. Гилю недавно сообщали, что для помощи родионовцам прибудет подкрепление, намечена совместная боевая операция против партизан. Но его поразило, что полк сходу обрушился на деревню Озерцы, где находилась база партизан с семьями. Будто кто-то навел фашистов на деревню. Может, так оно и было. Сам Гиль с дружиной не лез сюда, он оберегал местное население. А тут… Полицейские выгнали людей из домов на улицу и расстреляли. Скот забрали. Дома пожгли. Это была ужасная картина.

Гиль разъярился, он готов был немедленно поднять бригаду и обрушиться на фашистских прихвостней. Но его сдержал Орлов.

– Уже ничем не изменишь. Нам нужно действовать по своему плану. Точно, как решили, по минутам, секундам.

– Привык ты, артиллерист, по минутам, секундам.

– Но деревня уже уничтожена. Людей не вернешь. А мы в горячке сорвем операцию.

– Хорошо, пусть так,– Гиль свел брови.– Будем еще квиты…

Сильно обеспокоило Владимира исчезновение незадолго до этого события деда Шаметько. Не арестован ли их верный курьер? Встречу с Титковым он решил ускорить. К тому же из-за потери близких людей партизаны могут озлобиться и станут уничтожать без разбору каждого, кто находится в стане противника. Ко всему надо быть готовым.

На следующий день в избу, где квартировал партизанский штаб, вбежала подпольщица Анна Фрол. На ее босых ногах виднелись капли крови, платье было измято, волосы растрепаны. Она быстро подошла к столу, достала из узелка смятый листок.

– Вот туточки вам прислал письмо какой-то майор. От Родионова, сказал. Поднял меня с постели ранехонько. Будет ждать вашего ответа. У них там переполох... Ой, как я устала! Все время бежала, прямо через лес...

Ей дали чаю. Она села на край скамейки.

– Пишите, а я немножко отдышусь.

Принесенной ею бумагой заинтересовались все, кто присутствовал. Что же в ней говорилось? «Обращаюсь к вам, имея на то полномочия командира русской национальной бригады «Дружина» подполковника Родионова. Подполковник поручил мне сообщить вам, что им ведется подготовительная работа по согласованию действий руководимой им частью с действиями вашей бригады. Поэтому впредь, до осуществления этих мероприятий, предлагаем вам не допускать в нашу сторону провокационных действий, в свою очередь, наша сторона не будет производить против нас военных операций. Это необходимо во избежание обоюдных бессмысленных потерь. Родионов напоминает и высказывает сожаление о происшедшем в Озерцах именно вследствие невозможности своевременного предупреждения вас о его намерениях. Дальнейшие переговоры об условиях взаимодействия подполковник начнет в ближайшие дни».

На записке стояла дата – 13 августа 1943 года. Подписал бумагу майор Шепетовский. Ниже была сделана приписка: «Прошу содержание этого письма не предавать широкой огласке во избежание арестов в наших рядах. Жду ответа в Глинном в кратчайший срок».

Многое передумали. Было из-за чего поволноваться в эти минуты. Когда все уточнили, вдруг начальник штаба бригады Леонид Бирюков, находившийся в другом населенном пункте, сообщил Титкову по телефону, что руководитель Белорусского штаба партизанского движения срочно запросил подробную информацию о бригаде СС «Дружина». Невольно возник вопрос, почему так поздно передана им радиограмма. Леонид Павлович уточнил, что радиограмма датирована десятым августом. Но разве от этого легче? Пришлось приниматься за работу. Провозились до утра, составляя справки о бригаде Гиль-Родионова. Да и какой там сон, когда все так напряжены, ожидая главное событие – переход родионовцев. Ответ пришел только через два дня.

...Гиль волновался, ожидая ответа на то письмо, которое по его поручению послал Ивану Титкову майор Шепетовский.

Переписка между командирами бригад явно затянулась, существенных сдвигов незаметно. Между тем обстановка все больше накалялась.

В начале месяца служба безопасности 1-й бригады СС расстреляла всю подпольную комсомольскую организацию в Глинном. Девушки-комсомолки еще с прошлого года искали связи с бойцами Гиля, старались распропагандировать их, привлечь на свою сторону. Как-то Шура Никонова привела в титковский штаб унтер-офицера Ушакова и, усевшись на скамейке, засмеялась: «Прошу любить и жаловать – перед вами влюбленный жених. Любит и меня, и родную землю. Решил теперь сражаться за нас». С довольным видом она рассказывала, что в бригаде Гиля есть целая куча таких «женихов», которые хотят уйти в партизаны. Она приведет хоть завтра. Каково же было удивление, когда через два дня разведчица Шура, спрыгнула с головной подводы и крикнула: «Вот они, мои женишки. Прошу любить и жаловать». В тот раз сразу пятеро дружинников вошли в партизанский отряд.

Но недавно нашелся такой «жених», который рассказал про Шуру и ее подруг начальнику контрразведки, а девушкам наплел, что Богданов, дескать, за Советскую власть ратует. Девушки заторопились, ни с кем не посоветовались и написали генералу записку. Богданов пообещал всецело содействовать уходу дружинников из части. И предложил встретиться. Девушкам не терпелось блеснуть перед товарищами своей смелостью и хитростью, и они тайком пошли на встречу. Начальник контрразведки послал к ним своего ближайшего помощника Перфилова с подручными. Комсомолок схватили, заперли в амбаре на окраине городка, стали пытать. Две ночи мучили и насиловали девушек. Главную скрипку в этом грязном деле играл лейтенант Перфилов. Ничего не добившись от девушек, он лично каждой из девушек всадил пулю в висок.

Нина, когда узнала об этом, охала, ревела, качала головой. Она была убита горем. Надо же, попались так глупо. Поверили обещаниям бывших советских офицеров, нынче – гестаповцев. Ей раньше доводилось слышать про этих разведчиц, все хотела встретиться с ними, подсказать, как вести себя, с кем можно, с кем нельзя иметь дело. Но не успела. Мученической смертью погибли девушки.

– А вы, Иван Филиппович, не могли остановить их,– упрекала она Титкова.

– Не успели. Произошло все так быстро, увлеклись девчонки...

Деревня Бояры, соседняя с Бересневкой. Сейчас здесь собрались командиры отрядов и члены подпольного обкома, чтобы обсудить план дальнейших действий. В последнее время удалось освободить ряд населенных пунктов, снова вернуть Бегомль с аэродромом. Надо нарастить свои удары, воспользоваться обстановкой. Титков шел по улице и раздумывал, как дальше пойдет у них дело, смогут ли они оказать существенную помощь фронту в разгроме врага. Вот перед ними бригада Родионова. Что от нее ждать? Титков уже знал, что немцы подтягивают к этому району крупные силы. Видимо, по их планам в новой боевой операции должны участвовать и дружинники. А что думает сам Родионов? Можно ли надеяться на его помощь?

Следует добиться личной встречи и приступить к совместной работе. Но как это сделать потоньше, подипломатичнее? Как ни крути, бригада пока еще эсэсовская… Комиссар Манкович предупреждает, чтобы не нарубили дров, вели переговоры с умом. И в то же время не тянули резину. Недавно на одном из заседаний поднял этот вопрос:

– Пора нам объединиться с Гиль-Родионовым. Время дорого.

– А может быть, обождем, покажем, что мы и без дружинников готовы нанести решительный удар по противнику,– сказал Титков.– Мы не слабее их.

– В общем, покажем свою спесь. Нет, не годится, нам не нужны лишние жертвы.

– Что же ты, Степан Степанович, предлагаешь?

– Ускорить переговоры. Они уже дали понять, что готовы на встречу. Только нужно потребовать от них избавиться от разной швали, типа Богданова и подобных ему, они могут помешать объединению. Будем искать прямые контакты с самим Гилем…

Титков представил, как лопоухий Манкович торчит в прогретой солнцем штабной избе, дымит нещадно папиросой и, поминутно стирая с высоких залысин капельки пота, сосредоточенно готовит документы для собрания командиров.

Войну встретил Манкович командиром саперной роты. Часть находилась в Волковыске. Начались трудные фронтовые пути-дороги. Отступили, попал в Подмосковье. Там долго не задержался. В сорок втором с группой из пятнадцати человек направили в тыл врага, в Белоруссию. Среди них был лейтенант Сергей Табачников, который сейчас назначен уже начальником штаба. Им тогда приказали взорвать мост возле Бегомля. Обещали высокие награды. Взорвали. Приказали влиться в одну из местных партизанских бригад, которой командовал лейтенант Роман Дьяков, вышедший из окружения. Комиссаром приказали быть Степану Степановичу. Следом пришло распоряжение – Титкову заменить Дьякова на посту командира бригады. Про обещанные награды ничего не сказали.

Штаб бригады находился на островке среди Домжерицких болот, в трех километрах от деревушки Кветча. Дорога была неудобной. Сам Манкович ловко шагал по жердям и прыгал с кочки на кочку, а товарищи часто срывались в болотную топь. Жерди скользили под ногами, выгибались. Им, новичкам, думалось, конца края не будет этому болоту. Табачников чуть не матерился от нетерпения: «Ну, скоро ли придем?» Показался сквозь толщу серого тумана долгожданный островок. Шалаши, большая палатка, несколько человек у костра. Партизаны готовили пищу в подвесных котлах и ведрах. Пригласили отведать партизанских харчей и их группу. За обедом о многом переговорили…

Одиночество Манковича нарушило появление Нины, которую партизаны знали под именем Маша. Она отдала письма, которые приготовила для отправки самолетом в тыл, и поспешила к выходу.

– Машенька, да ты куда летишь? – остановился перед ней вошедший следом командир бригады и заиграл длинными гладкими бровями.– Что же не побудешь с нами? Посидим, поговорим, пообедаем. Я же тебя так всегда жду, солнышко мое...

Иван широко развел свои руки, пытаясь сграбастать девушку. Нина улыбнулась, слегка оттолкнула Титкова.

– Пообедаем как-нибудь потом. Еще будет время.

Комиссар встал перед Титковым и помахал карандашом перед его чистым высоким лбом.

– Не задерживай человека, Иван Филиппович. Ей, в самом деле, видно, некогда. С нежностями еще успеешь. Есть дела поважнее.

Он знал, как приударял комбриг за этой милой разведчицей. Однажды комиссар даже отчитал его. Но Титкова сбить с выбранного курса было ой как непросто.

Нина ушла. В штаб зашел Табачников, за ним – командиры отрядов. Закурили, передавая кисет с махоркой из рук в руки.

– Ты слышал, Степан Степанович, что Маша о Гиль-Родионове в последний раз говорила?– обернулся Титков к Манковичу.

– Она права,– ответил тот, отрываясь от бумаг на столе.– Надо устанавливать прочное взаимодействие. А то получается – попереписываемся, вроде найдем общий язык, а потом какое-либо событие все срывает. Снова, глядишь, начнем стрелять друг в друга.

– А откуда он появился в наших местах, этот Родионов? – вдруг спросил начальник штаба Сергей Табачников.

Комбриг посмотрел на него с удивлением. Не обладает важной информацией о своем противнике.

– Пора тебе, друг, разобраться, с каким противником мы имеем дело,– Манкович повернулся к командирам отрядов.– Может, и другие не совсем представляют?

Оказалось, что действительно так. Известно только, что почти вся бригада Гиля состоит из военнопленных, попавших в немецкие лагеря, из таких же советских людей, как и они сами. И сам комбриг их – офицер Красной Армии, вроде белорус, воюет почти в тех же местах, где родился, рос, учился.

– Но как же нам, по существу братьям, воевать друг с другом,– все не успокаивался Табачников.

– А вот приходится,– развел руками Иван Филиппович.– Все перевернулось в этом мире. Вот несколько минут назад была у нас Маша. Патриотка, умница, кремень-человек. И какой красоты девушка! Многие, с тех пор, как она стала бывать в наших отрядах, влюбились в нее. Теперь она официально служит у Родионова, стала его ближайшей помощницей. И вот тебе незадача – насколько мне известно, неровно задышала к нему. Хотя тайком от своего начальника она по-прежнему переправляет письма его бойцов их родным с помощью наших самолетов...

– Это очень хорошо, за это ей памятник надо поставить,– восхитился Сергей.

– Все это так. Но когда я предлагал ей перейти к нам в бригаду или что-нибудь сообщить о планах родионовской бригады, она отказывалась,– заметил Титков.

– Машу надо всячески оберегать,– многозначительно произнес комиссар.– Ни один волос с ее головы не должен упасть. Маша – наша... Святому делу освобождения нашей родины она хранит верность...

Из этих слов люди сделали вывод, что он знает о ней больше, чем другие. Видимо, имеет какие-то свои каналы. Недаром в то время, когда влюбчивый Титков однажды силой попытался не выпустить девушку из партизанского лагеря, Манкович решительно вмешался: «Ум свой потерял, что ли, командир? Не смей даже пальцем ее тронуть».

После этого начали оживленно обсуждать вопрос, когда и при каких условиях можно выступать против гитлеровцев совместно с родионовцами.

Услышав звук подъехавшего мотоцикла и оживленные разговоры во дворе, люди выглянули в окно. Поперек мотоцикла лежал поддерживаемый разведчиками лейтенант в эсэсовской форме. Ноги и руки его свисали на землю. Все выскочили из штаба на улицу.

– Кто это? Что случилось?– спросил Титков разведчиков.

– Вот этот тип караулил Машу в лесу. Перетянул дорогу кабелем, и она врезалась в него, перевернулась вместе с мотоциклом. Правда, быстро пришла в себя, ответила огнем. Но ей тоже досталось. У них была серьезная потасовка,– пояснил один из разведчиков.

– А что с ней сейчас? В порядке она? И где Маша?

– Хромает, голова в крови...

– Так надо было ее тоже привезти сюда!

– Не захотела, сказала, что в ее бригаде будут волноваться…

– А это что за герой?

Начальник разведки Скляренко повернул к себе окровавленное лицо пленника, потом брезгливо вытер руки платком.

– Узнаю его. Это известный садист, ближайший помощник генерала Богданова.

– Это он расстрелял девушек-комсомолок, в том числе и Шуру,– сказал один из разведчиков.– Так велела передать Маша.

Лейтенант приподнял голову, застонал.

– Где я?

– Там, где должен и быть. В бригаде «Железняк»,– сказал Скляренко.– Я за тобой давно охотился. Ну, вот попался сам. Сейчас за все ответишь, тварь фашистская…

Волнения для Гиля, связанные с исчезновениями Нины, уже позади. Вначале он не мог догадаться, куда она пропадает. Потом начал переживать, как бы шальная девчонка голову где-нибудь не сложила, постоянно находится на волосок от смерти.

Сегодня утром они вместе вышли из дому. Нина довезла его на мотоцикле до штаба бригады и подалась по своим делам. С самого начала совместной жизни у них вошло в привычку, что она не полностью раскрывает перед ним свои тайны. Куда ездит, с кем встречается. Он догадывался, что, вероятнее всего, у нее происходят встречи с подпольщиками и партизанами. Как правило, Нина ничего об этих поездках не рассказывала. Владимир был не против чем-то помогать ей, но она отказывалась от этой помощи. Конечно, он тоже не обо всем рассказывал Нине – понимал, что у нее своих переживаний хватает. Да и ему спокойнее будет, если Нина не будет знать того, за что враги могут вытянуть жилы на допросах.

А вообще-то она дерзкая разведчица. Смогла организовать ему встречу с Коржом! Правда, как она тогда это устроила, так и не сказала ему. Посмеялась в ответ, что у нее есть «колдовские штучки». Видимо, все же она ему не полностью доверяла. Но помогла, когда увидела, что дело полезное. И полюбила она его до самозабвения. Это он увидел, почувствовал. Да и он ее любил страстно, горячо, нежно. Где же она опять пропадает? Уже поздно. Владимир позвонил адъютанту Тимофееву, спросил, не видел ли ее. Нет, но постарается узнать.

Наконец стукнула входная дверь. На пороге появилась Нина. Чуть держась на ногах, она, прихрамывая, сделала несколько шагов и упала на стул.

– Что с тобой? На тебе лица нет,– бросился он к ней.

– Лица, говоришь, нет? Я еле ноги унесла, – устало улыбнулась Нина.

– Где ты была?

– Сначала в Бересневке, в полку Шепелева. Встретилась с офицерами, с самим майором, с солдатами. Порадовалась вместе с ними, что наши здорово немцев колотят.

– Встречают успех советских воинов на Курской дуге?

– Рады-радешеньки! Говорят, и на нашу улицу пришел праздник.

Нина сообщила, что ее хотел арестовать Перфилов.

– Его надо самого немедленно арестовать,– возмутился Гиль.

– Уже сделано. Партизаны взяли его.

– Но он же знал, что ты у нас служишь. Зачем арестовать хотел?

– В том-то и дело, что узнал еще кое-что. Высмотрел, подкараулил и перехватил, когда я возвращалась домой…

И она рассказала, как все произошло.

Выехав из Бояр, она катила спокойно по привычной дороге. Мимо мелькали ручьи, сосновые боры, поляны. На опушке леса, примыкавшего к Будиловке, мотоцикл вдруг врезался в туго натянутый через дорогу провод. На секунду она лишилась сознания, но сразу пришла в себя. Подняла голову и увидела, что к ней бежит офицер в немецкой шинели. Кто же это?..

Нина пробовала встать и не смогла. Неужели сломала ногу? Что произошло?

– Попалась, шлюха командирская,– нависло над ней лицо лейтенанта Перфилова с глазами, полными животной ненависти.

– Я выполняла задание штаба, ездила на разведку,– попробовала она объясниться.

– Не придумывай, шпионка! Ты поддерживаешь связь с партизанами. Я видел, как ты ехала к ним. И подглядел, как ты разговаривала с этим лесным отребьем.

– Ну, понес. Один, молодец, вопросик к тебе. Ты расстрелял девушек из деревни.

Нина сама не могла понять, зачем ее дернуло спросить лейтенанта об этом.

– Да, я, я, я! И с тобой сделаю то же, что сделал с каждой из них. Комсомолки ползучие...

Она пошевелила ногой. Нет, кажется, не сломана, в порядке. Вытянула осторожно ногу из-под мотоцикла. Освободила другую, приподнялась.

– Бросай автомат, иначе буду стрелять. Уложу тебя мигом. Скоро перед Богдановым будешь держать ответ…

Она отложила оружие.

– Вставай. Дальше поедем на моем мотоцикле. Не вздумай дурить. Сразу угрожаю. Не посмотрю, что ты жена командира. Он такой же, как и ты. Это мы давно знаем. Будете хорошим подарочком для немцев.

Неужели пропала? Что же делать? У нее за пазухой есть дамский пистолет. Как только лейтенант нагнулся подобрать ее автомат, она выхватила «Вальтер» и мгновенно пальнула дважды в Перфилова. Он вскрикнул, уронил автомат и упал на колено. Нина осторожно встала, подошла к гестаповцу, не сводя с него ствола.

– Ты мне руку прострелила.

– Надо бы и голову прострелить, – бросила девушка.

Она подняла «шмайсеры». Что же ей делать дальше? Может, в самом деле, лишить жизни этого подлеца? Он же убил девушек-подпольщиц. А если его отвести к Богданову? Это ничего хорошего не даст. Он уже давно копает яму на Гиля. Ее саму там схватят и пристрелят. И Владимир не узнает, что случилось с ней.

– Забинтуй руку,– прохныкал лейтенант.– Видишь, кровь капает.

– Да ты хоть подохни.

Все же она достала носовой платок и стала перевязывать раненому руку. В это время он так толкнул Нину ногой, что она полетела кубарем. Бандит воспользовался этим, подхватил один автомат за дуло и замахнулся, чтобы ударить ее прикладом. Но Нина успела подскочить к лейтенанту и ногой с силой ударила его в пах. Тот скорчился. Нина пистолетом ударила его по голове, и он растянулся на обочине. Оставалось одно – пристрелить Перфилова. Она передернула затвор автомата. В это время послышался стрекот мотоцикла. Нина спряталась в кусты. Со стороны бригады «Железняк» мчался трехколесный мотоцикл с тремя седоками.

Мотоцикл резко остановился, и люди выскочили к ней. Оказывается, это был партизанский патруль. Нина облегченно вздохнула и вышла на дорогу.

– Маша? Что случилось?

– Этот гестаповский сосунок перетянул провод через дорогу, я наехала, свалилась. Он хотел арестовать меня. Я прострелила ему руку. Потом еще пришлось подраться. Но он живучий. Отведите его в бригаду и устройте суровый суд. Это он истязал наших девчонок до смерти…

Нина закончила рассказ и устало откинула голову к стене.

– Ты, девочка моя, доиграешься с огнем. Душа болит из-за тебя.

Владимир помог ей раздеться, умыться, хотел уложить в постель.

– Нет, я приготовлю что-нибудь покушать. Сейчас начищу картошки...

– Я сам приготовил ужин.

В это время постучали в дверь. Пришел подполковник Орлов.

– Вячеслав Михайлович! Заходи, как раз к столу угадал.

Присели за стол. Нина достала бутылку вина. Разговор пошел о событиях на фронте, об успехах советских войск, о том, что в Германии положение ухудшается. А столько было хвастливых заявлений, в начале войны, что нацисты победят.

– Между прочим, были и дальновидные немцы,– сказал командир,– которые уже вначале войны видели, что победа им не гарантирована. Тот же Шелленберг, например.

Потом разговор перекинулся на бригаду. Она выросла, окрепла. Но бегут многие бойцы, и офицеры. Все воодушевлены победами Красной Армии на фронте. Настало время и дружинникам сказать свое слово.

– Командир, надо что-то решать.

– А что решать? – Владимир перевел взгляд на кареглазую Нину. Та свернула свои полноватые губы в трубочку и замурлыкала хитреньким голосом.

– А если мы выйдем на Титкова?..

Заместитель командира пожал плечами.

– Затянулся что-то наш выход… Володя, начштаба Блажевич постоянно капает на нас, мечтает собственноручно и тебя, и меня расстрелять. Вот так.

– Сегодня я получил известие, что к нам присылают второй немецкий полицейский полк. Это сила... Нам нельзя ждать, когда начнут стрелять в нас...

Орлов поблагодарил за ужин и ушел, явно расстроенный. Нина сказала Гилю, что вручила солдатам дружины письма из родных мест. Почта пришла через партизан. Владимир глянул на нее с удивлением. Какие письма, через каких партизан?

– Не ужасайся. В свое время я взяла письма от некоторых наших бойцов их родителям на родину. И попросила железняковцев отправить письма самолетом. И вот пришли ответы. Родители счастливы, что их дети живы, воюют где-то в белорусских лесах. Подумают, что в партизанах.

Гиль был поражен. Это же надо было додуматься! Организовать дружинникам переписку через партизанский аэродром. И вот приходит в дом письмецо.

– Но как ты добралась до железняковцев, до командира Титкова?

– Меня свели с ними подпольщики.

Гиль-Родионов был страшно обрадован такому повороту событий. Дело идет верным путем!

– Это все хорошо, но я боюсь тебя потерять… Как у них дела? Настроение?

– Боевое. Грозятся, что скоро расколошматят всех, кто стоит у них на пути.

Гиль махнул рукой, изобразил кислую мину.

– Хватит убивать друг друга. Я часто вспоминаю наши с ними «игрушечные» бои. Люди все равно гибнут. Пора, пора кончать противостояние...

– Вот и я им подсказала такую мысль.

– И что они?

– Титков немного ершится. Дескать, они тут всех разгромят. А комиссар у него умница. Говорит, надо обязательно встретиться, поговорить, найти общий язык. Дескать, свои люди, одни цели...

– Ладно, ну их к черту,– Нина повалила Гиля на кровать, стала целовать его и расстегивать мундир. Он засмеялся:

– Нинок, откуда у тебя еще силы берутся на меня?.. А ты не думала, что у нас может быть ребенок?

– Я так обрадовалась бы. Но время сейчас трудное, мы постоянно в напряжении. Успеем еще, надеюсь...

После завтрака Гиль отправил в расположение командного пункта «железняковцев» мотоциклиста. Чтобы посмотреть, как будут партизаны реагировать на дружинника. Он был одет в серый китель с черными петлицами и орлом на левом рукаве. На голове сидела пилотка с «мертвой головой». Мотоциклист не получил никаких заданий, кроме того, чтобы понаблюдать. «Езжай в Юхновку, там скажут, что делать».

Партизаны сразу уловили, что связано это с прощупыванием их настроения. Схватят они его или нет? Получалось, что вражеский «язык» прикатил да еще на мотоцикле. Но партизаны отнеслись к солдату по-доброму.

Встретили тепло, расспросили, откуда, зачем, угостили советским куревом. В коляску мотоцикла наложили листовок. Конечно, с дружинником поговорили о том, как он попал к немцам, почему до сих пор служит им, не настало ли время переходить к народным мстителям. Передали привет Родионову, сказали, что если с миром придет, его не обидят. И разрешили вернуться к себе.

А через два часа сюда, тоже на мотоцикле, примчался адъютант Гиля. Он нигде не останавливался, гнал напрямую к избе, где находился штаб отряда.

Иван Тимофеев – в прошлом советский летчик, настоящий ас. И это знали партизаны. На крыльцо вышел Титков, подал приехавшему руку, присмотрелся к гостю. На нем была форма офицера русской армии с золотыми погонами. На рукаве красовалась повязка с надписью «За Русь». Капитан являлся личным адъютантом Гиль-Родионова, заметной фигурой в его окружении. Выполнял различные ответственные задания комбрига, многое вопросы мог решать самостоятельно.

Тимофеев широко улыбнулся, сказал, что рад быть в гостях у защитников Родины. Чувствует себя как дома. Подтянут, строен, четко пристукивает каблуками. Не парень, а загляденье.

– Господин комбриг,– обратился он к Титкову и сразу же поправился.– Простите за этого «господина», привык к их манерам. Товарищ капитан... у меня конфиденциальный разговор.

– Пройдемте в избу, – комбриг открыл дверь. – Здесь только начальник разведки, Алексей Васильевич, он в курсе всех дел.

– Иван Филиппович, я к вам по личному распоряжению подполковника Гиль-Родионова, чтобы уточнить ряд вопросов в отношении вашего предложения о встрече с ним. Полковник согласен на переговоры. Притом немедленные переговоры. Можно не в населенном пункте, например, в лесу. Дайте нам немного времени на подготовку. Надо провести некоторую работу. Для безопасности и наших, и ваших людей.

Титков не спешил вести с адъютантом разговор о встрече, смотрел на него внимательно.

– А почему вы в старорусской военной форме? Не в тягость ли вам, человеку, который служит немцам, золотые погоны?

– Никак нет,– отчеканил капитан.– Эти погоны являют собой знак русской воинской доблести.

– А у вас есть право щеголять в них? Ведь вы только на словах за русский народ, а, в самом деле, идете против него... Вот, посмотрите на настоящий символ русской воинской доблести,– он вынул из бокового кармана только что присланные через летчиков советские погоны и разложил их на столе. У Тимофеева засияли глаза.

– Значит, правда, что в советских войсках введены погоны? Прекрасно! Разрешите полюбоваться ими. Хоть подержать…

Взяв в руки погоны, он как-то преобразился.

– Так вот, господин Тимофеев, если вы действительно перейдете на нашу сторону, считайте эти погоны своими. Это будет нашим подарком для товарища Тимофеева.

Главный разведчик бригады Скляренко, который стоял тут же, не без сарказма заметил:

– А как же, лихой капитан, так получилось, что вашими друзьями-жандармами, дотла разгромлена и сожжена деревня Озерцы. Столько людей погибло.

Тимофеев нахмурился, опустил голову.

– Это не наши друзья. Как вам, так и нам они враги. Злые враги. Я никогда не считал их друзьями. И мы не ожидали, что эти жандармы нагрянут внезапно. Если бы раньше стало известно об их прибытии, возможно, наш комбриг успел бы как-то помочь. Он часто в таких случаях шел на поддержку крестьян. Даже бывало, звонил в Минск или в Берлин и спасал неповинных.

– Это мы знаем,– сказал Титков.– Ваш командир – хороший человек. В принципе. Передайте ему эту оценку. А что касается Озерцов, это наша общая большая беда.

– Беда большая, но, очень хочется думать, она не помешает нам договориться.

– Верно. Нам ничто не должно помешать увеличивать число людей, бьющих врага. С Алексеем Васильевичем мы лично будем представлять интересы бригады. И не только бригады, а всей нашей Советской Родины. Понимаете, какая на нас ответственность?

Скляренко добавил:

– Иван Филиппович считает, что встретиться можно в Будиловке. В деревню направим наш и ваш патруль, на околице поставим силы прикрытия от каждой стороны.

– Мы сами прибудем без оружия. А если вы боитесь наших снайперов или мин, сами подберите дом для переговоров. Можете себе взять охрану – любую на нашей стороне. Все же верим в здравый рассудок вашего командира бригады,– сказал Титков.

...Разговор продолжался. Казалось, ему и конца не будет. Но вот, похоже, все детали обсудили, и капитан Тимофеев направился к выходу. Титков, который встретил его с насмешкой, сейчас провожал его тепло, крепко пожав руку.

Скляренко тоже вышел провожать гостя, который как-то незаметно, по ходу беседы стал ему ближе. Когда Тимофеев отъехал, Алексей Васильевич сказал проникновенно:

– А я ведь начинаю верить, что они, в самом деле, сбегут от немцев! Они так и светятся уверенностью, силой, бодростью. По нам все же надо быть начеку. Обратите внимание на то, что сообщают подпольщики со станции Крулевщина. Гитлеровцы уже высадили там два полка пехоты с орудиями. По слухам, они направляются па помощь Гиль-Родионову для борьбы против партизан. Не исключаю, что его самого хотят блокировать этими силами. Есть над чем поломать голову. Случись что-либо – мы окажемся в двойном кольце.

Для подстраховки Титков приказал созвать командиров отрядов и в связи с изменившейся обстановкой поставил перед ними новые задачи. Следует усилить разведку в сторону Крулевщины, Парафьяново и Докшиц.

Первый отряд продолжал блокировать дорогу Пустоселье-Бересневка. Второй – отрезал дорогу на Докшицы, конники составляли подвижный заслон в сторону Парафьяново и Крулевщины. Третьему и пятому отрядам дана команда охранять Бояры. Шестой и седьмой отряды перемещались в лес, подступавший к Будиловке. Автоматчиков оставили в Юхновке. На место встречи выделялись патрули в количестве двенадцати человек – от четвертого отряда, под командой начальника штаба Табачникова.
 

ПРИВЕТСТВИЕ «ХАЛЬБ-ЛИТР» ОТМЕНИТЬ…

16 августа 1943-го. Решающий день. Что он преподнесет каждому из доселе противостоявших боевых отрядов? Сопутствует ли им удача или вдруг сорвется такое важное дело?..

До этого в отряде шел жаркий спор о так называемых «дружинниках». То, что говорили командир и комиссар, дополняли другие. Сказано было немало, подчас противоречивого. Многие утверждали, что Родионов лоялен к партизанам, всячески поддерживает их, содействует успехам в бою. А что касается местного населения, то тут он полностью за жителей, не позволяет, чтобы их грабили, издевались над ними. Так же ведут себя и его подчиненные, по крайней мере, те, что из военнопленных. В бою они пассивны, стараются меньше стрелять в партизан.

В подтверждение этого приводился такой пример. Во время операции «Котбус» гитлеровцы окружили в районе Березины большую массу народных мстителей, рассчитывая уничтожить их там. Но основная часть партизан, вопреки действиям гитлеровцев, вырвалась из блокады. И именно на участке, который занимала бригада Родионова. Якобы он сам отдавал команду пропустить партизан.

Другие же в споре приводили факты, свидетельствующие о зверстве дружинников. Им тут же возражали: это, прежде всего те, что были завербованы фашистами, а не Родионовым. Это настоящие предатели, дезертиры, сынки бывших «хозяев» и «хозяйчиков» Российской империи. Мнения схлестывались разные. Но все сходились в том, что сейчас это уже не та бригада, которая противостояла им раньше. Она, правда, выросла, чуть ли не до дивизии. Но духом она уже не та. У каждого на устах одно: «Родина». Быстрее бы ее освободить, все сделать, чтобы приблизить час победы, полного разгрома врага. Настроение у людей другое. Они пачками переходят на сторону партизан, вступают в ряды народных мстителей. Успехи Красной Армии на фронте дают им моральную силу. Особенно серьезно подстегнул всех разгром немцев на Курской дуге…

Начинался обычный день. Из-за леса показалось солнце – огромный раскаленный шар. Тихо. Потянуло свежим ветерком, но с обеда будет, наверное, жарко. На улице появились люди. Кто идет по воду, кто гонит коров. Раздался будничный женский голос: «Прасковья, пришел твой муж, жив-здоров?» Также буднично прозвучал ответ: «Что с ним будет, здоров, как бык».

«Как все обыденно – думал удивленный Титков, стоя перед раскрытой калиткой.– Возможно, муж этой бабы ходил на задание, рисковал жизнью. А сейчас отоспится, выйдет во двор и начнет чинить немудреную домашнюю утварь. Люди уже привыкли к войне, к опасности. Конечно, невозможно жить в постоянном напряжении из месяца в месяц, из года в год».

Скрипнула соседняя калитка. Вышли голые по пояс разведчики. Они достают из колодца воду, льют ее друг другу на голову и спину. От них во все стороны летят брызги, сверкая на солнце искристой россыпью. Молодежь, нет им угомона. Они и в бой идут с особой лихостью.

Хозяйка пригласила на завтрак. Она сварила картошку, нарезала огурцы. На столе стоит парное молоко, глубокое плетеное блюдо с хлеб, манят чесночным ароматом кусочки сала. Можно подкрепиться.

Табачников после завтрака поспешил уехать. Он был включен в состав патрульной службы. Расторопный, сообразительный, безотказный, он как нельзя лучше подошел к работе в штабе. Комбриг с начальником боепитания принялись подсчитывать запасы в своем арсенале. Послышался звук подъехавшего мотоцикла и кудахтанье разбегающихся куриц. Это прикатил адъютант Родионова. Капитан Тимофеев сразу же объявил:

– Наш командир выехал в Будиловку. Просил передать, чтобы ваша делегация туда поспешила.

– Все у вас в порядке?

– Пока идет, как задумали. Машина заработала. Промедление времени теперь, как говорил товарищ Ленин, смерти подобно.

Иван тут же умчался птицей, через два часа вернулся. К этому времени в штаб пришел Скляренко, доложил, что на месте встречи Титкова и Родионова люди заняли свои позиции, как им было предписано. Теперь Тимофеев вел себя спокойнее, говорил негромко, но с большой силой внутренней убежденности.

– Знаете, товарищи, я сегодня, как на крыльях ношусь. Такая радость в сердце. Мы вновь обретаем свою Родину. Даже Владимир Владимирович слегка удивлен, что так просто у нас получается. И это понятно, ведь перед врагом мы становимся как родные люди. Я смею так сказать. Скажу честно, мы посылали к вам нашего солдата на мотоцикле для проверки: действительно ли вы к нам правильно относитесь. После его возвращения командир сказал мне, что все идет без сучка и задоринки, скоро мы будем вместе. Вот стою среди вас, и чувствую себя как у себя в штабе. Утром остановила меня ваша засада, и ребята сразу спрашивают: «Когда вы за одно будете с нами?». Я ответил, что счет пошел на часы. Мы у себя уже кое-что предприняли. Имеем сообщение из Минска, что к нам прилетает группа чинов. С ними возвращается из Берлина и начальник штаба бригады майор Блажевич. Первейшая свинья, скажу вам, не знаю, чего Родионов с ним чикается. Вот и решил командир ускорить переговоры с вами, затягивать нечего. Так как в отношении порядка встречи?

– Как и договаривались,– ответил Титков. Он заметил, как помрачнел Скляренко. – Мы идем на эти переговоры вдвоем с Алексеем Васильевичем… Подождите нас на улице…

Начальник разведки серьезно заявил:

– Вот схватят нас по дороге родионовцы и повезут в Минск. Нет уж, дудки, живыми мы не сдадимся. И надо быть готовыми к этому, иметь при себе хоть по гранате в карманах. И пистолеты тоже не помешают.

И они стали примеряться, где лучше спрятать оружие. Через минуту все уселись на мотоцикл. Титков – в коляску, Скляренко – на заднее сиденье. Тимофеев круто тронулся с места и сразу же набрал скорость. Мотоцикл летел стрелой, подпрыгивал на кочках, готов был свалиться на поворотах. Но Иван крепко держал в руках руль. Водитель он был опытный и умелый, старался ездить максимально быстро, представляя себе, что снова мчится на своем истребителе под облаками.

Неспокойно было на душе и у Титкова. К чему их везет на самом деле этот лихой наездник? Не к ловушке ли? А если встретится полицейская засада или чисто немецкий патруль?

Видно, эти мысли пришли и к Скляренко. Он ощупал свои карманы: на месте ли гранаты? И тут заметил, что из кармана Тимофеева торчит рукоятка пистолета.

– Стой, стой! – закричал он.

Тимофеев резко остановился, обернулся к Скляренко.

– В чем дело?

Скляренко показал на его пистолет. Тимофеев вынул пистолет, взял его за дуло и протянул Титкову. Тот опустил его на днище коляски.

– Поехали дальше.

При въезде в Будиловку Титков попросил Тимофеева остановиться на минутку, увидев у крайних домов командира и комиссара шестого отряда. Иван Филиппович подошел к ним.

– Как у вас тут?

– Нормально, бойцы на местах, патруль возле дома, где сидит командир «Дружины» со своим замом,– ответил Костеневич. Командир шепнул Титкову, что бойцы Родионова заняли оборону по опушке леса. Сразу за деревней.

– Вы тоже будьте в готовности, но первыми огня не открывайте. Ни в коем случае. Поняли? Ни одного выстрела. На провокации не поддаваться.

Деревня утопала в летнем цвету. Вдоль главной широкой улицы зеленели ясени, липы, тополя. По ней дружно расхаживали партизаны из патрульной службы и родионовцы. Рядом с ними уже появились девушки, дети. Можно было увидеть и пожилых людей. Все переживали, сойдутся ли, наконец, партизаны и дружинники в одном строю.

Почти в самом центре деревни высилась изба под щепой, с большими окнами. У ворот стояли легковая машина и два мотоцикла.

– Вот мы и на месте, друзья,– объявил Тимофеев.

Около крыльца их встретил полковник Вячеслав Орлов, мужик плотного сложения, с широким разворотом плеч, гордо посаженной головой. Протянув руку для пожатия, он сказал, что командир ждет.

Да, Гиль ждал. Со вчерашнего дня он продумывал, как у них пройдет встреча, с чего они начнут разговор, будет ли он удачным, что сделать, чтобы все прошло нормально. Он развил сейчас большую активность, мобилизовал все части, батальоны. Всю ночь провел в разъездах, разговорах. Все для того, чтобы этот переход провести должным образом, решительно, смело. Не знает, ночевала ли дома Нина. Наверно, и она не сомкнула глаз....

В прихожей послышались шаги, открылась дверь. Орлов распахнул ее пошире.

– Пожалуйста, дорогие гости.

Гиль, сидевший за столом лицом к двери, встал, шагнул навстречу Титкову. Вот он какой, партизанский комбриг: в военной фуражке, гимнастерке и сапогах, лицо скуластое, взгляд открытый. Губы тонкие, поджатые, но готовые растянуться в улыбку.

– Иван Филиппович,– представился он.

– Владимир Владимирович,– назвал себя Гиль. Ему хотелось добавить, что наступает исторический акт, событие огромной важности для обеих бригад: партизанской и – пока еще – эсэсовской.

Титков припомнил слова Нины: «Не тяните, идите навстречу друг другу, пора прекращать бои. Надо объединяться». Этим прямым призывом она, скорее всего, выражала и мнение Родионова.

Партизаны сели за стол рядом, плечом к плечу. Будто им хотелось быть поближе друг к другу, в случае опасности действовать заодно. Тимофеев уселся на крыльце, будто прикрыв дверь спиной, чтобы отогнать незваного гостя, если кто нагрянет. Орлов встал под иконой, сложил руки на груди. Владимир вернулся на свое место – с торца стола, возле окна. Он внимательно прощупал своих собеседников настороженным взглядом. Титков в сорок втором, недалеко от этих мест принял бригаду. Она тогда была слабой, малочисленной. А теперь это мощное соединение из нескольких отрядов. Да еще со своим аэродромом, который обслуживает всю Бегомльскую партизанскую зону. О головастом разведчике Скляренко он тоже был наслышан.

– С чего начнем… товарищи?– Гиль подчеркнуто мягко, с уважением произнес это слово, будто он стосковался по нему. Кивнул на бутылку французского коньяка, возле которой лежала плитка шоколада. – Может, за встречу?

– С этим повременим,– махнул рукой на угощение Титков.– Нам с вами предстоит сверхсерьезный разговор, ради которого мы и собрались.

Произошла заминка. Ответ прозвучал как упрек. Дескать, мы не приехали, чтобы выпивать еще непонятно с кем... Гиль уловил в этих словах холодок, но сделал вид, что не заметил его. Можно было бы и выпить по рюмке, ничего в этом плохого он не видел. Ну, нет, так нет. Главное, конечно, дело. И этого с нетерпением ждет масса людей. Они на улице, в лесу, в гарнизонах. Все, затаив дыхание, ждут вестей.

Этот холодок сняло событие, которое произошло как по мановению волшебной палочки. Перед домом затарахтел мотоцикл. Сразу открылась дверь, и в избу, мимо Тимофеева шмыгнула девушка в белой блузке, черной юбке, с черными волосами, зачесанными назад.

Титков, увидев ее, разинул рот:

– Маша наша! Какими судьбами?!

Гиль посмотрел с улыбкой на Титкова и сказал:

– Это не Маша. Знакомьтесь, Нина Адамовна Березкина. И притом не «ваша», а наша. Она моя боевая помощница. И, как вы знаете сами, подпольщица, партизанка. И еще,– он нежно взглянул на Нину,– моя жена...

Титков со Скляренко ахнули. Для них она всегда была Машей. С Титкова слетел налет официальности.

– Сила! Чудесно, комбриг! Прекрасную себе жену нашел.

Нина шагнула поближе к столу, протянула руку через стол Титкову.

– Маша – это моя партизанская кличка. Беды нет, Иван Филиппович, теперь вы все знаете. Приветствую вас и поздравляю, что соединяются наши бригады. В этом огромная заслуга и ваша, и всех ваших… наших… товарищей. Ой, я сама уже запуталась. Все вы для меня, мои родненькие, товарищи по оружию…

Скляренко захохотал. Нина снова подошла вплотную к Гилю, что-то негромко сказала ему, и тот засиял. Он встал и сообщил:

– Дорогие товарищи, только что мне сказали, что вся бригада переходит на сторону партизан. Идут митинги, собрания. Практически все за переход к партизанам! Так что все у нас отлично.

Девушка, идя к двери, с улыбкой извинилась, что помешала вести разговор.

– Я скоро буду у вас. Надо письма передать в тыл.

Она вышла, и сразу послышался треск отъезжающего мотоцикла.

– Ну что же, продолжим,– бодро произнес Гиль.– Теперь смелее вперед.

– Знаете ли вы, что фашисты отступают по всему фронту? Близок час, когда наши войска будут здесь,– опять строго, чуть не с вызовом произнес Титков.

Владимир усмехнулся.

– Да, я знаю, каждый день слушаю Москву. Радиотехники и у нас полно. Разгром немцев в районе Курска и Орла – это уже конец фашистской Германии. Вот и мы тоже хотели бы забить осиновый кол в могилу Гитлера… Скажите нам откровенно, безо всякой философии, если мы к вам перейдем, будет ли сохранена в целости наша бригада. И под моим командованием. Это очень важно для меня и для всех нас. Таковы наши главные условия.

Титков усмехнулся в ответ:

– Обязательно!

– Значит, наша бригада остается самостоятельной боевой единицей, конечно же, подчиняющейся главному партизанскому центру и выполняющей его распоряжения. Но подчеркиваю, самостоятельной, активно действующей под моим руководством. Чем вы можете подтвердить это?

– Вот этой радиограммой от начальника Центрального штаба партизанского движения. Товарищ Пономаренко подтверждает, что Родина готова вернуть вас в ряды своих защитников…

Титков вынул из планшетки листок. Владимир впился глазами в слова, которые он ждал столько времени… Он передал радиограмму побледневшему от волнения заместителю. Орлов платком вытер со лба пот и поднял бумагу к глазам. Гиль сел и крепко обхватил крышку стола с обеих сторон.

– Отлично! В таком случае, я и мой друг, заместитель, согласны на объединение. Торжественно заявляю, что бойцы и командиры наших батальонов и полков переходят на сторону партизан и с первых же дней приступают к активным боевым действиям против оккупантов. Вот приказ, который я должен объявить сегодня своим людям. Этот приказ ждет вся бригада. Знают, что он подготовлен и подписан мной. Выношу его вам на суд. Дело теперь только за вашим одобрением.

Он с патетическим выражением лица протянул документ Титкову. Протянул как взрывной заряд огромной силы. Рука, которая держала отпечатанные на машинке листки, была неколебима.

Иван Филиппович с уважением смотрел на своего вчерашнего противника. Владимир стоял свободно, в раскрепощенной позе. Хорошо сложен, лицо чистое, гладко выбритое. Морщинок почти нет. Но вот складка между бровями пролегла глубокая, и она придавала лицу подчеркнутую строгость, даже трагизм судьбы этого человека. Заметно, что повидал он уже многое на своем веку. Как сложится судьба всех дружинников дальше? Не поздно ли они задумались об этом? Те люди, которые за спиной Родионова, верят партизанскому командиру. Он не должен их подвести. Хоть и поздновато они идут на такой шаг, но главное в том, чтобы осознать свои ошибки, признаться в заблуждениях, попытаться искупить свою вину.

Титков положил листки перед собой, разгладил, поровнял. Он тянул время, не решался углубиться в чтение. И его руки немного дрожали. А вдруг это не та бумага, которую они ждут, может, Владимира Владимировича понесло в другую сторону, и они уже ничем не смогут поправить дело?

Гиль боковым зрением видел, что Титков напряжен. И он мысленно подталкивал его: ну, читай, чего ждешь, командир партизан. Сам он уселся прочнее, обвел комнату пристальным взглядом, заметил на стенах фотографии хозяев, их детей. Почти на всех фотографиях люди в военной форме. Солдатская семья. И служба в Красной Армии для этой семьи – большая честь. Может, многих сыновей уже и нет в живых, однако свой долг они выполнили, остались верны Родине. А дружинники?..

Время от времени он косил взгляд на Титкова. Надеялся по его лицу понять, что тот видит в содержании приказа, нравится ли он ему. Но Титков обхватил ладонью лоб, свел лохматые брови, и невозможно было уловить его реакцию.

Иван Филиппович читал неторопливо, взвешивая и оценивая со всех сторон каждое слово. Весь он был собран, боясь обнаружить какую-нибудь крамолу.

Титков отметил для себя первые же строчки: «Приказ по 1-й Антифашистской партизанской бригаде. 16 августа 1943 г. Дер. Бересневка». Он поднял голову.

– Значит, с русской национальной бригадой СС, которая была до сих пор у всех на устах, покончено? Будет 1-я Антифашистская, партизанская. Великолепно!

Он продолжил чтение приказа вслух.

Существование русской национальной бригады имело целью накопление русских вооруженных сил для дальнейшей борьбы за Родину и всемерное препятствие чингисханской политики порабощения германскими фашистами русского народа на оккупированной территории…

«Гм, не совсем четко сказано, – подумал Титков.– Но уже из этих слов видно, для какой цели создавал Родионов свою бригаду – для борьбы с врагом. Дело у него с созданием боевой части продвинулось довольно шустро, да процесс перехода ее в антифашистскую, жаль, затянулся. Ну, ладно, может, не совсем отредактировали текст, поспешили, все делали на скорую руку. Сойдет пока».

Он почесал затылок и опять без комментариев продолжил чтение.

– С апреля 1943 года немецкое командование не идет на дальнейшее увеличение русских национальных сил, силясь превратить существующие русские подразделения в послушное орудие для истребления русского же народа. Все попытки нашей бригады воспрепятствовать немецким захватчикам в сжигании деревень и угнетения мирного населения большого успеха не имели. Давая фальшивые обещания, фашистские гады в то же время производили свои кровавые расправы над невинными и безоружными мирными гражданами. Гитлеровские бандиты, неся смерть всем народам и лицемерно пытаясь обмануть русский народ, заявляют о доброжелательном якобы их отношении к русским...

Что ж, так все и есть. Титков одобрительно поглядывал на Скляренко. Вот очень важные строки.

– Действительность показала, что нацисты ни о какой «новой России» не думают, и что у них лишь одна цель – порабощение русского народа...

Гиль вспомнил при этом свои споры с Шелленбергом. Тот старался доказать ему, что все дело в жестокости партизан. Дескать, если они изменят свою тактику, будут вести себя тише воды, ниже травы, то и немцы перестанут чинить издевательства. Нашел дураков. Фашисты останутся фашистами, душегубами, их только могила исправит. Шелленберг постоянно втолковывал ему: создавайте такое же государство, как Германия – в первую очередь сильное экономически, и с демократической европейской идеологией. Тогда между всеми народами Советского Союза будет только дружба, и не будут появляться на свет прибалтийские, кавказские, среднеазиатские и прочие легионы СС. День за днем Владимир убеждался, что это была демагогия.

Титков снова поднял голову.

– Очень правильно подмечено. Эти лицемеры уже давно задумывали расправиться с нами, собирались испепелить все наше добро, извести малых и старых.

Очень верно. Наконец-то поняли это те, кто сидел в плену и в какой-то степени поддавался фашистской пропаганде. Немцы постоянно вдалбливали в голову пленных, что Германия хочет русским лишь добра, она только поможет им заменить режим, избавиться от коммунистов и жидов. Она не посягает на суверенитет России, ее экономику, у немцев весьма благие намерения. Кто-то поддался геббельсовской болтовне, кому-то хотелось вернуть старые порядки, когда в России правили те, у кого было больше денег. Может, заблуждения на этот счет поначалу были и у самого Родионова? И хорошо, что он вставил слова о «новой России» в приказ. Значит, глубоко все продумал, полностью развеял туман, которым окутали его гитлеровцы. Ага, вот и конкретные указания дружинникам.

– Во имя спасения Родины от порабощения ее фашистскими захватчиками приказываю:

1. С сего числа бригаду именовать «1-я Антифашистская партизанская бригада».

2. Вменяю каждому бойцу бригады беспощадно истреблять фрицев до последнего их изгнания с русской земли.

3. С сего числа приветствие «Хальб-литр» отменить, приветствие производить прикладыванием руки к головному убору согласно Строевому уставу РККА.

4. Все фашистские знаки – свастики, черепа, вороны и другие – снять.

5. Поздравляю офицеров и бойцов с присоединением к священной борьбе за нашу великую Родину.

Слава героическому советскому народу!»

Титков и Скляренко встали и протянули руки Гилю и Орлову.

– Полностью одобряем. И поздравляем вас с возвращением под воинское знамя советской Отчизны. Сделан первый, но самый важный шаг. Теперь дело за тем, чтобы все, что намечено, полностью претворить в жизнь. Мы тут же сообщим в Москву… еще лучше будет, если мы с вами отправим совместную радиограмму на имя Пономаренко – о переходе ваших войск на сторону партизан. Об этом сразу известят товарища Сталина,– Титков довольно подмигивал Скляренко. «А ты гранаты в карманы насовал, разведчик».

Они взялись за составление текста в Москву. Переделывали, шлифовали, немножко поспорили, наконец, подготовили. Для быстрой отправки радиограммы снарядили Тимофеева, который в сопровождении партизанского мотоциклиста отправился на партизанский узел связи.

Титков старался припомнить, что сейчас нужно еще сделать.

– Вот что, друзья,– повысил голос Иван Филиппович, – на радостях чуть не забыл. Нам нужна от вас строевая записка. Чтобы отправить ее в Москву. Дело в том, что весь личный состав вашей бригады должен быть включен в списки партизан, а на офицеров – восстановлены личные дела. После перехода нам надо совместно с вами оформить на командиров аттестационный материал. За ними будут сохранены воинские звания и командирский стаж...

Это сообщение обрадовало Гиля и его друга Орлова. Они вскочили со своих мест и бросились к железняковцам с объятиями. Гиль со слезами на глазах обнял сначала Титкова, потом Скляренко и долго тискал их мускулистыми руками.

Потом он спохватился:

– Как быстро придет ответ из Москвы?

– В течение суток мы имеем только один сеанс радиосвязи, – пояснил Титков,– Скоро придет ответ, все будет хорошо. Не волнуйтесь.

– Почему бы не передать завтра в Москву еще одну радиограмму – о предстоящих действиях нашей бригады?

– Согласен. Об этом мы могли подумать и раньше. В общем, хорошая мысля приходит опосля.

Владимир хотел сказать то, что его уже давно мучило.

– Даже не верится, что мы вместе. Друзья! Судьба наша зависит от нас самих. Сколько ночей, бывало, думал: когда же мы вернемся в свою семью, замолим свои грехи. Что скрывать, грехов у каждого из нас хватает. Я строго следил за тем, чтобы от рук наших людей не пострадал ни один человек в деревне, ни старики, ни женщины, ни ребятишки. Чтобы оставались в сохранности все дома. Много в этом отношении мы достигли. И все же отдельные случаи были. Особенно со стороны головорезов, которых разными путями всовывали нам в дружину. Сколько бед на совести одного только подонка Богданова. Это же он недавно погубил девушек-комсомолок... А ведь их черные дела ложатся на остальных. Надо было своевременно от них избавиться. Но их надежно прикрывали немцы.

– Владимир Владимирович,– Титков остановился перед Гилем,– мне думается, начнем вот с чего. Надо обменяться офицерами связи: мы вам – своего, вы нам – вашего. Что же касается всех пунктов приказа, то наиболее целесообразно поступить таким образом. Мы сами отрежем ваши войска от всех гитлеровских гарнизонов, чтобы туда не пробрались беглецы, которые все равно у вас найдутся. Правильно?.. Дороги на Докшицы и Пустоселье освободим, как только они станут вам нужны. Группу автоматчиков и бойцов с противотанковыми ружьями выделим в ваше распоряжение, но под контролем нашего офицера связи. Под его команду выделим на первых порах еще один наш отряд – пятый. Вам надежный тыл ребята обеспечат. В лесах ведь есть еще и неорганизованные партизаны.

Затем Гиль объявил, что он предпримет сейчас.

– Все ваши условия, братья, полностью принимаю. Переход начну сегодня в тринадцать часов, закончу к двадцати четырем часам. Организованного сопротивления не предполагаю. Уже проведена большая работа с личным составом, почти с каждым человеком. Не будем упускать выгодного момента: пока немцы еще не разобрались, что бригада от них уходит к партизанам, надо нанести по ним решительные удары… Кстати, нас на улице ждут не дождутся.

Он направился к выходу, но тут вспомнил про офицеров связи.

– Товарищ Орлов, передайте майору Шепетовскому, что он назначен офицером связи в бригаду «Железняк». Я думаю, он вполне справится с этой достойной миссией. Если возникнут затруднения, пусть принимает решительные меры. Выделяю в его распоряжение радиостанцию, чтобы наши штабы тесно взаимодействовали. Иван Филиппович, для вас лично выделяю мотоцикл с коляской,– повернулся к Титкову.

Теперь Титкову надо было решить вопрос с офицером связи. Может, начштаба Табачников? За спиной Сергея Михайловича военное училище, специальные курсы по работе в тылу врага. Почему его не назначить? Титков попросил Тимофеева, терпеливо сидевшего на крыльце, позвать в избу Табачникова. Когда вбежал запыхавшийся начштаба, Титков объявил ему, что он будет офицером связи в бригаде Родионова.

Затем Иван Филиппович добавил:

– Владимир Владимирович, насколько я знаю, вы белорус, родом из Вилейки или Осиповичского района, в общем, связаны с Могилевской областью. Я выдам один секрет. Ты уж извини меня, Сережа... Сергей Михайлович Табачников, тоже с Могилевщины. Так что с земляком вы быстрее найдете общий язык.

Гиль протянул руку Табачникову.

– Что ж, будем знакомы, думаю, мы не подведем друг друга.

Они с ним решили потом поговорить подробнее, а сейчас всем хотелось сообщить людям долгожданную новость. Участники переговоров вышли на улицу. У избы скопилось полно людей. Все жаждали узнать результаты затянувшейся встречи.

– Ну, как там, решили? – крикнул кто-то нетерпеливый.

На лицах людей замер тот же вопрос. Стало тихо. Ждали, что скажут командиры. Гиль взял руку Титкова и поднял ее вверх.

– Победа! Полный успех!– воскликнул он взволнованно.

– Мы вместе!– громко пробасил Титков.

Что тут стало твориться на улице. Вверх полетели фуражки, немецкие пилотки, загремело «ура». Раздались выстрелы в воздух. Скляренко, который стоял рядом с Гилем, положил ему на плечо руку.

– Видите, насколько верно решение, принятое вами. Как солдаты одобряют ваши действия! У них словно гора свалилась с плеч.

– Это прекрасно! – взволнованно отвечал Гиль.– Я вам скажу, нас всегда мучила совесть. Ведь в фашистских лагерях смерти мы были отрезаны от всего мира. Французам, англичанам, американцам помогал Красный крест. Они получали письма, посылки, у них была связь с родиной. А как фашисты относились к нашим военнопленным? Это был настоящий ад. Нет, я не оправдываю себя и своих подчиненных. Тянули мы с переходом, да, но мы хотели оснаститься помощнее, чтобы не пощипать фашистов, а под дых врезать им, до соплей кровавых...

Они вернулись в дом, где начали обдумывать некоторые детали боевого сотрудничества. Зашел разговор о том, что теперь в бригаде Родионова надо укрепить части и подразделения политработниками. Это поможет решить многие проблемы: и политические, и воспитательные. Гиль предложил Титкову и его разведчику сигареты.

– Мы курим только свои,– отказался Скляренко и выложил на стол пачку «Казбека». – Прошу отведать наших, родных. Сегодня получили из Москвы.

С Владимиром больше обменивался мнениями разведчик Скляренко, который понравился ему отличным знанием местности и обстановки в немецких гарнизонах. Пачка быстро пустела.

– Сейчас очень важно использовать момент,– доказывал Владимир Владимирович.– Нельзя упустить время. Потом будут большие потери.

– Не забывайте, что в вашей бригаде найдутся и предатели. Может, вам сначала укрепить бригаду организационно и уж потом двинуть ее против немцев,– предложил Скляренко.– А то на чем-либо сорветесь...

– Нет, нет, в бригаду я верю, – возразил Гиль.

Затем пошел разговор о том, как обеим бригадам планировать совместные военные операции. Пока была выполнена только первая часть работы. Впереди главное – переход родионовцев на сторону партизан. Как лучше справиться с этим делом? В полках и батальонах уже сформированы опорные пункты из надежных бойцов и офицеров. Их проинструктировали, как действовать. И они готовы к решительным мерам. Но в бригаде есть люди, которые верно служат немцам. Это Святополк-Мирский, Шмелев и еще человек сорок из белоэмигрантов. Их надо сразу изолировать. По словам Гиля, ко всем им приставлены его надежные люди. Есть еще в бригаде гестаповская группа. Для нее сейчас устроен торжественный обед. Пьют, закусывают, песни поют, братаются с русскими.

Были у Владимира и другие наметки, рассчитанные на далекую перспективу. Все дело в том, что он решил действовать быстро и решительно. Следует воспользоваться внезапностью перехода бригады на сторону партизан и ударить по немцам в Крулевщине, Глубоком, вывести свои тылы из Лужков. При развертывании наступления на Крулевщину необходимо прикрыть его бригаду со стороны Парафьянова, Постав и Подсвильи. После этого он предпримет ряд рейдов по Вилейской области.

Скляренко откровенно восхищался этими планами. Гиль добавил, что в последние дни он только и думал об этом. Нужен сильный эффект, чтобы не позволить немцам одуматься, собраться с силами. Недавно партизаны-подрывники взорвали на ряде участков железнодорожное полотно, заминировали автомагистрали. Но прошло время, и гитлеровцы немного успокоились, расслабились. Сейчас наступила передышка, так нужная обеим бригадам. Надо было привести себя в порядок, подтянуть тылы, осуществить соответствующую новым задачам реорганизацию. А то партизанские командиры еще сами не успели как следует присмотреться к Родионову, притом не получили точных установок сверху в отношении того, как использовать родионовцев. Гиль предложил в ближайшее время вернуться к этим вопросам, а теперь ему надо срочно выезжать в другие части бригады.

Гиль вместе с Орловым и Табачниковым сели в «Опель», который сразу тронулся с места. Вслед поднялся хвост пыли. Комбриг Титков со Скляренко и офицером связи майором Шепетовским направились по улице, между двух рядов – дружинников и железняковцев. Солдаты успели подружиться, найти общие темы для военных бесед и воспоминаний о мирной жизни. Они весело переговаривались.

– А что же дальше будет? – спрашивали солдаты командиров.

– Интересный вопрос!– удивился Титков. – Совместно будем бить фашистов, очищать землю от их поганых прислужников.

– Да, побыстрее бы. Красная Армия уже колошматит их вовсю. Геббельс растрезвонил на весь мир, что наша армия уничтожена, советская страна поставлена на колени. Вот теперь пусть кусают локти,– шумели солдаты.

Титков был доволен откликами родионовских солдат. Правильно говорят. Вот и они свободно вздохнули. Конечно, впереди еще много боев. И им нельзя расслабляться, опускать вожжи. Следует усиливать свои удары. И Родионов правильно оценивает обстановку: пока немцы не очухались, надо воспользоваться этим.

ДАЛЕЕ
 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.