КАВАЛЕР ЮЖНОГО БАНТА | Повесть-посвящение автора Валерия Алфёрова – участника Международного творческого конкурса «Вечная Память» журнала «Сенатор»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

КАВАЛЕР ЮЖНОГО БАНТА

(повесть)


 

Светлой памяти моего деда, ветерана морской пехоты
Ивана Ковбасенко и его товарищей, посвящается.

ВАЛЕРИЙ АЛФЕРОВ,
дебютант МТК «Вечная Память».

ВАЛЕРИЙ АЛФЕРОВ, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

Есть у фалеристов, чьей областью интересов является изучение и коллекционирование наград страны советов, особый термин: «Южный бант». За этим красивым названием, толкования которого не найти ни в одной энциклопедии, скрывается комплект из трех медалей военной поры: «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя» и «За оборону Кавказа».
В конце 1942 года, в самый разгар войны, по ходатайству Наркомата обороны, Президиум Верховного Совета СССР учредил первые специальные медали для награждения участников наиболее героических и упорных оборонительных сражений. Реверсы всех наград роднила одна и та же надпись: «За нашу Советскую Родину!» В славном созвездии из восьми латунных медалей, учрежденных за оборону городов и областей, три награды, составляющих Южный бант, выделены не только по географическому принципу.


 

На полях той Великой войны проливали кровь миллионы людей. Кто-то мужественно сдерживал врага в снегах под Москвой, и без приказов понимая, что дальше отступать уже некуда. Кому-то досталось испить горькую чашу девятисотдневного ада блокады Ленинграда и с доблестью выстоять под бесконечным обстрелом, в тисках холода и голода. Кому-то довелось в тяжелых боях остановить вражескую лавину на берегах великой реки у Сталинграда, сотворив долгожданный перелом в войне. Кто-то прошел в раскаленном танке пекло Курской дуги, а кто-то на обледеневших судах под непрерывной бомбежкой сопровождал караваны в Мурманск… Эти грандиозные сражения роднит одно обстоятельство: в результате героической обороны враг был остановлен, а затем, оттолкнувшись от защитных рубежей, Красная Армия перешла в наступление, двигаясь в западном направлении.
Совсем другая судьба у Одессы и Севастополя, где неприятель одержал пусть пиррову, но победу. Трудно представить себе чувства тех моряков, кто ценой невероятных потерь и лишений не пускал фашистов в Одессу, чтобы после, со слезами на обожженных лицах повинуясь приказу, оставить полуразрушенный город врагу и, зажав растрескавшимися губами ленты бескозырок, уйти в Севастополь. И уже там, на протяжении двухсот пятидесяти дней обороны, покрыв себя неувядаемой славой, сражаясь под девизом: «Моряки дерутся до последнего человека, а последний человек – до последнего патрона», повторно испытать, но уже будучи преданными и брошенными на произвол судьбы, горечь ухода. И те, кто выжил, предпочитая умирать, но больше уже не отступать ни на шаг, еще бесконечно долго сдерживали противника в предгорьях Кавказа, чтобы, не скрывая от радости соленых, как Черное море, слез, победителями вернуться и в Севастополь, и в Одессу.
Как утверждали классики: «Статистика знает все!» Прибегая к сухой прозе цифр, хочу подчеркнуть еще один заслуживающий внимания факт.
Медалью «За оборону Москвы» были награждены более миллиона человек, медалью «За оборону Ленинграда» – почти полтора миллиона. Медаль «За победу над Германией» была вручена 15 миллионам советских людей. Цифры совсем другого порядка приводятся в списках награжденных за оборону черноморских портов: «За Севастополь» – около пятидесяти тысяч, «За Одессу» – вдвое меньше. Всего же кавалеров Южного банта – ветеранов, носивших когда-либо на груди три скромные медали – 980 человек. Подумать только, Героев Советского Союза на порядок больше – около 13 000.
История той далекой и Великой войны в неразрывное полотно сплетена, как из больших сражений, масштабных фронтовых операций, так и из отдельных подвигов героев. Так вот, за подвиг могли вручить награду посмертно, медалью «За оборону» посмертно не награждали. А значит, эта неполная тысяча кавалеров, всего лишь полк по армейским меркам, – те, кто, не однажды испытав и тяготы осады, и горечь отступлений, сполна вкусив солдатского хлеба, сумел выжить.
Одним из этой неустрашимой когорты ветеранов-черноморцев, кавалеров Южного банта, был мой дед, Иван Емельянович. И эта повесть о нем.

Как птицу крылья, память услужливо переносит меня в безмятежное детство. Сквозь толщу лет я вижу комнату, залитую ярким весенним светом. Наметанный глаз цепко выхватывает на полотне пестрых обоев белый прямоугольник листа отрывного календаря. Будто кровью начертаны алые буквы: «9 мая 1980 года. Пятница».
Перевожу взгляд вниз и вправо, и наблюдаю себя, курчавого восьмилетнего сорванца, как горячего скакуна, оседлавшего стул задом наперед. На изогнутую спинку стула наброшен парадный пиджак деда. Фантастическими цветами на траурно-черной ткани кажутся разномастные (ни одной одинаковой) ленты пятиугольных колодочек. Мои юркие беспокойные пальцы под еле слышный перезвон перебирают тяжелые гроздья золотистых и серебряных кружков.
Дед тоже в комнате. Он стоит спиной к окну и ко мне, сидящему, и бреется. Помолодевший и подтянутый, дед изредка поглядывает на меня в зеркало и щурится от отраженных солнечных лучей, от чего его добродушное лицо, подернутое редкой сеткой морщин, принимает хитрое и насмешливое выражение. Сквозь нестройное жужжание электробритвы «Харьков» можно различить, как дед мурлычит себе под нос из Высоцкого:

«Мне хочется верить, что черные наши бушлаты
Дадут мне возможность сегодня увидеть восход…»

Не сдерживаемые тонкой стеной, с кухни доносятся слегка возбужденные голоса бабушки, родителей да тетки с дядей, наряду с витающими ароматами подтверждая, что подготовка к праздничному застолью в самом разгаре. У деда ныне двойной праздник: день Победы и день рождения. Именно в таком, по значимости, порядке – сначала за Победу – будут провозглашаться тосты за торжественным обедом, когда дед вернется со встречи ветеранов.
В праздничный весенний день мы с родителями всегда приезжали к старикам пораньше, чтобы успеть поздравить деда до его ухода. Я уже вручил исполненную на уроке рисования с большей долей старания, чем мастерства, открытку, и с чувством исполненного долга под перезвон медалей, отдаленно напоминающий сабельный, раскачивался на стуле, воображая себя бесстрашным кавалеристом. Но вот атакующий порыв остыл и, дав деревянному коню передышку, юный всадник принялся с интересом разглядывать звенящие кружочки.
На первом, серебристом, между танком и тремя летящими самолетами, красными буквами выбито: «За отвагу». На другом, золотистом, бегущие с винтовками наперевес солдат и матрос.
– Дед, а это орден? – вопрошаю я, полуобернувшись.
– Нет, медаль, – чуть скосив глаза, отвечает дед. И, предвосхищая мой следующий вопрос, добавляет, – «За Одессу».
– Ну, а это-то орден? – не отступаю я, нащупав следующий, тоже золотистый кружок. На нем те же солдат с матросом, только не в полный рост, а лишь их головы, венчающие покатые плечи. Хорошо различимы лица, суровые и чуточку встревоженные, но кажущиеся родными и до боли знакомыми. Я даже какое-то время вглядываюсь в лицо моряка, тщетно пытаясь обнаружить портретное сходство с дедом.
– Тоже медаль, «За Севастополь», – закончив бритье, говорит дед.
Я не сдаюсь:
– Это уж точно орден? – в моих пальцах четвертый кружок. На золотистом поле изображены горы. Над вершинами, подобно гордым орлам, парят самолеты, подножия стерегут танки. У этой награды самая красивая на мой невзыскательный детский вкус ленточка на колодке.
– И это медаль, только «За Кавказ», – отвечает дед, освежая одеколоном свежевыбритые щеки. По комнате, заглушая все прочие запахи, начинает распространяться устойчивый аромат «Шипра». Даже у меня, «путешествующего» во времени на волне памяти, спустя три десятилетия в этот момент защипало в носу.
– Да ну, дедуль, я так не играю! Все медаль, да медаль. – Я смешно надул губы от непонятной обиды и в ребяческом протесте приготовился слезть со стула.
– «Нет, ребята. Что там орден. Не загадывая вдаль, я ж сказал, что я не гордый, я согласен на медаль», – дед, усмехнувшись, продекламировал нечитанного тогда еще мной Твардовского. Подойдя, он подхватил меня своими сильными крестьянскими руками, вырывая со стула, как гриб–боровик с корнем, подбросил под самый потолок – на мгновенье замерло сердце и стало невозможно дышать – поймал и, поцеловав в лоб, пересадил на диван. Уходя, дед молодецки набросил пиджак на свои могучие плечи, и на пару секунд перед моим изумленным взором мелькнули приколотые к другому, правому лацкану, не увиденные мной раньше, три винтовых, а потому и «беззвучных», не выдавших себя в отличие от медалей звоном, ордена. Три ордена – один «Красной Звезды» и два известных мне тогда уже ордена «Отечественной Войны», изображение которого только вчера нетвердой рукой несколько коряво выводил я на подаренной деду открытке.
Вот тебе и «я согласен на медаль»…
Став взрослей на пару лет, а, следовательно, чуть рассудительней, я как-то спросил деда: – Дедуль, вот ты воевал, бил фашистов на фронте, значит ты – герой?
И услышал в ответ фразу, смысл которой стал мне понятен гораздо позже:
– Какой же я герой. Я просто честно, как и многие другие люди, исполнял свой солдатский долг, защищая Родину и мстя врагу за лютость его и зверства, и особенно за погибших товарищей…
Те, кто был на войне, кто ежедневно заглядывал в глаза смерти, кому доводилось под пение пуль ходить в атаку и под вой разрывающихся бомб сдерживать натиск остервенелого врага, не любят, за редким исключением, ни вспоминать, ни говорить о том непростом времени. Ветераны, чьи груди увенчаны боевыми наградами, как правило, с неохотой рассказывают о своих подвигах и не соглашаются, смущаясь, когда их величают героями.
Та война, великая война, явила миру множество примеров массового героизма. На протяжении всех огненных лет, но особенно в самом начале, когда часто наши солдаты получали простой и по сути страшный приказ: «Не отступать, не смотря ни на что!», и ценой невероятных потерь сдерживали врага, даруя основным силам столь драгоценное время и передышку, тысячи и тысячи воинов уходили в бессмертие безвестными. И тот, кто терял на передовой друзей, кто, утирая предательские слезы, наспех хоронил товарищей в братских могилах, именно их вечно молодых, навсегда оставшихся на полях сражений, а не себя, выживших, считают настоящими героями…
Как-то я, находясь уже в том восхитительном возрасте, когда большинство мальчишек делает вид, что им абсолютно безразличны девочки, немного смущаясь, спросил:
– Дед, а любовь-то на войне была?
– А как же, случалась и любовь. Хоть мне и не довелось ее там повстречать. Ведь война, как тут ни крути, тоже жизнь, пусть неправильная, неестественная, поставленная с ног на голову и противная законам что божьим, что людским. А жизнь без любви, знаешь ли, невозможна, и там, где встречаются он и она, нет–нет, да и пробежит искра, да и полыхнет пламя любви… Конечно, война ломала, крушила человеческие судьбы, и немудрено, что менялись и люди, и их отношение ко многим понятиям, и в частности к любви…
Дед ненадолго замолчал, точно о чем-то вспомнил и, вздохнув, продолжил:
– Кто-то закрывался, уходил в себя, как улитка в ракушку, считая, что не время нынче разводить «шуры-муры». Кто-то же наоборот, оправдывая себя тем, что каждый день может стать последним, пускался во все тяжкие, стараясь не пропускать ни одной из так редко мелькавших на фронтовых тропинках юбок. Проклятая война разбила, искалечила не одну семью. Страшно подумать, скольким влюбленным не довелось встретиться, скольким ребятишкам не суждено было родиться. Но были в те суровые, опаленные горем годы и такие встречи, такие истории любви, что куда там Ромео с Джульеттой. Вот говорят: «любовь до гроба». Но мне кажется, что выражение это справедливо и для дружбы. Было у меня на фронте два закадычных друга. И сложно представить себе более крепкую и чистую, беззаветную и бескорыстную, в общем, настоящую мужскую дружбу. И длилась она, пока, как говорится, смерть не разлучила нас: один навсегда остался в Одессе, другой – под Туапсе. Да, всякое было…
Тяжело вздохнув, дед замолчал.

«Я столько раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне…»

Впервые подростком прочитав эти строки Юлии Друниной, поэтессы-фронтовички, я задумался: «Случись так, что мою Родину, как солнце при затмении, заслонило бы черным крылом смертельной опасности, и лютый зверь, беспощадный враг стал бы кропить мою землю кровью, не спасовало бы мое поколение, продвинутая и разбалованная молодежь периода смены тысячелетий? Сумели бы мы – внуки победителей дать противнику достойный отпор? Или же мы все храбрецы только на словах и патриоты «до поры до времени», пока не извлечены из тесных и уютных мирков благоустроенных квартир?» Поделился я сомнениями с дедом, и тот, с высоты житейской мудрости, развеял в прах все мои опасения:
– Знаешь, правильно говорят, что чужая душа – потемки. Да и люди на первый взгляд все разные. И не всегда сразу понятно, чего и от кого стоит ожидать. Но если, не приведи Господь, наступит черная година, вырванные, как деревья в бурю, из привычной обстановки, перед лицом смерти, близким и ужасным, когда спадут оковы оцепененья, охватившего в первые мгновенья, все люди преображаются. Именно тогда, как шелуха, как отмершая листва, и облетает все то ненужное и наносное, искусственное и суетное, все то надуманное, что ваша «продвинутая» молодежь называет «понтами». Облетает и раскрывается, как истина в последней инстанции, сущность ближнего твоего и становится ясно, настоящий ли рядом с тобой человек. И крепкое ли, надежное ли у него плечо. Так что не переживай, внучок. Конечно, трусы и предатели были всегда. Но их наличие, слава Богу, не является ни обязательной приметой того или иного времени, ни печатью проклятия того или иного поколения. И запомни, трус – это не тот, кто испытывает страх (а на войне не просто страшно, а очень страшно), а тот, кто не поворачивается к страху спиной. Не поворачивается, именно потому, что наступают в судьбах такие поворотные моменты, когда начинаешь сознавать, что важно не только как ты жил, но и как встретил смерть свою…

Дед тяжело заболел в феврале две тысячи пятого года. Прикладывая поистине титанические усилия, он пытался приступом взять последний в своей долгой и трудной жизни этот кажущийся недосягаемым рубеж – дожить до шестидесятилетия Великой Победы. Он боролся с болезнью как с самым ненавистным, беспощадным врагом и искренне верил, что доживи он до этой знаменательной даты, большого и светлого праздника, и недуг, как противник со сломленным духом, бросив знамена, в растерянности отступит, капитулирует. И как на протяжении нескольких десятилетий, он встанет, могучий и рослый флотский гвардеец, побреется и наденет свой потерявший первоначальный лоск, тяжелый от наград парадный пиджак, и неспешно, по-морскому вразвалочку, пойдет на встречу к своим друзьям, к таким же, как он, солдатам Победы. И там, у Вечного Огня, ничтоже сумняшеся махнув наркомовские сто грамм по случаю праздника, будет он смеяться и плакать, обниматься и грустным взглядом отмечать потери за последний год.
Не получилось. Рубеж и в самом деле оказался неприступным. Дед умер в первый день марта, умер как солдат в бою от ран, стремясь к Победе. И, наверное, какой-то неизвестный мне ветеран, опираясь на палку, но стараясь держать спину ровно, окинув в светлый день слезящимися слабыми глазами редеющий строй, мысленно поставил галочку против фамилии деда в том длинном и скорбном списке ушедших навеки героев…
Дед умер, сжав в своей ослабевшей, иссушенной годами и болезнью, ладони мою крепкую молодую руку, прощаясь и прощая одновременно. И горечь утраты в первое время, туманя взор, как марево душным днем, закрывала, не позволяя рассмотреть, а тем более, пропустив через сердце прочувствовать и, наконец, осознать те побудительные причины, заставившие меня взяться за перо. А ведь это – то самое малое, что я могу сделать для катастрофически уменьшающегося, уходящего в небытие, поколения победителей. И это – то самое малое, что я просто обязан сделать для поколения, знающего о войне лишь из компьютерных игр, где у каждого бойца в заплечном рюкзаке по несколько «жизней».

Как по кусочкам мозаику, я собрал военную биографию деда. Собрал из его редких, и оттого столь драгоценных воспоминаний, из задушевных бесед за столом, когда, чуть захмелев, он на время раскрывался и становился откровенным, из брошенных всердцах фраз, из его комментариев к тем или иным фактам и событиям. А когда деда не стало, недостающие фрагменты я нашел в документах, порой читая между строк по-деловому сухие выражения из наградных листов и учетных карточек, чьи копии я, заказав, получил из ЦАМО. И, собрав всё, склеил воедино, как разбитую статую, фронтовую судьбу деда. Судьбу трудную, как у всех, кто побывал на передовой, трагичную, но красивую, как все истории со счастливым концом, и невероятно удивительную, достойную сюжета увлекательного романа. И теперь, облеченный этим священным для меня знанием, я иногда вопрошаю себя: «Мог ли предполагать простой украинский хлопец, рожденный в год пятилетия Октябрьской революции на Богом забытом хуторе близ Диканьки, закончивший всего четыре класса школы, какие невыносимые испытания предначертаны его стране и какая трудная, но удивительная судьба отмерена лично ему?»
Какое сокровенное знание, помимо страшного, как в своей противоестественности человеческой сущности, так и в своей непреклонной и суровой необходимости, опыта убивать, и не менее страшного опыта выживать, когда вокруг гибнет все и вся, вынесли с фронтов той великой войны наши деды? Что знаем о той войне мы, дети и внуки солдат Победы, еще практиковавшие в беззаботном детстве развлечения на свежем воздухе, чередуя «казаков» и «мушкетеров» с игрой в «Чапаева» и «войнушку». И что будут знать о той, бесконечно далекой для них, войне наши потомки – «гламурные» и «продвинутые» представители современного общества? Ведь нет ничего главнее для патриотического воспитания молодежи, чем непрерывность связи времен и поколений.
В нашем нынешнем обществе потребителей, насквозь пронизанном рыночными отношениями и, невзирая на правовое регулирование, живущее подчас по законам джунглей, многое было пущено, как вражеский эшелон под откос умелой рукой партизана, на самотек, многое обесценено, многое забыто и тем самым предано. И если с этим не бороться, если с этим ничего не делать, то как результат мы получим потерянное поколение, поколение без традиций, с нулевым знанием родной истории и с нулевыми же моральными принципами.
История учит нас делать выводы и не совершать ошибок, исходя из мудрости и реального опыта предков. Но человек, странное и нелогичное существо, склонен учиться, прежде всего, опираясь на опыт своих ошибок, и делает порой выводы, лишь лично наступив на заготовленные для него грабли. Но нужно отдавать себе отчет и в том, что есть такие события, неиспытанные еще как в собственной жизни в частности, так и страной на протяжении жизни двух-трех поколений в целом, наступления которых, руководствуясь исключительно историческим пониманием, необходимо предотвращать ценой максимальных усилий. И здесь, прежде всего речь идет о войне.
Конечно, для того чтобы любить Родину, необходимо, прежде всего, знать ее историю. Короткая историческая память – разъедающее, как ржа, страшное явление с далеко идущими вперед и расползающимися вширь последствиями.
В этом ключе одним из ужасных преступлений является переписывание истории в угоду сиюминутным ли, далеко идущим ли планам и целям той или иной группы лиц. Одной из разновидностей этой преступной лжи является порой культивируемая в наших школах недосказанность. Неужели из современных учебников можно постичь в полном объеме масштабы трагедии и подвига нашего народа, и всю глубину катастрофы, именуемой Великой Отечественной. Втиснутые в жесткие рамки нескольких параграфов сухие фразы по сути представляют собой простое перечисление названий, дат и цифр и не оставляют ни малейшего следа в юных сердцах современных школьников.
Мало произносить с высоких трибун красивые и, безусловно, правильные слова о патриотизме, о воспитании молодежи и о любви к Родине. Упаси боже и запрещать все то вредное и неправильное, что ядовитыми сорняками, злостными паразитами наросло на благодатном поле попустительства, заполонив неискушенные молодые умы, делая более привлекательными и сладкими плоды запрета.
В век вседозволенности и практически мгновенной доступности любой информации, нужно как никогда, учиться подвергать сомнению и критически подходить к выбору литературы и фильмов, собственноручно отделяя зерна от плевел, сообразуясь исключительно вкусом и моральными устоями. Нужно, не озираясь, не оглядываясь по сторонам и не дожидаясь циркуляров сверху, начинать с себя трудную внутреннюю работу, зажигая окружающих собственным примером. Нужно на деле, а не на словах проявлять заботу о ветеранах: ведь им в конце жизненного пути и нужно порой, чтобы выслушали, не на бегу, походя, их простые и бесхитростные рассказы. И неумолимое время не на нашей стороне – с каждым днем все меньше и меньше тех, кто подарил нам священное право на жизнь.

Мой дед не был ни крупным военачальником, ни видным партийным работником, ни известным писателем или ученым. Он был обыкновенным человеком. Но именно в этой его обыкновенности, роднящей его с тысячами и миллионами таких же простых людей, заключено все то великое и могучее, испокон веков присущее нашему народу, и все то высокое и искреннее, из чего как мозаика складывается спокойное достоинство и молчаливая доблесть ветеранов Победы.
Близится очередной славный юбилей – шестидесятипятилетие Великой Победы. Уже пять лет нет рядом со мной деда. Но я знаю, что до конца дней моих будет жить где-то внутри меня то мудрое и правильное, большое и светлое, но трудно выразимое словами, что сумел оставить, заложив в мое сердце глубоко и, как и все что он делал в жизни, по-крестьянски основательно, старый гвардеец. И мне видится очень важным посвятить других в это сокровенное и священное для меня знание.
Я буду вести рассказ от первого лица, словно это писал сам дед, будь у него желание и возможность, когда время, сгорая, таяло как свеча...


 

ТРИ ШАГА В БЕССМЕРТИЕ
ШАГ ПЕРВЫЙ. ОДЕССА

«Вся советская страна, весь мир с восхищением следили за мужественной борьбой защитников Одессы. Они ушли из города, не запятнав своей чести, сохранив свою боеспособность, готовые к новым боям с фашистскими ордами. И на каком бы фронте ни сражались защитники Одессы — всюду будут они служить примером доблести, мужества, геройства».
(Из статьи в «Правде»)

«Везде, где труднее работа,
Где круче расправа с врагом,
Выходит морская пехота:
За Родину! В бой! Напролом!»
(из песни военных лет)

В самом начале весны сорок первого, когда вокруг еще глубокими сугробами лежал снег, а с покатых крыш мазаных изб, стекая, свисали остроносые сосульки, призвали меня на воинскую службу. И с этого момента началась для меня совершенно иная жизнь, лучше которой, учитывая полноценное регулярное питание и недурно сидящую красивую форму, я и не мог бы для себя пожелать. Все для меня было внове, в диковинку, а после тяжелого и однообразного крестьянского существования представлялось моему неискушенному уму чудесной сказкой, или чем-то наподобие рая.

     До призывного пункта в райцентре пришлось добираться в древних – того и гляди, развалятся! – очень скрипучих розвальнях. Помню сухой поцелуй матери на прощание, когда, мелко перекрестив дрожащей рукой, она на мгновение, притянув за длинную шею, обняла меня и, словно не удержав, резко оттолкнула и, отвернувшись, ушла в хату, не проронив ни слова. Помню бесконечно долгую, как Млечный Путь, дорогу посреди бескрайнего в молочно-голубых разводах заснеженного поля. Помню низко нависшее и набухшее, точно вымя только что отелившейся буренки, размытое сизое небо. Помню молодецки бодрую поступь колхозного сивки и убегающие назад к родному порогу две параллельных борозды от санных полозьев, глядя на которые, я, кажется, задремал. И как сейчас помню показавшиеся мне спросонья чудовищно огромными и уродливо нелепыми, трехэтажные здания райцентра.

     Тем же днем, как грешник на Страшном суде, предстал я перед призывной комиссией. В «предбаннике», где все раздевались в ожидании медицинского осмотра, и куда я ввалился, задевая макушкой за притолоку, было тесно и многолюдно. А от царившего здесь в плотной, почти осязаемой духоте невнятного и монотонного шума, похожего на гудение пчелиного роя, у меня в первый миг заложило уши. Пробившись в более-менее свободный уголок я, поведя озябшими плечами, скинул штопаный тулупчик. Нужно было слышать какой дикий и необузданный смех, будто ржание хорохорящегося перед табуном молодого жеребца, раздался в тот момент и, разрастаясь, разом заполонил маленькое помещение. Причиной сего гогота явились мои холщовые домотканые штаны, что раздувались уродливыми пузырями на коленах, и подобно шароварам свободно болтались на моих худых и нескладных ногах, словно паруса на мачте в полный штиль. Как можно быстрее я сбросил в ворох одежды и этот шедевр портновского искусства и протискиваясь бочком подобрался к двери в дальней стене. Подбадриваемый похлопываниями по спине я, не дожидаясь приглашения, открыл дверь и скользнул внутрь, провожаемый несмолкаемым, но уже почему-то не казавшимся обидным, как по началу, смехом.

     Комната была большой и светлой из-за обилия окон. Прямо передо мной, напротив двери, стоял, протянувшись от стены до стены, длинный, как взлетная полоса аэродрома, стол. Накрытый посеревшей от времени скатертью, стол был завален папками, стопками бумаги и прочей «канцелярией». И над всем этим великолепием, сходящиеся на мне, как на перекрестии прицела, неумолимые и взыскательные взоры членов комиссии, приправленные холодным блеском стекляшек пенсне райвоенкома. Стены, крашенные в казенный, грязновато-зеленый цвет с проступающими местами желтыми пятнами и давно не беленый потолок давили на меня и заставляли то ли в силу моей обнаженности, то ли в силу неординарности ситуации, чувствовать себя беззащитным. Скованный смущением, я не чувствовал холода в большой, плохо протопленной комнате военкомата, обжигаемый и просвечиваемый пристальными рентгеновскими взглядами строгих врачей.

     Честно признаться, дальнейшую процедуру я помню смутно. Словно в тумане, с помраченным рассудком, выполнял я, как некий мистический ритуал, команды врачей, позволял ощупывать себя, как лошадь на базарной площади, и автоматически отвечал на хитроумные вопросы анкеты. Роста я был, надо сказать, без малого два метра, физически крепок (разве что, излишне худой, зато сухой да жилистый) и вынослив, и нет ничего удивительного, что по вердикту призывной комиссии, был направлен для пятилетнего прохождения службы на флот. И уже в конце марта вместе с другими «баловнями судьбы» в тельняшках я оказался в Одессе.

     Если меня спросят, что в жизни произвело на меня самое большое впечатление, то я не задумываясь отвечу: «Море!» Мне не стоит труда извлечь из омута памяти, потянув как за волшебную ниточку, то прекрасное воспоминание, то удивительное чувство, вызвавшее во мне волнительную дрожь, то непостижимое оцепенение, охватившее меня в тот миг, когда я хмурым мартовским утром впервые увидел море. Нескончаемой чередой набегающие одна за другой волны рассыпались передо мной на берегу алмазной крошкой и с невнятным шелестом оседали на гальке ажурной серебристой пеной. А растратив всю силу на скользких и гладких, как щеки не познавших бритвы юнцов, камушках, каждая волна торопилась вернуться назад и освободить место своей, еще не растерявшей мощи преследовательнице. Глядя на море, я будто охваченный дежавю тонул в воспоминаниях и представлял в пьянящих рассудок грезах бескрайние украинские степи. Я видел луга, поросшие белокурым ковылем, в тот час, когда внезапно налетевший сухой южный ветер будит сонную траву, и катит куда-то вдаль к горизонту, такие же, как и здесь, зеленые с проседью шелковистые волны.

     Став на влажные камни у самой кромки, там, где прибой целовал мои ноги, я наклонился и, опустив ладонь, зачерпнул пригоршню холодной и прозрачной воды и умыл лицо, знакомясь с морем и скрепляя свой союз с ним…

     Первая моя военная должность – рулевой торпедного катера – звучала для меня пугающе громко и непонятно. Но пожилой боцман с пышными прокуренными усами, видя мою растерянность, сказал, по-отцовски слегка обняв меня:

     – Ты, Ваня, на гражданке кем был, трактористом? Ну, вот видишь, с железным конем совладал, значит, технике ты не чужд, и тут выдюжишь, справишься.

     Так началась моя служба на славном Черноморском флоте. Старый боцман оказался прав: на деле все оказалось не таким уж страшным, как представлялось. Я обвыкся, пообтерся и чувствовал себя все уверенней, набираясь опыта с каждым днем, с каждой вахтой, с каждым боевым дежурством. Волею судьбы, я становился настоящим моряком, как губка, впитывая все наставления и поучения старших товарищей.

     Перед праздником Первомая, я узнал, что, пройдя серьезный кандидатский отбор, зачислен курсантом в учебный отряд при Одесской военно-морской базе. Учеба в школе младших специалистов проводилась в напряженном темпе, с требовательностью, граничащей с дотошностью – нас учили действовать автоматически и принимать мгновенные решения в условиях, максимально приближенных к боевым. Помимо тщательного изучения морских премудростей, в учебном отряде я овладел артиллерийским ремеслом.

     Здесь же в школе познакомился я с двумя матросами, с которыми меня связала крепкая дружба, чей яркий и четкий, как оттиск гравера, след я ношу в своем сердце до сих пор. Николай, токарь из Тулы, казалось, никогда не унывающий весельчак и балагур, Василий, челябинский литейщик, чересчур задумчивый и не по годам рассудительный, и я, полтавский тракторист, составили неразлучную троицу.

     Уже витало в воздухе теплое дыхание приморской весны, но нам, измотанным постоянными тренировками, бесконечными занятиями, так явственно мерещилось, что к приятным весенним ароматам насильственным образом примешивается и начинает доминировать, как смрадное зловоние, тревожное и зловещее предчувствие близкой и неминуемой войны. И, точно в подтверждение наших догадок и невысказанных вслух предположений, сразу после выпуска нашей группы в середине июня, мы принимали участие в широкомасштабных учениях Черноморского Флота, на которые были призваны даже все моряки запаса, в чьем багаже уже был пятилетний опыт службы. Эти общефлотские учения стали успешной, и самое главное своевременной, генеральной репетицией пьесы, той страшной по содержанию драмы, чья премьера была назначена врагом на ближайшее воскресенье.

     И началось… Налеты немецкой авиации, методичная бомбардировка, огонь и дым, боль и смерть, слезы и кровь… В этой ужасной карусели, в этой смертельной круговерти, отдавая себя всего без остатка службе, я почти перестал видеться с друзьями. А в редкие минуты встреч основной темой наших бесед являлось общее, прежде всего для нас с Николаем, беспокойство: дойдет ли фашист до наших родных мест, коснется ли тяжесть оккупации наших семей.

     Отгремели самые первые кровопролитные бои. Красная Армия понесла громадные потери, но даже такой ценой и, невзирая на успешность некоторых оборонительных сражений, оказалась не в силах сдержать у рубежей Родины мощную, хорошо организованную лавину противника.

     Враг рвался к морю. Войска Южного фронта, опасаясь полного окружения из-за катастрофического положения, сложившегося севернее, начали планомерное отступление на восток. И только спешно сформированная Приморская армия, вместо приказа отступать получила жесткое предписание Ставки Верховного Главнокомандования: «Одессу не сдавать, обороняя до последней возможности и привлекая к делу Черноморский флот». 5 августа начались бои на подступах к городу, а уже через три дня, восьмого числа, Одессу объявили на осадном положении. А спустя еще пять дней, 13 августа «жемчужина Черного моря», горделивая красавица Одесса, была полностью блокирована немецко-румынскими полчищами с суши и окончательно отрезана от войск Южного фронта. По всему выходило так, что помощь осажденным на передовом рубеже обороны могли оказать только моряки-черноморцы.

     Все в том же тревожном августе сорок первого из числа личного состава береговых частей военно-морской базы и матросов кораблей и вспомогательных судов Черноморского флота, начали формировать первый полк морской пехоты – всего около 1200 бойцов и командиров – служба в котором вновь свела воедино нашу дружную троицу. Как сейчас помню – не было приказа, а были, словно устало выдохнутые, простые слова командира:

     – Ребята! Славные моряки доблестного Черноморского флота! Кто на защиту родной Одессы – шаг вперед!

     Не раздумывая, я вместе с качнувшимся в едином порыве, как от удара высокой волны, строем моряков сделал шаг, навсегда связавший меня с морской пехотой. Взяли не всех – отбирали каждого третьего-четвертого. Мне повезло – не знаю гренадерский ли рост, выражение ли злой решительности на моем лице – но меня взяли. Так в очередной раз судьба моя, заложив крутой вираж, резко изменила направление.

     Боевые части флота, специально предназначенные для участия в десантных операциях и в боевых действиях на приморском фланге сухопутной армии, возникли как результат импровизации. Нужно заметить, что в те времена словосочетание «морская пехота» если и не резало слух, то звучало несколько странно, необычно. Было непонятно, как можно даже ставить рядом два столь диаметрально противоположных понятия: «морской» – соленый на вкус, нещадно обдуваемый всеми ветрами, качаемый на волнах и неразрывно связанный с водой и флотом; и «пехота» – устойчивость (даром земля под ногами) и основательность, некоронованная царица полей. Смех, да и только: что ж морской пехотинец должен, повинуясь приказу, по-пластунски да по водной глади. И звучит так же нелепо, как и «сухопутный летчик» или «речной железнодорожник».

     На поверку же выходило, что два несовместимых, исключающих друг друга слова волшебным образом слитых вместе таят в себе уникальный и бесподобный сплав боевой универсальности и коммуникабельности. Части морской пехоты предназначены для действий в первом броске десантов с моря. По воде на десантных судах они могут осуществлять огромные переходы, быстро высаживаться на берег и, используя эффект внезапности, уничтожать оборону противника, устремляясь вглубь территории. Уже после войны я узнал, прочитав книгу, что славная история морской пехоты ведет свой отсчет от указа Петра I в самом начале века восемнадцатого. Получая три века спустя, медаль «300 лет Российскому флоту», с изображенным на аверсе императором, я подумал: «Прошло столько времени, минуло столько войн и баталий, а и поныне трудная, порой невыносимая служба в рядах морской пехоты – большая честь для каждого воина».

     Много песен написано о войне, о доблестных краснофлотцах. Но до смерти из моей памяти не сотрутся простые и короткие, как удар штыка, строки, рожденные в самом горниле испытаний, в самом пекле бесстрашных атак: «Везде, где труднее работа, где круче расправа с врагом, выходит морская пехота: За Родину! В бой! Напролом!»

     Итак, в начале августа сорок первого я вместе с Василием и Николаем, был зачислен в легендарный первый черноморский полк. Поначалу полк наш, спешно сформированный, не имел ни артиллерии, ни связи. Плохо было и с имуществом – не было даже саперных лопат. Но наши командиры нас успокаивали: «Мол, эта беда и не беда вовсе. В первом же бою, ребятушки, разбогатеем трофеями. А там, глядишь, и родное командование чего подбросит». Вот главное из того, что у нас было, так это четко поставленная задача: оборонять район от Чебанки до Старой Дофиновки.

     Местность, что нам предстояло оборонять, являла собой слегка всхолмленную, как бы разбухшую, и резко ниспадающую к берегу равнину. Морской берег был, однако, достаточно высок и крут с узкими заплатками каменистых, реже песчаных, пляжей. Равнина, как рубцами от ударов казачьих сабель, была пересечена глубокими балками и протянувшимися с севера на юг лиманами. И хотя верховья лиманов пересыхали, дно их оставалось предательски вязким и труднопроходимым, как болотные топи. В общем, оценивая рельеф местности на подступах к Одессе с точки зрения стратегии ли, тактики ли следует признать, что прибрежная равнина представляла гораздо больше преимуществ, территориального удобства для наступления, чем для обороны. Судите сами: при достаточно широком фронте обороны, мы, защитники Одессы, вынуждены были сражаться на изолированных друг от друга лоскутках, образованных от вспарывания побережья лиманами, со всеми вытекающими из этого трудностями в маневрировании. Да еще и с кромки берега местность практически не просматривалась, ограничивая наши возможности в наблюдении за перемещениями противника и максимально осложняя использование боевой мощи корабельной артиллерии.

     12 августа наш полк был спешно переброшен на помощь частям Приморской армии, как раз своевременно, перед наступлением 4-й румынской армии, предпринявшей в яростной атаке раннюю из несчетного числа попытку прорваться в Одессу. Тот первый для меня, длившийся бесконечно долгих три дня, бой я помню до сих пор в мельчайших подробностях.

     Участок обороны, отведенный нашей роте, располагался в самой южной, ближайшей к морю части восточного сектора, вблизи от Чебанки, недалеко от дороги на Григорьевку. Ранним утром бойцы нашей роты, заняв позиции, подготовленные после продолжительного марш-броска, отдыхали. Некоторые счастливчики даже умудрились вздремнуть. Я ж не в силах уснуть от возбуждения, к которому примешивалась усталость, и досуха выжатый словно лимон, лениво переговаривался с Колей и Васей.

     – А верно ли гуторят, парни, что румын не столь проворен и нахрапист, и в бою будет, послабей германца, во всем уступая ему, мать их варваров туды-сюды – ввернув забористое слово, молвил Николай.

     – Кто ж знает? Нам-то, Коль, пока и нечего, да и не с чем сравнивать, – философски ответил Василек, посасывая травинку.

     – Поживем-увидим, – сплюнув, подытожил я, и тут, как по заказу, началось…

     Изнуряя, изматывая душу, методично, больше часа нас обрабатывала вражеская артиллерия, через равные промежутки времени с истинно немецкой педантичностью, посылая в нашу сторону снаряд за снарядом. Орудия с наших судов отвечали вяло и как-то неслаженно. В дыму и гари, оглушенные и несколько растерянные, оказавшиеся меж двух огней, мы лежали, распластавшись рядом и уткнувшись носами в нагретую толщу бруствера, как в детстве в мамкину грудь, и полировали горячими лбами земляную насыпь.

     И мне подумалось: «Вот лежим мы в окопе, словно в большой общей могиле. Сверху сыпется, летит от разрывов теплыми комьями земля, точно прощаясь с нами, идет по верху невидимая уже нами скорбная вереница похоронной процессии, и, наклоняясь, люди черпают ладонями полные пригоршни мертвого неплодородного грунта, и согласно обычаю бросают на нас, укрывая навеки…».

     Отгоняя страшные и непрошенные мысли, я сквозь адский грохот услышал, как кто-то рядом, справа бубнит нараспев невнятные слова молитвы, а кто-то слева шумно и с хриплым присвистом выдыхает после каждого разрыва и с некоторым облегчением матерится. Но, как гром среди ясного неба, перекрывая и уханье орудий, и тявканье минометов, и стоны-причитания, раздался спокойный голос ротного старшины:

     – Не кисни, пехота! Подождем – придет и наше время – эх, и разгуляемся!

     Последний выстрел вражеской артиллерии явился, по-видимому, приказом для румын идти в атаку. Рассыпаясь веером, солдаты бежали на нас, держа автоматы на перевес. Однако, наша кучная и дружная стрельба из винтовок, поддержанная двумя пулеметами с флангов, сначала остановила, а через некоторое время, повернула вспять вражескую атаку, показав нам какого цвета у румын мундиры со спины.

     Не успели мы порадоваться первому успеху, как противник, перестроившись и сгруппировав основные силы на нашем правом, ближнем к морю фланге, бросился с отчаянной решимостью в новое наступление. И вновь пулеметное стаккато, ровное и четкое как ход метронома прижало румын к земле, не позволяя приподняться, и по одному, подвое, уморительно извиваясь по-змеиному в старании ускользнуть от винтовочных пуль, они стали отползать в сторону своих окопов. И тут же, то ли получив командирский нагоняй, то ли устыдившись – все-таки они по численности превосходили нас многократно, побежали на нас.

     – Да, упорные ребята, хоть и бестолковые. Ежели немец, что в военном ремесле грамотнее будет, с такой настойчивостью на нас попрет, считай, плохи наши дела, – сказал боец с худым и перекошенным то ли от боли, то ли от злости лицом, щедро припудренным, как и у всех нас, пылью и гарью.

     – Да не свисти, ты, кукушка, – рубанул в ответ Николай, на этот раз, правда, не добавив хлесткого словечка.

     Осаженный им солдат, резко, как взбрыкнувшая лошадь, поднял голову с явно читаемым намерением резко ответить, но будто чем удивленный, лишь глянул на Колю исподлобья пристальным колючим взглядом, смутился и, не проронив ни слова, отвернулся.

     Целый день румыны предпринимали одну за другой – на втором десятке я, сбившись, перестал про себя считать, – тщетные, но яростные попытки, прорвав цепь нашей обороны, в едином броске выйти к предместьям Одессы. Два или три раза, уже не в силах усидеть, мы бросались преследовать отступающего соперника, но, перекрывая многоголосое «ура», громкий строгий окрик командира, охлаждая эмоционально объяснимый, но губительный и безумный порыв, возвращал нас обратно.

     Вражеские атаки перемежались регулярным артобстрелом. Но румынские шестидюймовые орудия скорее громыхали не с целью нанести нам какой-либо ощутимый урон (больно уж хороши были наши позиции), и тем более не стремясь напугать нас. Их пушки, отнюдь не экономя снаряды, били больше для порядку, наверное, согласно требованиям их военной науке, и давали спасительную передышку пехоте.

     Часа через два после полудня, с северо-запада появились и, приблизившись, стали, словно точнее прицеливаясь, кружить над нами черными, заостренными спереди крестами, немецкие бомбардировщики. Не успели мы, однако, и перепугаться, как заговорила наша артиллерия. Ведь если пехота и орудийные расчеты противника, будучи невидимыми с орудийных позиций были недосягаемы для наших береговых и судовых пушкарей, то самолеты казались лакомым куском. После первых же, примерочных залпов с эсминца «Фрунзе» и крейсера «Красный Крым», звено немецкой эскадрильи сдуло как сильным порывом ветра. Набирая высоту, самолеты, точно стая воронья, спугнутая хлопком ружейного выстрела, уходили, отбомбившись второпях, сбросив свой смертоносный груз как попало.

     Безнадежные, безрезультатные, сопровождающиеся большими потерями с их стороны, атаки румынских солдат с неослабевающим упорством продолжались до позднего вечера. Ночь же принесла долгожданное затишье, из-за чрезмерной осторожности казавшееся нам шатким и недолговечным. Спать было непривычно и неуютно, но измотанный постоянно маячившей передо мной опасностью, на исходе ночи я, впав в приятное забытье, все же ненадолго задремал, свернувшись калачиком на дне окопа.

     Разбудили меня не прохладная утренняя свежесть, а несильный толчок в бок и удивленный возглас Николая:

     – Ё-моё, а это что еще за каракатицы?

     – Это танки, браток, – несколько задумчиво ответил старшина, – готовь гранаты, морячки!

     Протирая сонные глаза, я подтянулся к краю бруствера и, глянув вперед, увидел вдалеке, в легкой невесомой дымке марева, короткие, располагающиеся уступами по отношению к нам, цепочки вражеских солдат, медленно, но неотвратимо приближающиеся. Перед ними, нервно покачивая стволами при перекатывании через холмистые валы, обрамленные серо-желтыми облаками поднятой пыли, ползли со слоновьей грациозностью три танкетки «R1» и, если нас не обманывали глаза, целых семь танков «R2». Вы только представьте себе, вся наша Приморская армия, которой были приданы наши полки морской пехоты, имела на своем вооружении два стареньких танка и десять бронемашин. А тут на столь узком участке фронта враг двигает против нас такую силу.

В том страшном бою мы потеряли много ребят. В разгар сражения двум танкам удалось прорваться и зайти нам за спины, один из которых поразил из ПТР тот моряк с худым лицом, прозванный Колей «кукушкой». А второй «R2», в смелом броске подобравшись к нему поближе, гранатой подбил наш Николай и, откатившись назад, лежа на спине с довольной ухмылкой, наблюдал, как мы с Василием поливаем сочными очередями из трофейных автоматов экипаж, покидающий горящую машину. Видно чувствуя, как на чаше шатких весов закачалась, готовая вот-вот перевесить их бронированную мощь наша солдатская удача, опять высоко в небе показались неповоротливые бомбардировщики. И вновь заговорила наши зенитки, и вновь самолеты, уходя, опорожнились столь не удачно, что поразили свой же танк и танкетку!

     – Ну и асы, мать их етить, – заливался нервным смехом Колька, бросив винтовку и схватившись руками за впалые бока, поглядывая, как три танка (еще один был подбит на левом, дальнем от нас фланге), две танкетки и остатки пехоты убираются восвояси зализывать раны.

     Второй раунд боя, затихшего под вечер, в силу того, что мы не отступили, не сдвинулись ни на шаг, остался за нами. Но в отличие от первого дня, когда в нашей роте не было потерь и насчитывалось четверо легко раненых, трое из которых продолжали оставаться в строю, второй день открыл скорбный счет: одиннадцать убитых и семнадцать раненых, в большинстве своем тяжело. В числе убитых оказался и худой паренек с перекошенным лицом, столь героически подбивший из противотанкового ружья «R2». Он лежал, вытянувшись во весь рост, но казался еще меньше, чем при жизни, и гримаса злости или боли безвозвратно стерлась с его мальчишеского, с заостренным носом лица, ставшего чистым и безмятежным.

     – Как его хоть звали? – совершенно чужим, глухим с хрипотцой голосом спросил Николай.

     – Рядовой Кукушкин Степан Ефимович. Степа, то есть. Славно воевал и погиб, как и подобает настоящему моряку, – будто читая по документам, тихо и деловито ответил старшина и отошел в сторону.

     Наша троица, обнявшись, еще долго стояла, отдавая дань погибшему герою, а теплый вечерний ветер ласково трепал, точно убаюкивал, кудри наших обнаженных голов.

     Ночь прошла, как и предыдущая, в относительном спокойствии. 14 августа тишина на нашем участке продолжалась практически до обеда.

     – Что-то ныне заспались наши противники, – прислонившись спиной к стенке окопа, проговорил Василий.

     – А может, они там все от страха вымерли? – с ложной надеждой в голосе поддержал его Николай.

     – Как же, дождешься от них. После вчерашнего штаны поменяют, и снова полезут, неугомонные, – вставил и я свое веское слово.

     Когда мы заскучали уже почти по настоящему румыны пошли на нас, в этот раз без артподготовки и без поддержки техникой, пошли как-то лениво и с долей обреченности. И так продолжалось весь день: враг беспокоил нас редкими и кратковременными атаками, но как-то вяло, без должного рвения, словно в силу суровой необходимости и, быстро успокаиваясь под перекрестным огнем, отступал.

     Все изменилось 15 августа. По-видимому, вражеское командование, проанализировав неудачный трехдневный опыт боевых действий, пришло к единственно верному заключению: легче и целесообразней прорывать оборону в восточном секторе. И в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое, перебросив войска с других участков, стянув практически все румыно-немецкие силы на нашем отрезке фронта, враг тем самым обеспечил себе десятикратное численное превосходство.

     Мы сопротивлялись как могли и дрались, как львы. Восьмичасовой бой с многократно превосходящими силами противника при всем везении, при всем солдатском счастье не мог закончиться нашей победой. Потеряв убитыми и ранеными половину состава роты, смятые и несколько обескураженные, мы отступили.

     Нет, конечно же, при всей трагичности ситуации и тяжести нашего положения, наш отход отнюдь не напоминал позорное и трусливое бегство. Он скорее походил на морской отлив, когда степенно и неторопливо, с явно обозначенной неохотой, волна, повинуясь исключительно суровой необходимости соблюдать законы природы, уходит, оставляя до поры до времени влажный берег. Вот так и мы, орошая почву кровью, выбитые мощным наскоком с удобных позиций, но горделиво не показывая своих спин врагу, сантиметр за сантиметром отползали, перекатываясь и взрыхляя землю локтями, в тщетной попытке зацепиться и, собрав воедино последние силы, этим крепко сжатым кулаком, нанести врагу свой последний прощальный удар.

     А когда стало совсем худо, на помощь нам совершено неожиданно подоспел отряд численностью до полуроты под командованием пожилого интенданта. Этот добровольческий отряд был пестрым и разномастным по составу: здесь были и моряки, и городские жители, ушедшие в ополчение, и артиллеристы, и представители интендантской службы.

     И хотя, по-прежнему, численный перевес был, безусловно, за румынами, воодушевленные чудесным образом пришедшим к нам спасением, мы, поднявшись в полный рост, повернули вспять и погнали оторопевшего врага. А уже к вечеру 17 августа наша обескровленная, но несколько восстановленная свежим подкреплением рота занимала с неописуемой радостью свои старые, «обжитые» позиции.

     Позже мы узнали, что наши однополчане – соседи слева, располагавшиеся северо-западнее нас в населенном пункте Булдинка, в течение трех дней несколько раз оставляли, но разъяренные поражением, возвращались и, выбив врага, захватив орудия, танки и множество других трофеев, вновь овладевали селом. А другие наши однополчане, рота капитана Ламзина, попав досадным образом в окружение, сумели с честью выйти из него, догадавшись поджечь пшеницу, в которой залегли румыны и вырвались из вражеского кольца, воспользовавшись паникой, что вызвал в стане противника столь неожиданный пожар.

     До конца августа бои протекали с переменным успехом. Контратаками нашей доблестной морской пехоты, силами всего лишь одного пехотного полка и огнем корабельной артиллерии были отражены атаки двух дивизий немецко-румынских войск. В течение многих дней мы при поддержке артиллерии сдерживали здесь натиск вражеских войск. Противник, не жалея сил и средств, пытался прорваться к морскому побережью в районе Григорьевки, чтобы напрямую вести оттуда огонь по порту и транспортам, обеспечивающим снабжение города, а также по кораблям, артиллерия которых оказывала поддержку сухопутным войскам.

     На отдельных участках противнику удавалось, прорвав фронт, вклиниваться в нашу оборону на глубину до нескольких километров. Однако, как правило, через два-три дня ценой невероятных, поистине героических усилий наши войска восстанавливали статус-кво. Порой душевный настрой бойцов, поднимающихся в контратаку, способствовал дальнейшему развитию наступления, и мы могли бы отодвинуть линию фронта гораздо дальше от Одессы. Было даже создано несколько специальных ударных групп, которые ближе к концу августа согласно разработанному плану перешли в наступление. Оно развивалось с самого начала неудачно, главным образом по той причине, что район наступления ударной группы находился слишком далеко от кораблей военно-морской базы. Поэтому корабельная артиллерия не смогла поддержать наступление артиллерийским огнем. Немалое значение имело отсутствие танков в частях. После неудачных попыток прорвать оборону противника советской ударной группе пришлось самой перейти к обороне. В последние дни августа шли тяжелые бои с превосходящими силами врага, который нес со злым удовлетворением, большие потери и в людях, и в технике, но сумел вновь продвинуться на пару километров.

     Обстановка на фронте нашей обороны к началу сентября еще больше осложнилась. Осложнилась в первую очередь дефицитом людей. Наш поредевший, потерявший за две недели кровопролитных боев три четверти личного состава, первый полк был включен в состав Приморской армии, под командованием блистательного и любимого солдатами генерала Петрова. Многих товарищей потеряли мы за эти дни, но Бог хранил нашу троицу целой и невредимой. Хранил, как оказалось, до поры…

     К тому времени, мы, морские пехотинцы, уже успели завоевать определенную славу и известность. Из-за носимых ли нами черных бушлатов с алой звездой на рукаве, как у комиссаров, из-за нашей ли отчаянной, граничащей с фанатизмом, решимости драться до последнего моряка и до последней капли кипучей крови, заслужили мы у врага высокое звание «черных комиссаров». Мы прекрасно знали, какие особые привилегии гарантирует моряку этот «титул»: в случае плена нам обещали мучительную, с изощренными пытками смерть. Лестные, но вполне заслуженные комплименты слышали мы в свой адрес и от братьев по оружию. Широко известны слова командующего 95-ой, Молдавской стрелковой дивизией, генерала Воробьева: «Черноморцы сражаются с беспримерной храбростью, мужеством и самоотверженностью. Это отважные бойцы. Отряд моряков цементирует дивизию, по ним равняются роты и батальоны». Это очень высокая оценка, данная сухопутным генералом, пехотным командиром, но морские пехотинцы ее заработали.

     В ту пору в нашей среде пользовалось невероятной популярностью четверостишие, написанное политруком первой роты нашего полка Гришей Каревым, который недавно в тяжелой схватке в решающий момент заменил погибшего комиссара отряда:

«Враги называли нас – черная туча,
Друзья называли нас – гвардия флота.
А мы назывались скромнее и лучше,
Точнее и проще – морская пехота!»

Эти полюбившиеся всем нам простые и соответствующие истине строчки, мы декламировали нараспев по любому удобному случаю.

     Начало сентября запомнилось нам и первым вручением государственных наград. Мы с Василием были награждены медалями «За Отвагу», а вот Николай был удостоен ордена Красной Звезды, за тот, подбитый им в начале боев, прорвавшийся за линию обороны вражеский танк.

     Война стремительно катилась на восток. Мы же, защитники гордой красавицы Одессы, в плотном огненном кольце окружения оставались на месте, как вкопанные. Но уже всем становилось ясно, что без подкрепления, из-за катастрофического неравенства сил долго нам не продержаться. И мы получили столь необходимую помощь. В самом конце августа быстроходными судами и боевыми кораблями Черноморского флота, была осуществлена переброска шести, сформированных в Крыму исключительно из моряков-добровольцев, отрядов и десяти кавказских маршевых батальонов. Но и враг, чьи возможности и ресурсы на тот момент казались безграничными, уязвленный в самое сердце неприступностью города и мужеством его защитников, стягивал все новые и новые воинские части.

     14 сентября военсовет Одесского Оборонительного Района запросил экстренную помощь в связи с нехваткой подкрепления. В ответ 15 сентября Верховное Главнокомандование обратилось к защитникам Одессы с призывом продержаться семь дней, в течение которых им будут доставлены подкрепление и вооружение. Воодушевленные обращением, мы, защитники героического города, отразили наступление на всем фронте обороны, начатое противником в тот же день. А к 20 сентября из Новороссийска к нам была перевезена по морю 157-я стрелковая дивизия.

     Но к тому моменту румыны при поддержке огня мощной полевой артиллерии смогли продвинуться вдоль побережья Черного моря западнее деревни Григорьевка, что позволило их артиллерии взять под обстрел фарватер и морской порт Одессы. Фактически это означало, что защитники города обречены: враг получил возможность топить транспорты, доставлявшие гарнизону подкрепления, продовольствие и боеприпасы.

     Для спасения города командование Черноморского флота экстренно разработало план комбинированной десантной операции, которая вошла в историю Великой войны как Григорьевский десант.

     Утром 22 сентября мы узнали, что внезапно высаженный ночью северо-восточнее нас в районе Григорьевки десант, в составе третьего полка морской пехоты, сформированного в Севастополе по образу и подобию нашего подразделения, после короткого боя зацепился за плацдарм и при поддержке корабельной артиллерии начал стремительное наступление. Так же успешно действовал в тылу противника и отряд парашютистов, который уничтожил командный пункт и нарушил связь, тем самым в значительной степени дезорганизовав противника. В то же утро мы получили приказ: войскам Одесского оборонительного района, дислоцированным в Восточном секторе, перейти в наступление.

     Разминая ноги, затекшие от двухдневного сидения в окопах под постоянный гул недалеких разрывов, перепрыгнув через гребень бруствера, мы побежали, держа автоматы и винтовки наперевес. Довольно легко сломив сопротивление противника, окрыленные жаждой мщения мы продолжали преследовать его, отступавшего в северном и северо-западном направлениях. В результате согласованных ударов морского десанта, сухопутных войск, авиации и кораблей флота к исходу дня фланговая немецко-румынская группировка, состоявшая из двух пехотных дивизий, была разгромлена. Только за один день противник потерял убитыми, ранеными и пленными около шести тысяч солдат и офицеров.

     Однако наша с Василием радость от этой победы была сильно омрачена: в этом бою был смертельно ранен осколком разорвавшейся гранаты наш закадычный дружок Николаша. Прошло уже больше шести десятилетий, но я и поныне верю, что наша дружба не прекратилась с его смертью. Взращенный и воспитанный в атеистическом государстве, я не берусь судить, есть ли жизнь после той, последней черты, разделяющей наш мир от небытия. Но если есть, тогда я твердо уверен, что мои верные друзья ждут меня там, куда я скоро отправлюсь, и наша троица, теперь уже навеки, станет неразлучной. Как бы то ни было, но с того дня мы с Васильком стали еще ближе друг другу, и старались ни в бою, ни на отдыхе надолго не расставаться.

     К концу сентября положение на фронте стабилизировалось. Вражеская артиллерия больше не обстреливала ни порт, ни его акваторию. Стали редкими и налеты немецкой авиации. И уже поползли упорные слухи, что, мол, штаб Одесского Оборонительного района, вдохновленный последними успехами, разрабатывает план подготовки наших частей к длительной обороне предстоящей зимой. Однако у Центра были другие стратегические соображения, и тридцатого сентября была получена директива Ставки Верховного Главнокомандования: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам ООР в кратчайший срок эвакуировать войска Одесского Оборонительного района на Крымский полуостров».

     Организация скрытной в условиях непосредственного соприкосновения с врагом эвакуации тридцати пяти тысяч бойцов с вооружением и техникой – задача чрезвычайно сложная. Но и эта операция была проведена с присущим защитникам Одессы блеском.

     Однако если скрытность самого факта подготовки и проведения операции достигалась преимущественно мерами активной и пассивной маскировки, то действия по осуществлению самой эвакуации, независимо от того, как расценивал их противник, требовали обеспечения силой. Как известно, наиболее сложным этапом всякой эвакуации, является отрыв от противника с моментальной посадкой на поджидающие суда последнего эшелона и арьергарда отходящих войск. Активные действия сухопутных войск на фронте обороны дезориентировали противника об истинных их намерениях и обеспечили отход в течение ночи на 16 октября последнего эшелона. Прикрывали отход выделенные каждой дивизией арьергардные батальоны, усиленные артиллерийскими подразделениями со старой материальной частью, подлежавшей уничтожению в последний момент. Огневое прикрытие осуществляли три стационарные береговые батареи, которые также предстояло взорвать. С моря отход и посадку на транспорты последних частей обеспечивала артиллерия двух крейсеров и четырех эскадренных миноносцев. В последний момент они должны были принять на борт арьергардные батальоны и эскортировать транспорты с последним эшелоном войск в Севастополь.

     Избранные огневые позиции позволяли кораблям вести огонь по всему сухопутному фронту обороны Одессы с помощью заранее размещенных наблюдательных и корректировочных постов. Наибольшая плотность огня корабельной артиллерии предусматривалась на флангах обороны, чтобы исключить попытки противника захватить Одесский порт и тем сорвать отход последнего эшелона. Не лишним было и решение командования Одесского оборонительного района не беспокоить противника без необходимости огнем корабельной артиллерии, так как самый факт начала стрельбы мог вызвать у него подозрение, спровоцировав врага на активные действия. Разрешалось ведение огня лишь в исключительных случаях – при попытках противника наступать. Целесообразность этого решения была несомненной и находилась в соответствии с основой замысла действий при эвакуации – всемерного достижения ее скрытности.

     Мы с Василием были определены в один из арьергардных отрядов, призванных обеспечивать планомерный отход основных войск. Более того, по рекомендации комбата, после соответствующей беседы в Штабе Обороны, куда нас доставили разоруженными, будто арестантов, меня и Василька назначили в отряд специального назначения из шести человек под командованием старшины первой статьи. Задачей нашего маленького отряда был подрыв портовых сооружений после ухода последнего из наших кораблей. Потом мы были вольны в выборе: остаться в городе, которому грозила неизбежная оккупация и, связавшись с местным подпольем, бороться на захваченной врагом территории непривычными нам партизанскими методами либо, заранее подготовив пути и средства для отхода, самостоятельно пробираться по морю в Севастополь. Переговорив между собой, наша группа выбрала второй, трудновыполнимый и сложный, но более приемлемый для нас, присущий нашим просоленным душам, вариант.

     Какими словами описать то сложное чувство, охватившее нас, когда мы, с трудом сдерживая неизвестно откуда взявшиеся слезы, стояли на пустом пирсе, провожая глазами последний транспорт, покидающий пустой город. В груди щемило от тоски и боли, а налетавший с моря ветер, оставлял на губах горьковатый привкус. Нам, шестерым отчаянным «морским волкам», старшему из которых не исполнилось и двадцати лет, предстояла трудная и опасная работа.

     Для перехода в Севастополь мы выбрали небольшую рыбацкую шаланду, оборудованную относительно мощным мотором, и погрузили в нее оружие, боеприпасы и провизию с водой. Уже в сгущающихся сумерках, отсалютовав роскошным фейерверком, мы взорвали перед самым носом подобравшихся совсем близко к порту фашистов заранее заложенные минерами заряды, разрушив основные портовые сооружения. А, выполнив поставленную перед нами задачу, наша команда погрузилась в лодку и дождавшись ночи под покровом темноты отчалила. Враг, уже ворвавшийся в город, пораженный неожиданным раскладом, но растерянный лишь в первые мгновенья, обшаривал прожекторами водную гладь бухты. Несколько раз, попадая под обстрел и ожесточенно огрызаясь выстрелами кормового пулемета, мы, скорее чудом избегли гибели.

     К рассвету мы были далеко в открытом море. Но напасти наши на этом не кончились. Как оказалось, наша шаланда представляла легкую и желанную добычу для немецких летчиков. Я уже не помню, сколько раз нам приходилось прыгать в воду и, подальше отплыв, нырять, когда над нами появлялся злосчастный «мессер», и словно развлекаясь, строчил по лодке из крупнокалиберного пулемета. Наигравшись, самолет улетал, а через время, дозаправившись, возвращался. После нескольких таких заходов, наше судно получило столь серьезные повреждения, что мы уже стали сомневаться в том, что когда-либо увидим берег.

     Именно в этот момент в паре кабельтовых от нас показался из воды перископ. Мысленно попрощавшись с жизнью, мы приготовились к последнему бою. Но к нашей несказанной радости, вслед за трубой перископа из морской пучины показалась рубка прекрасно нам знакомой «Щуки». Подводники сняли нас с безжалостно расстрелянной, терпящей бедствие шаланды, и доставили в Севастополь.

     На борту подлодки, переодетые и накормленные, мы падали с ног от усталости и перенапряжения. Но будучи засыпаны вопросами гостеприимных подводников мы еще долго не отправлялись спать, рассказывая благодарным слушателям о страшной, но овеянной славой борьбе с врагом, об обороне Одессы и о том, что нам довелось пережить. К вечеру 18 октября мы прибыли в Севастополь.

     Вот так неожиданно, быстро и с комфортом, наш маленький героический отряд ступил в славный черноморский порт, который мы, там еще в Одессе, ласково называли между собой «Севой», попав, как говорится, из огня да в полымя.


 

ТРИ ШАГА В БЕССМЕРТИЕ
ШАГ ВТОРОЙ. СЕВАСТОПОЛЬ

«Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя – красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих удары немецким захватчикам и их румынским прихвостням. Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером героизма для Красной Армии и советского народа.
Уверен, что славные защитники Севастополя с достоинством и честью выполнят свой долг перед Родиной».
(Из телеграммы Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина защитникам города. 12 июня 1942 г.)

«В десант, под огонь пулемета,
На мины, на пушечный гром,
Выходит морская пехота:
За Родину! В бой! Напролом!»
(из песни военных лет)

Севастополь, ощетинившийся устремленными в хмурое октябрьское небо стволами береговых орудий, встретил нас неприветливо. Колючий ветер сильно бил в лицо и шершавой лапой залезал за шиворот. Над нашими головами низко нависали набухшие, словно налитые смертоносным свинцом тучи, от безмерной, невыносимой тяжести готовые вот-вот пролиться. Кругом сновали исключительно люди в форме, ветер доносил приглушенные и совсем неразборчивые обрывки приказов. И как-то сразу становилось понятно, что мирная жизнь покинула город.

     Доложив о себе и о выполненном задании, мы были подвергнуты проверке. Время было суровое, враг не дремал, и в прифронтовой полосе попадались всякие «фрукты». Мы все понимали, поэтому не было и особой обиды, что нас, рисковавших жизнями, унижают недоверием и подозрениями. Проверка кончилась тем, что появился тучный полковник, отдававший нам приказ в Штабе Обороны Одессы, и поздравил нас с успешным возвращением.

     За подрыв портовых сооружений мы с Василием, как и трое наших товарищей, получили по ордену Красной Звезды. Наш командир, флотский старшина, был награжден орденом Красного Знамени.

     Поглаживая отполированную, матово поблескивавшую поверхность эмалированной звездочки, я вспомнил погибшего друга, Колю, первого из нашей троицы кавалера-орденоносца. И бросив мимолетный взгляд на задумчивого Василька понял, что и он охвачен тем же воспоминанием.

     В последние дни октября мы, за неделю отдохнувшие и набравшиеся сил, попрощались друг с другом и расстались – наш отряд, созданный ради одного задания, распался. Мы с Василием были зачислены в сформированную два месяца назад в казармах Севастопольского училища зенитной артиллерии Седьмую Бригаду морской пехоты. Наши товарищи отправились в реорганизованный второй ПМП, а старшина отбыл куда-то под Бахчисарай. Судьба никогда больше не сталкивала нас ни на фронте, ни в мирной жизни.

     Это было очень тревожное время. Несмотря на достойный отпор, немцы неудержимой лавиной катились по нашей выжженной и залитой кровью земле. Враг уже зажал в смертельное кольцо блокады Ленинград и вплотную подбирался к Москве. После семидесяти трех дней упорного сопротивления мы отдали Одессу. И вот теперь, 29 октября приказом начальника гарнизона, Севастополь был объявлен на осадном положении. Начиналось новое великое сражение. Стараясь не расплескать, противник нес нам еще одну, до краев полную чашу горя и страданий.

     Трудно переоценить стратегическое значение Севастополя как военно-морской базы в деле обороны всего Черноморского побережья. Опыт обороны города, полученный в середине предыдущего века, предписывал готовиться к круговой обороне. Для ее организации у нас было немного времени. Хотя разведка на местности и закладка рубежей была начата еще до войны, работа двигалась, как и повелось испокон веку на Руси, ни шатко, ни валко. Когда же гром грянул, каждый день приходилось ускорять дело строительства. А враг, словно соперничая с нами в скорости, был с каждым часом все ближе и ближе.

     Для обороны города были у нас и необходимые силы. Севастополь имел мощную береговую артиллерию: несколько батарей только крупного и среднего калибра, готовых вести огонь по морским и береговым целям. В полной боеготовности находилась также эскадра Черноморского флота. Нельзя было сбрасывать со счетов и авиацию флота. Но наиболее реальной силой, в случае наступления противника на Севастополь с тыла, все же предстояло стать армейским и флотским частям на оборонительных рубежах, где были бы востребованы в первую очередь крупные соединения.

     Невзирая на горячее желание защищать родной город, несмотря на переполнявшие защитников Севастополя храбрость и отвагу, моряки, от матросов до командиров, были слабо подготовлены к боям на суше. Тут нельзя не признать факт, что неоценимой поддержкой севастопольцам в деле обороны стали в жарких схватках обученные, закаленные в боях «одесситы», в составе эвакуированной Приморской армии и частей морской пехоты.

     Если не считать налетов вражеских бомбардировщиков, первый из которых случился в день начала войны, первый звоночек для Севастополя прозвенел в середине сентября. Минуло два месяца, как наши войска оставили дымящиеся руины Смоленска. Мы еще бились на подступах к Одессе, не помышляя об отходе. В Ленинграде истекали четвертые сутки начавшейся блокады, и оставалась ровно неделя, до того горького часа, когда растают последние надежды и падет мать городов русских, древний Киев. В этот день, 12 сентября колокольным набатом громыхнула батарея близ Перекопа, произведя первый залп по подкравшемуся к полуострову врагу, и знаменитый перешеек, видавший много, как безуспешных, так и удачных попыток овладения Крымом, стал в одночасье первым рубежом обороны.

     Узость перешейка позволила создать мощные укрепления и сосредоточить на небольшом по протяженности участке около десятка береговых батарей. Однако враг, пусть и ценой больших потерь, 24 сентября при поддержке авиации и артиллерии, атаковав силами двух дивизий наши позиции, занимаемые 51-ой армией, через два дня жесточайших боев прорвался за Турецкий вал и с ходу взял Армянск. Контрудар генерала Батова, бросившего в пекло стрелковую дивизию и лихих кавалеристов, желаемого успеха не имел. Линия обороны, как волна при отливе, откатилась к Ишуньским позициям. Здесь наши войска сумели, зацепившись, остановить противника, но в силу лишь того фактора, что Манштейн, понесший за эти дни колоссальные потери, нуждался в передышке, и к тому же вынужден был часть своей 11-ой армии перебросить на ростовское направление.

     Наступление на Ишуньские позиции противник начал в тот самый день, когда мы с Васильком ступили на Севастопольский пирс. 18 октября Манштейн двинул против частей, держащих оборону, сразу три дивизии. На помощь бойцам стрелкового корпуса и разрозненных флотских подразделений, уже уповавшим исключительно на чудо, собственное мужество да на меткость и дальнобойность береговой артиллерии, была спешно переброшена Седьмая Бригада морской пехоты, в расположение которой мне и Василию было предписано, незамедлительно явиться.

     Мы прибыли на фронт к рассвету 24 октября, растворенные, затерявшиеся в серо-шинельном солдатском море. Части Приморской армии, доукомплектованной пополнением, шли, как и мы, на север, к Каркинитскому заливу. И как мы вместе со многими из них обороняли Одессу, так и теперь плечом к плечу, измученные сначала тяготами эвакуации, а затем вынужденным трехдневным бездельем в то время, когда гибли наши товарищи, мы с таким восторженным воодушевлением, в едином порыве поднялись по приказу в атаку.

     Многие бои, в которых мне довелось участвовать, были похожи друг на друга, как братья-близнецы. Почти все их роднят оглушающий грохот взрывов и рвущий нервы свист пуль, запах гари и привкус крови на запекшихся губах, туманящая разум злость, пришедшая взамен испытанного страха, и наваливающая усталость после боя, граничащая с отупением. Неумолимое время, усредняя, но, нисколько не обесценивая, стирает в памяти почти все отличительные признаки многочисленных атак, круживших голову, и горьких до слез бессилия отступлений, не в силах справиться лишь с глубокими «зарубками» от тех фронтовых впечатлений, что оставили действительно неизгладимые следы. И мне порой трудно уже отделить те или иные случаи от схожих с ними, но произошедших в другом сражении. Однако тот бой под Ишунью памятен для меня двумя событиями.

     В первой же нашей атаке, когда я бежал, не чуя под собой ног, и хриплым баском поддерживал многоголосое раскатистое «ура!», вдруг, повернув голову в сторону, краешком глаза выхватил фрагмент общей картины. Точно в замедленной съемке я увидел, как справа и чуть-чуть впереди меня бегущий Василий будто подломился и стал оседать. Нелепо распластав в стороны руки, он стал валиться набок и почти упал, рискуя быть затоптанным. Заполошное сердце мое, глухо ухнув, оборвалось в пропасть и на долю секунды, длившейся для меня вечность, перестало биться. Я уже было бросился к Васильку, моля Бога, чтобы ранение его не оказалось серьезным. Но тот, в самый последний момент, обретя желаемое равновесие, полуобернувшись, подмигнул мне: «Мол, все путем, братишка! Не бойся! Меня так просто, за здорово живешь, не возьмешь. Нечаянно споткнулся».

     А полчаса спустя, когда мы залегли, окапываясь, он рассказывал мне какое страшное, посеревшее лицо было у меня в тот миг.

     – Просто я очень испугался, что потеряю тебя, – честно признался я, трамбуя землю в насыпь перед собой. А сам отводил глаза, старясь не смотреть, как у Василия под штаниной, набухая чуть выше колена, предательски выступает пять минут назад наложенная заботливыми руками медсестрички Катерины повязка. Да, конечно, ранение было пустяковым: пуля на исходе своих сил и смертельных возможностей лишь коснулась бедра, обжигая кожу ядовитым поцелуем и, минуя кость, прошла на вылет.

     – Ничего, Ванюш, ничего. Мы еще повоюем, – ответил мне Вася, продолжая деловито обустраивать саперной лопаткой свой простой окопный быт.

     А на другой день случилось еще одно навсегда врезавшееся в память событие. После стремительной и почему-то оказавшейся неожиданной для застигнутого врасплох врага атаки, мы ворвались в неприятельские окопы, и сошлись там в рукопашной. Нужно заметить, что до этого я вот так близко, лицом к лицу с фашистами не сталкивался. А тут с наскока, свалившись с бруствера, сцепился я с таким же долговязым, как и я, немцем, да закружился с ним в смертельном танце, прижимая его тесней и обнимая, куда как решительней, чем девчонок на сеновале. И может сил-то у нас и было поровну, да видно злости и желания отправить его к праотцам у меня все-таки было больше. И наступил в нашей пляске переломный момент и мы оба, вдруг как-то разом, синхронно поняли, что все, развязка близка.

     Мне вовек не забыть тот, не имеющий ничего общего с человеческим животный страх, застывший в его глазах. Не забыть его посыпанные песком соломенные волосы и длинные крючковатые пальцы, которые он тщетно тянул, пытаясь сомкнуть на моей шее. Я же, привалив его, наконец, к осыпающейся стенке окопа, придавив горло локтем левой руки, правой достал нож. Обхватив рукоять, коротко размахнувшись, ударил его, к стыду своему признаться, зажмурившись. Электрическим разрядом побежав по руке, разливалась от запястья до плеча легкость в виде приятной усталости. И тут же в голове, в воспаленном сознании, как далекое эхо, как вспышка дежавю возникла картинка, мысленный образ: как-то мать попросила на Рождество заколоть поросенка. Тогда я долго стоял у сарая, сжимая нож, и не мог решиться. А когда вошел, охваченный ознобом, и не только потому, что был легко одет и основательно замерз, поросенок, видно почуявший неладное, заметался, испуганный, забегал и доставил мне немало хлопот с поимкой. Зато, когда оказался визжа у меня под рукой, то я, раскрасневшийся от охоты, в запале борьбы растерявший все страхи и сомнения, ударил его в шершавый бок, не задумываясь.

     Мертвый немец, чуть кося, продолжал смотреть на меня своим невидящим остекленевшим взглядом. Ах, если бы эти его серые, отливающие сталью глаза, в кульминационный момент схватки источали бы холодное высокомерное презрение и к смерти, и ко мне, ее несущему, или же, наоборот, были бы полны молчаливой, но явно читаемой сквозь пелену слез мольбой о пощаде, то право не знаю, хватило бы у меня духу нанести тот последний удар. Но в его глазах не было ничего кроме безотчетного страха, дикого необузданного ужаса. И страх тот, как красная тряпка быка, как свежая кровь голодного тигра, дразнил, щекоча ноздри, и подстегивал меня.

     Конечно, смертоубийство – тяжкий грех. Но это он, а не я пришел незваным гостем, и это он и подобные ему, потеряв всякий стыд от пьянящей, кружащей голову вседозволенности, осмелев от мнимой безнаказанности, топтал грязными сапожищами мою землю, кропил ее кровью безвинно убиенных и жег города и села. И я в тот миг отнюдь не задавался вопросом: «имею ли право?», не мучил себя душевной борьбой, сполна отдавшись физической, и не терзал сердце призывами к человечности и прочим добродетелям, предписанным нам христианской моралью. Я не убил человека в тот момент, нет. Я просто решительно, как раздавил бы вредное насекомое, клопа-кровососа, как не задумываясь убил бы ядовитую и злобную гадюку, уничтожил опасного врага, несущего мне и моим соплеменникам боль и горе.

     Но почему же, почему мне с тех пор никак не забыть того немецкого пехотинца, как и я щедро одаренного природой ростом и статью? Кем он был в той, кажущейся уже очень далекой и совсем забытой, мирной жизни? И так ли уж хотел он этой страшной войны? Или ушел на фронт, подчиняясь воле безумного фанатика-фюрера, оставив дома, как и я, мать, а может быть и любимую девушку?

     Да, шла война, а на войне смерть – дело привычное. И мне приходилось убивать врагов и до этой рукопашной, и после. Более того, я сам не раз смотрел смерти в ее перекошенное морщинистое лицо, а однажды и меня, тяжелораненого посчитали мертвым, поручив заботам похоронной команды.

     И я знаю теперь совершенно точно, что гораздо проще, а главное спокойнее для обостренной муками совести души, убивать и ранить, сбрасывая сверху бомбы, посылая далеко вперед и подчас наудачу снаряд из орудия, или даже выпуская маленькую, и на первый взгляд безобидную пулю из карабина. А вот, когда доводится нести смерть так, глаза в глаза, тогда и всплывает после ощетинившееся острыми колючками сомнение откуда-то из глубин бездонного сердца, которое тут же начинает саднить и кровоточить, а ты изводишь себя вопросами, на которые, скорее всего, и нет ответов.

     С долей брезгливости, оттолкнув бездыханное тело поверженного врага, я опустился на дно окопа и, обхватив обагренными кровью руками нещадно гудящую голову, сидел, слегка раскачиваясь, и тихо мычал, еле-еле справляясь с приступами подкатывающей тошноты. Не знаю, долго бы я приходил в себя, но вскоре прибежал Вася с еще одним бойцом из нашей роты. Василек пристально посмотрел на меня, оторвал, применив силу и настойчивость, мои вцепившиеся в волосы пальцы, бережно, поддерживая точно больного, поднял меня, и мы втроем пошли, ковыляя, по полю догонять ушедшую вперед роту…

     Двое суток мы провели в яростных схватках и в результате даже несколько потеснили сопротивлявшегося врага. Но хитрый и многоопытный военачальник Манштейн бросил две абсолютно свежие дивизии на стыке наших измотанных армий. Последовавшие после полтора дня боев решили все. 28 октября противник прорвал нашу оборону, разом отыграв утраченное накануне. Далее, действуя как хорошо отлаженная и организованная, очень подвижная и боеспособная машина, враг рассеял разрозненные, но продолжающие оказывать сопротивление части Красной Армии, отбрасывая их на восток, в сторону Керчи, либо на юг, к Севастополю или оттесняя в гористую местность. Севастополь и другие прибрежные гарнизоны, ввиду прорыва Ишуньской линии, оголенные с тыла, оказались беззащитными перед стремительно наступающим врагом.

     Угроза была реальной. Необходимо было срочно стянуть разбросанные по всему полуострову наши, еще многочисленные части, собрав воедино их в Севастополе. Сам порт и его оборонительные сооружения с минными полями и орудийными батареями, делали Севастополь одним из самых укрепленных мест в мире. Но не хватало людей.

     Бои на дальних подступах к городу завязались 30 октября, когда советские береговые батареи в районе Николаевки и Бахчисарая открыли огонь по вражеским танковым колоннам. С их залпов начался отсчет двухсот пятидесяти дней героической обороны Севастополя. Наша бригада в это время была еще далеко – в неплотном немецком тылу, мы торопились на юг, двигаясь краем озера Сасык. Здесь к нам присоединился небольшой отряд из Евпатории, чей гарнизон был спешно вывезен морем, а десяток бойцов, догнавший нас, был оставлен (как совсем недавно мы в Одессе!) для подрыва береговой артиллерии. А на следующий день мы встретились с двумя полками Приморской армии, потрепанной в боях и снова поредевшей.

     Отход к Севастополю частей морской пехоты и родной уже нам Приморской армии не был паническим и безостановочным бегством, как его любят преподносить некоторые современные историки. Мало того, что мы сами организованно отошли на юг, но еще и обеспечили отход некоторым частям 51-й армии, почти полностью потерявшей к тому времени управление. Как и при эвакуации из Одессы, никакой суматохи не наблюдалось, а была всеобщая собранность и сосредоточенность, пусть и с налетом молчаливой угрюмости.

     В первые дни ноября ситуация стала совсем драматической. Командование флота, не вдаваясь в разъяснения, перебазировало большую часть боевых кораблей на Кавказ. А командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский 3 ноября отправил в Ставку телеграмму, в которой рваными паническими фразами косвенно выносит приговор Севастополю: «Положение Севастополя под угрозой захвата... Севастополь пока обороняется только частями флота — гарнизона моряков… Севастополь до сих пор не получил никакой поддержки армии… Резервов больше нет…» Получается, что флот воюет, а армия, как повелось с начала войны, еще от самых границ, бежит. Тем самым вся вина за сложившееся положение, за надвигающуюся катастрофу была возложена на генерала Петрова. И это притом, что его Приморская армия не только остановила противника, но и более-менее стабилизировала положение.

     В день двадцать четвертой годовщины Великого Октября, когда по Красной площади парадом проходили войска, отправлявшиеся на так близко подступивший к столице фронт, наша бригада, сумевшая сохранить и обоз, и артиллерию, пробилась в Севастополь. Здесь мы узнали, что вливаемся вместе с несколькими стрелковыми дивизиями в состав Приморской армии – для таких ветеранов-«старичков», как мы с Василием, это было уже второе, за три месяца, включение в состав доблестной армии генерала Петрова. И это известие вызвало в нас ликование, вселяя надежды на будущее. Потому что трудно назвать более популярного в среде солдат и младших офицеров военачальника, чем Иван Ефимович. Он ценил и всячески берег солдата, не считая разменной фигурой, и армия платила генералу такой же любовью и безграничной преданностью.

     Итак, 7 ноября мы вернулись в Севастополь, а следующим утром наша бригада, поддержанная батальоном курсантов училища береговой обороны, согласованными действиями авиации и дружными залпами корабельной артиллерии с родных крейсеров «Червона Украина» и «Красный Крым», вновь была брошена в атаку. Преодолев сильное сопротивление врага, мы ворвались на окраину хутора с красивым, но странным, как бы иностранным именем – Мекензи. Целый день мы бились, как львы, но под вечер противник бросил против нас танки и свежий полк пехоты и только таким численным превосходством сумел оттеснить нас.

     Мы отступили, скрипя зубами, и с мрачными лицами в сгущающихся сумерках вернулись в Севастополь, охваченные чувством, граничащим с отчаянием. И, как мне кажется, именно с того дня, я практически каждый вечер, глядя, если погода и служба позволяли увидеть, как, сгорая в кроваво-огненном закате, гибнет еще один опаленный войной день, стал задаваться одними и теми же вопросами: «Долго ли еще будет длиться это безумие войны, это кровопролитие без счета и без меры? И когда же мы, уставшие от горького опыта отступлений, хорошо усвоившие науку поражений, нанесем столь сокрушительный удар врагу, от которого он уже не оправится, и погоним мы его да все по знакомым местам, где каждый метр промерен брюхом? Да загоним ли, в конце концов, зверя в его логово, да и отсечем там ему голову его змеиную? И доживем ли мы с Васильком до того светлого часа Победы, увидим ли тлеющие развалины Берлина?»

     9 ноября сухопутная оборона города была полностью организована. Командующий Севастопольским оборонительным районом Петров не стал изобретать велосипед и применил испытанную уже под Одессой схему: деление на секторы (нашей бригаде достался сектор, прикрывающий центрально-восточное направление), максимальная концентрация артиллерии, никаких лобовых атак и четкое взаимодействие. Система огня опиралась на продуманную систему инженерных заграждений. Наземные силы были защищены десятками километров траншей, окопов и ходов сообщения.

     Через два дня, 11 ноября, четыре немецких пехотных дивизии, танковая бригада и румынский корпус нанесли удар по всему периметру обороны. Однако наступательная мощь врага была распределена неравномерно.

     В штабе Манштейна справедливо посчитали, что главные силы Севастопольского гарнизона сосредоточены на севере и в центре, где до этого в основном велось немецкое наступление. Значит, оборона на южном, ялтинском направлении, по их мнению, должна быть наиболее слабой. Поэтому основной замысел нового наступления фашистов на Севастополь заключался в нанесении главного удара на южном участке нашей обороны, вдоль Ялтинского шоссе.

     Смысл был в том, что противник хотел расчленить на части южную половину Севастопольской обороны, окружить и сломить части второго сектора и прорваться непосредственно к Севастополю с юго-востока. На северном и северо-восточном участках оборонительного района в этот период активных действий немецкое командование не планировало. Утром 11 ноября после мощной артиллерийской подготовки гитлеровцы перешли в наступление на всем фронте южного сектора.

     Бойцы нашей бригады морской пехоты прикрывали центрально-восточный сектор обороны. Под утро нас обстреляла вражеская артиллерия, но наступления не было, и мы четверо суток находились в томительном и рвущем нервы ожидании, пока вечером пятнадцатого ноября не пришел неожиданный приказ. Батальон, куда входила наша рота, срочно перебрасывался на юг, к соседям по фронту, в сектор на Ялтинском направлении. Комбат сухо пояснил: мы торопимся на помощь ребятам из родного для многих из нас второго полка морской пехоты, вместе с двумя пехотными полками обороняющим село Камары, высоты севернее и южнее которого серьезно мешали наступлению немцев. Только с их захватом могли они бросить в бой танки и крупные резервы вдоль Ялтинского шоссе на Севастополь. Поэтому за удержание и села, и высот развернулись кровопролитные бои.

     Когда мы вышли к селению, уже совсем стемнело. Черное и по-осеннему мрачное небо периодически освещалось вспышками зависающих в зловещей мгле ракет и изредка, словно в грозу раскатами грома, раскалывалось гулкими, вызывающими дрожь земли разрывами снарядов. Мы прибыли вовремя: каждый из трех держащих оборону полков не насчитывал и половины личного состава. И с тех пор, может быть даже с того дня, я свято верю, что две самые важные на войне вещи, кроме, пожалуй, солдатской удачи,– это талантливый, смело и широко мыслящий командир да крепкий дух фронтового братства, по принципу: «Сам погибай, а друга выручай».

     Яростные бои продолжались еще пять суток. Немцы несколько раз захватывали селение Камары, но каждый раз мы их выбивали оттуда, вырывая из вражеских рук ключ от городских ворот Севастополя. После многократных неудавшихся атак на ялтинском направлении противник стал метаться, как раненый зверь в агонии, бросаясь с одного фланга на другой, стремясь, все же прорваться к Севастополю.

     Но это уже ни к чему не привело. И десять дней боев, в результате которых враг практически не продвинулся, сменились относительным и почти забытым нами затишьем.

     Новая попытка Манштейна начать наступление в конце ноября также полностью провалилась – противнику было дано понять, что Севастополь, как и Одессу, с ходу взять не удастся. Тем более, что за это время наш несколько поредевший в осенних боях севастопольский гарнизон получил подкрепление. И как до нас донесло «фронтовое радио», с одним из транспортов в город прибыл сын генерала Петрова Юрий, ставший до конца своей короткой жизни его адъютантом и надежным телохранителем.

     Наступала зима. Осталась позади невероятно трудная, принесшая столько горя и невзгод осень сорок первого. К декабрю наступательные возможности немцев под Севастополем были исчерпаны. А тяжелые кровопролитные ноябрьские бои мы могли записать на свой счет: все-таки мы выполнили очень важную задачу – отстояли Севастополь и нанесли врагу большой урон. И, притягивая огромное количество войск противника, техники, мы ослабляли удар фашистов в сторону Ростова.

     Вот такой была наша первая победа без победы. И радости особой по этому поводу мы не испытывали, понимая, что все только начинается. Тем более что войска 51-й армии оставили Керчь и эвакуировались на Таманский полуостров. Какая уж тут радость.

Пришел декабрь. Пришел и как-то сразу дал понять, кто в доме господин, по-хозяйски основательно ударив сильными морозами и покрыв все вокруг глубоким слоем снега.

     Начало декабря, сопровождавшееся затишьем на нашем фронте, запомнилось мне томительным и напряженным ожиданием исхода – враг, рвущийся к Москве, был уже в десятках километров от столицы. Всем было ясно, что постигни первопрестольную участь древнего Киева, это даст немцам такой козырь, такое психологическое преимущество, так перевернет, изменив настроение и то, что принято называть боевым духом, расклад сил, что становилось по настоящему страшно и не хотелось об этом и думать. Горя желанием, но лишенные возможности хоть как-то посодействовать, оказать маломальскую помощь – вот уж, правда, нет ничего хуже, чем ждать, – сжав кулаки, посылали мы беззвучные и неумелые, кто проклятья, кто молитвы, но искренние и идущие из глубин наших отважных и загрубевших сердец.

     И наши мольбы были услышаны. Сначала пришло известие, что войска Южного фронта нанесли серьезное поражение вражеской группировке в районе Ростова и освободили этот город. 9 декабря войска 4-й отдельной армии освободили Тихвин. А вечером 12 декабря Совинформбюро передало долгожданное сообщение о провале немецкого наступления на Москву и о переходе советских войск в контрнаступление. Огромный камень свалился, перестав давить, с многих сердец, и наши просоленные морем и иссушенные ветром флотские души не составили исключения. Только теперь у нас, у защитников города-крепости, появился чудесный, просто замечательный повод для радости и приподнятого настроения.

     Результатом разгрома фашисткой своры под Москвой стало неожиданное для нас, а потому удивительное и необыкновенное оживление, некое деловитое брожение немецких войск под стенами Севастополя. Казалось, что враг будто бы испытывает восторженный подъем в связи со своим ужасным провалом и полный сил, подхлестываемый неконтролируемыми эмоциями, готов идти в атаку. Но ларчик просто открывался.

     Потерпев сокрушительное поражение, немецкое командование стало экстренно нуждаться в колоссальных резервах. И было очевидно, что такие резервы есть, но только, к сожалению для штаба вермахта, они скованы и безнадежно застряли в белоснежных полях под Севастополем. И бесчинствующий маньяк, безумный фюрер фашистов, направив Манштейну дополнительные войска, потребовал от него взять город не позднее 22 декабря, после чего, освободившиеся дивизии перебросить из Крыма для нужд группы армий «Юг».

     Но директивы Гитлера кардинально расходились с планами Ставки Верховного Главнокомандования. В штабах разрабатывались наступательные операции. В частности готовилась Керченско-Феодосийская десантная операция, главной целью которой был разгром немцев на Керченском полуострове и в Крыму, снятие осады с Севастополя и содействие дальнейшему наступлению войск Южного фронта.

     Манштейн, получивший подкрепление в виде трех пехотных дивизий, двух румынских бригад, большого количества танков и самолетов, тщательно подготовил наступление и совсем не сомневался в его успехе. В этот раз немецко-фашистское командование решило нанести удары сразу на двух направлениях, чтобы расчленить фронт обороны. Главный удар планировался на северном участке фронта в районе Мекензиевых высот в восточном направлении, курсом на бухту Северную, чтобы выйти кратчайшим путем к Севастополю. Вместе с тем, вдоль Ялтинского шоссе враг предполагал повторить свою неудавшуюся попытку месячной давности. Было несомненным фактом, что удайся противнику завладеть портом – бухтой Северной, и тем самым, лишив нас морских коммуникаций, Манштейн, применив артиллерию, практически мог диктовать волю осажденным, которых было как минимум в два раза меньше, чем осаждавших.

     Стремясь дезориентировать нас, рано утром 17 декабря противник начал мощную огневую подготовку на всем фронте обороны Севастополя, попутно рассчитывая этим замаскировать направление главного удара. Спустя полчаса после начала артиллерийской подготовки пять немецких пехотных дивизий и одна румынская бригада с танками перешли в наступление.

     Нужно честно признать: по началу наши дела были плохи, и все развивалось по сценарию Манштейна. На северном участке противник, сходу выбив бойцов восьмой бригады и закрепившись на наших позициях, стал стремительно продвигаться вглубь нашей обороны в направлении Северной бухты. Целый полк Молдавской дивизии оказался в окружении. Ни армейская, ни береговая артиллерия не смогли остановить натиска врага. Потеряв устойчивость, оборона пошатнулась – огромный корабль нашей защиты дал критический, почти смертельный крен.

     Чтобы исправить положение, было решено нанести ответный удар по врагу, вклинившемуся во второй сектор обороны, силами соседних участков. Утром 18 декабря наш батальон, поднятый по приказу, выдвинулся в северном направлении. Мы мрачно перешучивались между собой: «мол, морская пехота только и существует для того, чтобы вытаскивать на белый свет, выручать части, оказавшиеся в переделке».

     Однако через пару часов даже самые отчаянные краснобаи перестали упражняться в острословии. Нас накрыло таким мощным и точным артиллерийско-минометным огнем, что казалось мы перешли ту невидимую границу, отделяющую порядок от хаоса наш мир от чистилища. Подстегиваемые оглушительным грохотом разрывов и выматывающим души противным на одной высокой ноте воем, мы тщетно пытались найти укрытие. Многие из нас закрывали ладонями уши и, упав на снег, зарывались в сугробы, пытались вместиться в мельчайшие щелочки, извиваясь, как ужи на сковороде. Недавно взошедшее солнце, точно передумав начинать новый день, а может, не желая видеть творящегося внизу на земле смертоубийства, спряталось за густую пелену, плотную взвесь пыли, копоти, гари и дыма, и виделось нам страшным багрово-красным, словно налитым кровью глазом. Снежное крошево, смешанное с комьями земли, а кое-где и окропленное кровью, методично взметаемое рвущимися снарядами, грязно-серыми фонтанами осыпалось на наши головы.

     Я лежал, уткнувшись носом в снег, который от моего частого дыхания таял, образуя лужицу, и талая вода все норовила попасть мне в ноздри. После очередного взрыва совсем рядом со мной, что-то больно ударило меня по спине между лопаток, на время сбив и так неровное дыхание. На мгновение я подумал, что меня ненароком зацепило осколком. Нелепо изогнув руку, я попытался ощупать предполагаемую рану. Но лишь перекатившись на бок, я увидел то, что как пушечное ядро ударило меня. В нескольких метрах от меня, широко оскалив щербатый рот и страшно выпучив глаза, увенчанная так и не защитившей ее каской, на пропитанном кровью снеге лежала голова нашего сержанта – помкомвзвода. Осколок снаряда с ловкостью и опытом искусного хирурга, а скорее бывалого мясника, столь аккуратно отделил солдатскую голову от туловища, что уже с трудом верилось, что они когда-то были слиты воедино и существовали неразрывно. Господи, что за дурные и крамольные мысли рождал воспаленный ужасом мозг! Пробежавшая молнией, явившаяся откуда-то из глубин желудка спасительная судорога переломила тело напополам, и меня долго и болезненно рвало.

     Внезапно наступившая тишина была настолько неожиданной, что мы, не поверив в нее, ожидая от врага очередного подвоха, еще долго лежали, не поднимаясь. Пока кто-то, видимо, первый из нас, оторвавший от земли чумную от пережитого светопреставления голову, зычно прокричал: «Братцы! Танки! Танки идут!» Вот это, наверное, и называется – из огня да в полымя. Немец, тщательно со свойственной ему педантичностью обработав нас минами и снарядами, пошел в наступление, как щитом прикрываясь бронированной танковой стеной.

     Мы отошли, потеряв за пол дня треть батальона. Но во второй половине дня, когда к нам присоединились бойцы кавалеристской дивизии, мы снова повернули на врага. Война диктовала свои условия и лихие всадники, ведомые героем гражданской войны Кудюровым, поменяли своих горячих рысаков на противотанковые пушки. Глядя на этих ребят, на их несколько растерянные, но от этого не менее решительные лица, мы чувствовали нечто родственное, что объединяло наши души. Они, как и мы в свое время и в силу непреодолимых обстоятельств были вырваны из привычной обстановки, из обкатанных на учениях, отработанных до мелочей действий. Они – наездники и джигиты, привыкшие к сабельному звону и лошадиному ржанию, теперь вынуждены осваивать, схватывая на лету, ремесло охотников-истребителей танков. Мы – моряки, лишенные кораблей и моря, что постоянно где-то рядом с нами, дразнящее своей близостью, призывно плещется, гоня волну за волной. Мы – пехота, не снимающая тельняшек и бережно хранящая для самых жарких схваток у сердец бескозырки, потому что море, до которого рукой подать, прежде всего, живет где-то внутри нас. Поэтому море всегда рядом – такое желанное и такое недоступное. Не зря же иной раз нашим, видавшим всякое, просоленным душам мерещится, что ветер, будто горячий поцелуй любимой, доносит до нас сквозь смрад войны характерный морской запах. И щекочет ноздри, и зажигает бешеным огнем наши глаза, и зовет, зовет бить врага…

     За два часа мы с друзьями-кавалеристами отыграли назад свои позиции и до вечера успешно отразили пять танковых атак. В этом бою, показывая нам всем, бок о бок сражающимся с ним, пример величайшего мужества и беззаветной любви к Родине, геройской смертью пал комдив Кудюров. Генерал заменил убитого наводчика в орудийном расчете, подбил два немецких танка, но погиб, сраженный прямым попаданием вражеского снаряда. Позже с воинскими почестями мы похоронили прославленного командира на Малаховом кургане.

     Тем же днем ребята из второго и третьего батальонов нашей Седьмой Бригады, вопреки всем правилам воинской науки, вероятно устав отступать, и по справедливости предпочитая смерть в атаке неконтролируемому бегству, внезапно перешли в наступление, донельзя удивив опешившего от невиданной наглости противника. Результатом упорных двухдневных боев стала восстановленная на данном участке первоначальная линия обороны.

     Однако, учитывая общую картину, и реально оценивая положение дел по всему периметру обороны, 21 декабря командующий СОР отправил в Ставку Верховного Главнокомандования телеграмму. В донесении говорилось, что после трех дней ожесточенных атак противника, наши войска, неся серьезные потери, упорно отстаивают оборонительные рубежи, но снарядов некоторых калибров нет, а другие на исходе. Резервы – и людские, и в технике – исчерпаны.

     И уже на следующий день из Новороссийска вышли транспорты с подкреплением в лице бригады, сформированной из курсантов. А в грузинском порту Поти встали под погрузку суда, чьи трюмы были готовы принять горючее и боеприпасы. Да на подходе уже была 345-ая стрелковая дивизия.

     Манштейн, над которым завис, как дамоклов меч, гнев фюрера изо всех сил старался выполнить приказ Гитлера. Бросив в пекло свои последние резервы – шесть немецких пехотных дивизий и три румынские стрелковые бригады с танковой группой, активно поддерживаемые мощным огнем артиллерии и налетами авиации – командующий 11-ой армией на рассвете 22 декабря самым решительным образом возобновил наступление на обоих направлениях.

     Но все, что мы позволили противнику – это вклиниться небольшой ударной группой в оказавшийся менее всего защищенным стык между нашей бригадой и соседями из второго ПМП. 23 декабря точно рассчитанными фланговыми ударами мы сомкнули клещи на вражеском горле.

     На ялтинском направлении фашисты продолжали наступление до 25 декабря. Поздним вечером мы нанесли сильный и очень точный удар по району скопления пехоты противника. Больше всего немцы страдали от огня нашего артиллерийского и минометного огня. И натиск крупных сил противника, продолжавшийся десять суток на фронте второго сектора, угас.

     На следующий день началось стратегическое наступление советских войск в Крыму, известное как «Керченский десант». Части Закавказского фронта, общей численностью до сорока тысяч человек, при помощи судов Черноморского флота и Азовской флотилии произвели морской десант в районе Керчи, а спустя четыре дня, в предпоследний день года, в районе Феодосии.

     Высадка десанта сопровождалась нечеловеческими трудностями: солдаты шли по горло в ледяной воде. Неудивительно, что самые большие потери в начале операции были вызваны смертью от переохлаждения. В то время все основные немецкие силы мы сдерживали под стенами Севастополя. Гарнизоны же Керчи и Феодосии были малочисленны и существенно уступали высаженному десанту по численности. Но самое главное, что они здорово уступали нашим ребятам в мужестве: Керчь была взята практически без боя, неприятель спешно покидал наши порты, оставляя нам в подарок свою артиллерию и тяжелую технику. Позже, когда части многострадальной нашей 51-ой армии вступили в город, поступил приказ Манштейна, для которого высадка десанта оказалась полнейшей неожиданностью: «Организовать и держать, чего бы это ни стоило, оборону Керчи». Только тем, кому он предназначался, были уже далеко, и, сверкая пятками, стремительно отступали на север, справедливо опасаясь окружения. А вот в наших полках солдаты, проведавшие об опоздавшем приказе, принимали его на свой счет и, улыбаясь, отвечали: «Будьте уверены, герр генерал. За нами не заржавеет!»

     В это время к концу декабря бои под Севастополем достигли своего апогея. Командующий обороной вице-адмирал Октябрьский решил сосредоточением мощного огня полевой и корабельной артиллерии нанести максимальный урон врагу и дать возможность нашим войскам более прочно закрепиться на рубеже. Манштейн, в свою очередь, также концентрирует на этом участке сильный артиллерийский и минометный огонь, подтягивает резервы и настойчиво продолжает атаки. Полустанок с близлежащими высотами не раз переходил из рук в руки, но, в конце концов, врагу удалось овладеть стратегически важными в плане дальнейшего наступления Мекензиевыми горами. Глубина обороны на этом участке сократилась до критического минимума.

     Однако русские испокон веков клин клином вышибали. Чтобы не допустить дальнейшего продвижения немцев и полностью лишить их возможности проводить наступательные действия, командование СОР приняло решение нанести максимально возможный огневой удар полевой и береговой артиллерии по группировке противника. Для улучшения же наших оборонительных позиций лучшим средством было решение провести наступление силами бригады морских пехотинцев и стрелковой дивизии.

     В последний день уходящего года наш батальон, «приветствуемый» залпами вошедших в Южную бухту линкора и крейсеров, был поднят в атаку. Умело посылаемые советскими командорами снаряды, несли гибель врагу, делая наш путь более легким и гладким. Передовые немецкие части были раздавлены нашим натиском. Сделав себе прекрасный новогодний подарок, мы полностью овладели вершиной высоты с Итальянским кладбищем, селением Верхний Чоргунь и улучшили свои позиции в районе селе Камары, где так яростно сражались месяц назад. Как это было давно – сколько ледяной воды утекло с тех пор.

     То же происходило по всей линии обороны. Огневая поддержка, в которой участвовали две с половиной сотни орудий, и смелые действия морской пехоты окончательно сорвали замысел немецкого командования взять Севастополь в декабре. Хотя не последнюю роль в нашем успехе сыграла высадка десанта под Керчью и Феодосией. Манштейн, существенно ослабляя осаждающий напор, вынужден был снимать часть сил из-под Севастополя и направлять к Керченскому полуострову.

     Даже спустя полвека мне безумно жаль, что тогда, в самом начале нового, сорок второго года, наши войска не сумели использовать всю выгоду, какую давал, в том числе и нам, защитникам Севастополя, так удачно задуманный и начатый, но не столь удачно продолженный, Керченский десант. Как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Но если бы наши части, заняв Керчь, стали бы быстро преследовать драпающую дивизию генерала фон Шпонека, а бойцы, достаточно комфортабельно высаженные в опустевшем порту и взявшие Феодосию, ударили бы в след бегущим румынам, вот тогда… Тогда создалась бы в Крыму такая глубоко безнадежная для немцев ситуация, когда решалась бы судьба всей 11-ой армии. И лопнул бы тонкий волосок, держащий меч над головой будущего фельдмаршала, и как в самом страшном сне, случилось бы для врага непоправимое. Но…

     Части нашей плохо управляемой 51-й армии, вязнувшие в грязи, застревающие в снегу, еле-еле двигались, теряя так много солдат при налетах немецкой авиации, а 44-я армия от Феодосии, не ставшая преследовать румын на западном направлении, выдвинулась маршем на восток навстречу «керченцам» и на свою погибель.

     Ошибки и просчеты командования, бездарное развитие десантной операции, носящие преступный оттенок, позволили врагу создать заслон на пути наших армий и привели к катастрофе на Крымском фронте. И это все в то самое время, когда стало казаться, что миг освобождения полуострова близок.

     2 января наступление наших, здорово обескровленных 44-й и 51-й армий было остановлено на Ак-Монайском перешейке. Даже здесь не хватило последнего, решительного удара. И не последнюю роль сыграла медлительность командующего фронтом Козлова, не выполнившего указаний Ставки, постоянно откладывавшего наступление в виду недостаточности сил и средств. А враг не дремал и стягивал дивизии и полки, снимая нависшую угрозу, закрывая нашим солдатам путь на столь желанный и столь же далекий и недосягаемый Перекоп.

     Войска Керченского и Феодосийского десанта были остановлены. Но и фашисты бросили все попытки взять Севастополь: был озвучен приказ Манштейна о переходе к обороне.

     Упорство и героизм защитников города, их беззаветное мужество и несгибаемость в союзе с четко организованным и умело управляемым огнем всех артиллерийских средств, сорвали немецкий план декабрьского наступления.

Наступил Новый 1942 год. Мы еще не знали, что принесет он нам, уже сполна хлебнувшим и горя, и суровых испытаний, и тягот фронтовых будней. Но пока было ясно одно: в данный момент возникло такое равновесие, такой расклад сил под израненным Севастополем, когда уже ни мы, ни фашисты не были в состоянии вести маломальское наступление, претворяя в жизнь какие-либо решительные планы. Судьба дарила нам и сторожившему нас врагу пять месяцев относительного спокойствия – на нашем фронте наступило затишье, продлившееся до мая.

     Нет, конечно же, мы не отдыхали – противник ведь не знакомил нас со своими планами и расписанием боевых действий – и не расслаблялись, а несли караульную службу, честно выполняя свой воинский долг. Находясь в постоянной готовности отразить очередной штурм врага, мы, отрезанные от всего мира, пребывали в тревожном ожидании этого штурма, но, слава Богу, в не неведении и в не молчаливой безвестности – иногда до нас докатывались отголоски войны, эхо наших побед и поражений.

     Еще в январе для поддержки планировавшегося наступления войск Крымского фронта был высажен десант в Судаке, который две недели героически оборонял захваченный плацдарм и погиб до последнего человека. Что же касается нашего наступления, то многоопытный Манштейн опередил генерала Козлова. Выдвинув войска в район Владиславовки, несмотря на количественное превосходство советских войск и наличие у нас бронетехники, фашистский полководец прорвал наши позиции и 18 января вновь захватил Феодосию. После этой потери единственной возможностью для доставки подкрепления и боеприпасов оставался замерзший лед Керченского пролива.

     Больше месяца переправлялись войска и техника, была переброшена из Ирана целая армия. Согласно приказу Ставки Верховного Главнокомандования Крымский фронт планировал перейти в наступление в конце февраля. К этому времени фронт насчитывал двенадцать стрелковых, одну кавалеристскую дивизии и несколько танковых батальонов, как с тяжелыми «КВ», так и с подвижными «тридцатьчетверками».

     Наступление началось утром 27 февраля. Синхронно с «крымчаками» наша несколько засидевшаяся без дела Приморская армия нанесла удары из Севастополя, но так, скорее, из чувства солидарности, не рассчитывая на благоприятный для нас исход и уже не веря в чудеса. Пробить кольцо окружения нам бы не удалось в любом случае.

     Наступление Крымского фронта по началу развивалось успешно. Румыны (как все мы уже успели убедиться не такие крепкие и стойкие бойцы, как немцы), оборонявшие северный участок перешейка, не выдержали ударов советских войск и дрогнули. И кто знает, как бы сложилось дальше, не брось Манштейн в бой свой последний резерв: пехотный полк да штабистов. А тут, как назло, зарядили проливные дожди и как в болоте вязли в грязи наши танки.

     Каждый день второй декады марта был ознаменован тремя-четырьмя атаками наших войск. Крымский фронт потерял только за три дня полторы сотни танков, но, несмотря на все усилия, решающего успеха добиться не удалось.

     8 мая, когда мы с Васильком, отпив из фляжки по глотку неразбавленного спирта, выменянного нами на трофейный пистолет «Вальтер», тихо и скромно отметили мое двадцатилетие, фашисты, получившие подкрепление в виде танковой дивизии и флота люфтваффе, начали на Керченском полуострове «Охоту на дроф».

     Проведя прицельный воздушный удар, в результате которого был разрушен командный пункт 51-й армии, а ее командующий убит, Манштейн сымитировал наступление на севере, нанеся основной удар с юга. После двухнедельной «охоты», войска Крымского фронта оказались прижаты к Керченскому проливу. Главнокомандующий Северо-Кавказским направлением Маршал Советского Союза Буденный отдал приказ фронту переправить свои силы через Керченский пролив на Таманский полуостров. Но большая группа наших войск, лишенная руководства и сбитая с толку хитрыми маневрами Манштейна, попала в окружение.

     Как хвастливо сообщало германское радио, пытаясь расшатать нам, защитникам Севастополя нервы, в плен в районе Керчи было взято сто семьдесят тысяч наших солдат и офицеров, вдвое больше, чем было нас, осажденных. Но даже не это было самым страшным. Теперь ничто не связывало руки Манштейну (к тому же погода наступала благоприятная): после ликвидации Крымского фронта гитлеровский полководец мог сосредоточить свои силы для решающего штурма осажденного Севастополя, где, приготовленный заботливым фюрером, его терпеливо дожидался жезл фельдмаршала. И этот штурм начался на рассвете 7 июня.

     К этому дню стало совсем плохо со снабжением Севастополя. Готовя большое наступление в Крыму, немецкое командование широко использовало авиацию и торпедные катера, чтобы прервать наши коммуникации, в первую очередь те, что шли к фронту. Командование Черноморского флота не имело возможности обеспечить прикрытие тихоходных транспортов с воздуха. Вопросы снабжения Севастополя всем необходимым для отражения натиска противника постоянно находились в центре внимания Военсовета флота. Конечно, город не был в полном смысле блокирован с моря, но господство в воздухе немецкой авиации делало каждый рейс в осажденную крепость все более рискованным и опасным. От транспортов пришлось отказаться, поручив задачу перевозки людей и грузов исключительно боевым кораблям, широко привлекая подводные лодки и самолеты.

     К началу лета Манштейн сосредоточил у стен Севастополя огромные силы. На каждого оборонявшегося солдата приходилось по два немецких. Против нас было направлено по полтысячи танков и самолетов (у нас было, в лучшем случае, в 10 раз меньше), мощная артиллерия, включавшая батарею сверхтяжелых мортир и исполинскую пушку «Дора». Эта громада, чей лафет в высоту имел десять метров, а длина ствола достигала тридцати, могла произвести впечатление даже на такую «искушенную публику» как мы и посеять ужас в наших истерзанных сердцах. Для блокады со стороны моря немецкое командование использовало особую группу из торпедных, сторожевых и противолодочных катеров. Морские глубины бороздили итальянские подлодки, а сверху регулярно патрулировали небо самолеты. Более того, Севастопольский рейд был частично заминирован.

     Неполный месяц с 7 июня по 5 июля, завершивший первый год войны, был самым страшным временем в моей жизни. Даже сейчас простое перечисление, скупое и сжатое до нескольких строк, хронологии тех событий вызывает в сердце ноющую боль. Я думаю, что для всех, кто прошел Севастополь, первые дни июля сорок второго – это боль всей жизни, незаживающая рана. И всемогущее время, делающее немощными и дряхлыми наши тела, бессильно пасует, не в состоянии залечить душевные раны.

     В замечательном, любимом мною фильме «Офицеры» звучит красивая и правильная фраза: «Есть такая профессия – защищать Родину!» Но мы-то не были кадровыми военными. Мы были обыкновенными девятнадцатилетними юнцами, здорово постаревшими за год войны. Может потому, каждый раз, когда я слышу эти слова комэска, обращенные к начинающему военную карьеру бойцу, неизменно всплывает в сознании и звучит в ушах, навсегда врезавшийся в память, призыв нашего батальонного комиссара:

«Ребята! Доблестные морские пехотинцы! Ненавистный враг отнял у нас право на мирную жизнь, отнял большую часть нашей земли, отнял у многих из нас семьи, лишив матерей права видеть своих детей. Но не в его вражьей власти, не в его силах отнять у моряка право мужественно умереть, сражаясь за свободу Родины! Умереть, за дорого отдав свою молодую жизнь, отправив в преисподнюю как можно больше фашистов. Гвардейцы! Умрем, но флот не опозорим!»

Итак, рассвет 7 июня стал началом развязки Севастопольской трагедии. Противник не стал изобретать велосипед и начал наступление, нанеся, как и в декабре, два удара: с северо-востока по полустанку Мекензиевы Горы и Северной бухте и вдоль Ялтинского Шоссе, где держала оборону наша Седьмая Бригада. Этими ударами предполагалось рассечь фронт нашей обороны натрое, окружить и уничтожить по частям обороняющиеся войска на главном рубеже, захватить командные высоты в глубине – Мекензиевы горы и Сапун-гору – затем развить наступление с двух сторон непосредственно на Севастополь.

     Наступление на Севастополь началось мощной, неслыханной до того артиллерийской и авиационной подготовкой. За пять дней вражеская артиллерия выпустила столько снарядов крупного калибра, а авиация сбросила столько бомб, что выходило по два снаряда и одной бомбе на каждую пару защитников города

     На рассвете 7 июня немецкая пехота под прикрытием артиллерийского огня и авиации и в сопровождении танков перешла в наступление. За два дня непрерывных атак противнику ценой колоссальных потерь – Манштейн пошел ва-банк – на направлении главного удара удалось вклиниться в нашу оборону всего на глубину одного километра. Чуть ли не на каждом шагу фашисты наталкивались на планомерно оборудованную, сильно минированную и с истинно русским упрямством защищаемую, систему позиций. Адский непрерывный огонь нашей артиллерии по всем немецким позициям делал дальнейшее наступление врага невозможным. За время зимней и весенней передышки личный состав береговой обороны и инженерного отдела флота в кратчайшие сроки построил доты и дзоты, которые встали на пути гитлеровцев. Эти оборонительные рубежи заняли моряки и воины Приморской армии, совершенствуя их уже в ходе напряженной борьбы за город.

     Во время последнего штурма Севастополя опорными узлами, а нередко и командными пунктами сухопутных частей, стали батареи береговой обороны. Упорно удерживаемые, такие узлы позволяли выигрывать время для передислокации частей во время яростных вражеских атак.

     Манштейн решил любой ценой завершить прорыв нашей обороны на направлении главного удара и через три дня с начала наступления подвел еще одну пехотную дивизию с пополнением ослабленных войск резервными частями. Враг не зря наращивал свои силы там, где он уже добился некоторого успеха. В случае выхода противника на Мекензиевы горы и к бухте Северная вся 95-я Молдавская дивизия оказывалась отрезанной от основных сил Оборонительного района, а 25-я Чапаевская дивизия, державшая оборону в центре фронта, была бы под угрозой удара с тыла. Кроме того, сам город подвергался бы обстрелу артиллерией с Мекензиевых гор.

     На нашем участке в это время царила гнетущая тишина – все силы противника были брошены в направлении главного удара. Враг нес огромные, несравнимые с нашими потери. За пять дней ожесточенного сражения защитники Севастополя уничтожили больше половины состава всей ударной группировки и треть всех немецких танков.

     9 июня получила серьезное повреждение славная «тридцатка» – береговая батарея №30, известная меткостью своего огня. 10 июня были потоплены эсминец «Свободный» и санитарный транспорт «Абхазия». Флот нес свои потери, но его находящиеся в строю крейсера и эсминцы мужественно продолжали сражаться, грозя врагу залпами корабельных орудий.

     11 июня бои на северном направлении стали принимать затяжной характер. Манштейн дополнительно перебросил под Севастополь с Керченского полуострова румынскую дивизию. Скрипя от злости зубами, фашистский генерал перенес основной удар на южное ялтинское направление.

     Пришло время и нашей бригады. Именно в эти дни комиссар обратился к нам с упомянутым выше напутствием.

     Утром 12 июня гитлеровцы силами трех дивизий перешли в наступление на нашем направлении и после упорных боев – уж не вспомню, в который раз – захватили Камары, выбив наш батальон, и вышли на вершину горы Гасфорта. После трехдневных атак на нашем участке противник вбил клин в оборону 7-й Бригады морской пехоты на глубину до трех километров. 15 июня противнику удалось продвинуться к Балаклавской долине, а через день гитлеровцы вышли к подножию Сапун-горы.

     17 июня наступил перелом. На северном участке фронта начался новый мощный артиллерийский огневой налет, а вслед за ним перешли в наступление части 54-го армейского корпуса. Этот штурм не прекращался ни на день и был решающим для нашей обороны. Основное острие удара нацеливалось в стык между двумя нашими дивизиями, где на маленьком участке держали оборону всего около двухсот человек. Четырем немецким полкам с танками удалось вклиниться в наши позиции и выйти к подножию Мекензиевых высот.

     На следующий день фашистам удалось блокировать нашу «тридцаточку», израненную батарею, которая прикрывала огнем своих 12-дюймовых орудий Северную сторону. Одно орудие уже было выведено из строя, подошли к концу снаряды. На батарею был передан приказ, разрешающий эвакуацию. Артиллеристы бросили в эфир гордый ответ: «Умираем на родной земле». После чего раздался страшный силы взрыв, и батарея перестала существовать. Это был заразительный своим отчаянным героизмом пример, открытый урок высокой и беззаветной любви к своей Родине. Ни одна батарея не сдалась неприятелю. Все они, когда наступало время, одна за другой, заканчивая бой, сами взрывали себя.

     К 20 июня, принявшая на себя основной удар Молдавская дивизия потеряла девять солдат из десяти – полки по численности были сопоставимы с ротами. Все зенитные батареи ПВО и остававшиеся в строю орудия подвижной артиллерии, были стянуты к Михайловскому равелину и Инженерной пристани, но не было ни одного снаряда и становилось понятно, что взять боеприпасы уже негде.

     Теперь немецкая артиллерия могла безбоязненно обстреливать Северную бухту, сделав невозможным подвоз подкреплений и боеприпасов. Однако внутреннее кольцо обороны ещё было цельным и более-менее боеспособным. Лобовой штурм не предвещал немцам ничего хорошего и Манштейн принял решение атаковать кольцо обороны не в лоб с юго-востока, а во фланг с севера, для чего предстояло переправиться через Северную бухту. Южный берег бухты был сильно укреплён. Высадка десанта здесь представлялась практически невозможной. В силу этого, гитлеровский полководец решил сделать ставку на неожиданность. В ночь на 29 июня скрытно и без артиллерийской подготовки передовые части немцев на надувных лодках переправились через бухту и внезапно атаковали. Сутки спустя пал Малахов Курган, без преувеличения весь залитый кровью.

     К этому времени те, у кого еще были бесценные патроны, стали относиться к ним с особой бережностью, понимая, что это – последнее, больше не будет. Артиллеристы, у которых больше не было ни орудий, ни снарядов, летчики, у которых не было самолетов, офицеры штабов, работники политотделов, тыловики — все шли в бой вместе с моряками и пехотинцами. У нас почти не было гранат, но были винтовки да жизни, принадлежавшие теперь не столько нам, сколько Родине. И, расстреляв последний патрон, бросив последнюю бутылку с горючей смесью, бойцы бросались в рукопашную, чтобы погибнуть, забрав с собой на тот свет, как можно больше врагов, либо отбросив противника, завладеть трофейным оружием для дальнейшей борьбы. Мы бились, еще не зная, что командующий обороной вице-адмирал Октябрьский выпросил разрешение на эвакуацию. Эвакуацию, но не для всех…

     Сражаясь, мы, рядовые бойцы, не знали о решении командования оставить Севастополь. Ведь минул только месяц, как была получена директива Военсовета Северо-Кавказского фронта, где нам ясно было дано понять – сдачи города не будет. Приказ от 28 мая гласил: «Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на кавказский берег не будет… В борьбе против паникеров и трусов не останавливаться перед самыми решительными мерами...»

     И Севастополь продолжал сражаться. Прижатые к морю, мы, как и положено стойким защитникам, держались еще более десяти дней, оказывая мужественное сопротивление врагу. В городе, и особенно на мысе Херсонес, оставалось довольно много красноармейцев, краснофлотцев и командиров.

     23 июня наша бригада согласно полученному приказу отступила с Федюхиных высот, для того чтобы занять позиции на Сапун-горе. В самом центре нашего участка обороны проходило столь яростно терзаемое противником Ялтинское шоссе. Бои шли и днем, и ночью. Каждые сутки мы отражали до пятнадцати атак, а переходя в контратаки, завершавшиеся, как правило, рукопашными, мы по-прежнему наводили на врага ужас, сея в его рядах панику. Под нашим напором гитлеровцы откатывались, оставляя горы трупов, и только накрытые лавиной огня мы вынуждены были возвращаться в свои окопы усталые и злые, с руками по локоть в крови и разбогатевшие трофейным оружием.

     26 июня погибли, не отступив под Инкерманом, два батальона Восьмой Бригады. Положение других батальонов этой героической бригады ухудшалось с каждым часом. Гибли бойцы, командиры, гибли политработники, но морские пехотинцы продолжали стоять насмерть, до последнего вздоха защищая Севастополь. Уже гремели первые бои на улицах города – и враг кричал об этом, предлагая сдаться в плен, – а остававшиеся в живых бойцы Восьмой Бригады бились на подступах со стороны Инкермана, не пуская фашистов.

     Весь день 28 июня враг проводил наступление на всех направлениях. Танки и пехота глубоко проникали в нашу оборону. Создав густую дымовую завесу над бухтой Северной и южным ее берегом, гитлеровцы открыли ураганный огонь по нашим войскам и начали переправу на катерах и шлюпках. Форсировав бухту, гитлеровцы стали быстро приближаться к Севастополю.

     29 июня противник повел наступление и на нашем южном участке фронта в направлении высоты Карагач и Сапун-горы, где оборону держали помимо нашей Седьмой, такие же неполные Восьмая и Девятая бригады морской пехоты и 386-я стрелковая дивизия. Используя сильный огонь, удары авиации, танки и пехота врага прорвали линию обороны, вышли на Сапун-гору и овладели районом хутора Дергачи. На правом участке фронта немцы хитрым маневром обошли Балаклавские укрепления, сломили оборону Девятой Бригады морской пехоты и вышли к мысу Фиолент. К утру отвечать на выстрелы врага мы могли только бессильным рычанием. Подпуская немцев поближе, в рукопашных схватках прикладом, штыком и последней гранатой, морские пехотинцы защищали каждый метр скользкой от крови Севастопольской земли.

     В последний день обороны Сапун-горы мы с Васильком, проводя небольшую разведку боем, напоролись на немцев, и в завязавшейся перестрелке получили ранения – я в левую, а Вася в правую руку. Ранения были на удивление легкими (а для меня это было вообще первое ранение). Нас и так можно было считать баловнями судьбы – сколько за эти месяцы полегло наших товарищей, сколько их покалечено да контужено. Ротный, вчерашний десятиклассник, тот так прямо и называл нас «заговоренными от пуль». Потому мы, как и подобает таким заслуженным и бравым «ветеранам», стараясь не морщиться, стоически не обращали на раны никакого внимания, именуя их не иначе, как «пустяковыми царапинами».

     Небольшой шрам на левом предплечье и по сей день, как новомодное тату украшает меня. Этот шрам, первый, но не единственный, как дорогой сувенир, вывезенный мной из горящего Севастополя, вызывает в моей памяти горькие воспоминания о событиях последних дней обороны.

     …Вечером 30 июня, когда кончились боеприпасы, продовольствие и питьевая вода, почти все защитники Севастополя по приказу и более-менее организованно отошли к бухтам Стрелецкая, Камышовая, Казачья и на мыс Херсонес. Положение было крайне тяжелым. Остатки многих соединений Севастопольского оборонительного района понесли большие потери и утратили боеспособность. В этот день командованием был получен приказ Ставки – оставить город.

     Эвакуация началась практически в тот момент, когда враг, продвинувшийся к последним рубежам у мыса Херсонес, стал беспрепятственно простреливать все водное пространство вокруг. Посылать крупные корабли теперь стало невозможно. Малые же суда, катера и лодки, в меру своих скромных сил, старались сделать все от них зависящее.

     Как ни больно это признать, но в тяжелейшей обстановке, сложившейся в Севастополе к 30 июня, когда были израсходованы последние боеприпасы, командование флотом и оборонительным районом больше всего заботилось спасением собственных жизней. Мне приходилось потом читать мемуары тех, кто руководил обороной. Все, что там написано касательно завершающего этапа, это «правда», удобная авторам воспоминаний.

     Итак, все кто смог, пробились на Херсонес. Из всех бригад и полка морской пехоты нас, «гвардейцев флота», оставалось не более двух батальонов, многие были ранены. Мы еще не очень понимали, что происходит и самое главное, чего нам ждать? Подкрепления и боеприпасов (несколько наших самолетов сбросили в тот день патроны и продовольствие в районе бухты Камышовой) или все-таки эвакуации, слухи о которой уже появились и побежали, как круги по воде. Ответ оказался страшнее: ни того и ни другого. Мы просто были брошены на произвол судьбы.

     В эти последние трагические часы борьбы за Севастополь в наши души нет-нет, да и вкрадывалось жуткое предчувствие плена. Каждый опасался, что не выберется из Севастополя, который было нечем оборонять, но всего больше страшился плена. Некоторые припасали для себя последний патрон…

Вспоминаю первые дни июля сорок второго, и к горлу сгустком чуть притупившейся, запекшейся боли и не проходящей с годами горечи обиды, подкатывает огромный ком. И никак не проглотить, не прокашляться – лишь в глазах медленно, но неизбежно начинает темнеть от всплывающего из бездны памяти праведного гнева.

     Исстари так сложилось, что по флотской традиции капитан последним покидает терпящее бедствие, идущее ко дну, судно, если только он не решается разделить судьбу корабля. А первыми, как известно, бегут крысы.

     Я, конечно, понимаю умом, что один комдив с точки зрения Ставки или Генерального Штаба, может и более ценен и необходим Родине, чем целый батальон или даже полк солдат. Но каково нам, тем, кто двести пятьдесят дней и ночей не пускал врага в славный воинскими традициями Севастополь, каково же нам было чувствовать себя разменными пешками, или отработанным материалом, чем-то наподобие пушечного мяса, аккуратно сваленным в кучу и попросту забытым?

     А взять официальное сообщение об оставлении Севастополя нашими войсками. Черт подери, мы не оставляли, как оставили Одессу, и не сдавали врагу город. Противник, празднуя пиррову победу, захватил Севастополь, когда его некому и нечем было оборонять. А некоторые историки пишут: «часть войск, не успевшая эвакуироваться, ушла к партизанам в горы». То есть получается, мы, неблагодарные, в силу собственной расхлябанности и неорганизованности (разгильдяи этакие!), не понятно чем занимались, и по собственной вине опоздали к ждущим нас под огнем врага транспортам. И только в силу этого не смогли покинуть крымской земли и вынуждены были, рискуя оказаться плененными, пробираться навстречу наступающему врагу, разъяренному нашим сопротивлением, в горы к партизанам. Вот так, не больше и не меньше.

     Но разве можно было обо всем этом молчать? И это «стыдливое безмолвие» или «танцы вокруг да около» продолжались и много лет после Победы. И когда писалась учеными и полководцами история войны. И когда торжественно открывали памятники, где десятилетиями принимали в пионеры и фотографировались молодожены. И когда с пышными, красиво выстроенными речами, выступал представленный в 1958 году по случаю дня рождения к званию Героя Советского Союза вице адмирал Октябрьский. А сколько молодых ребят, брошенных им здесь, больше никогда не встретили даже двадцатого дня рождения. Порой нет ничего страшней и обиднее «тишины замалчивания».

     И поэтому, как бы не было горько вспоминать, я должен закончить эту печальную главу. Я не собираюсь никого судить – каждого осудит по заслугам и Бог, и История. Я даже стараюсь не применять слова «предательство», хотя мы все чувствовали себя и брошенными, и преданными.

Вечером 30 июня в каземате 35-й батареи состоялось последнее заседание Военного совета Черноморского флота и Севастопольского оборонительного района. Получив телеграмму в ответ на запрос о собственной эвакуации, и толкуя разрешение, содержащееся в ней как приказ, который следовало незамедлительно исполнить, командование посчитало свои функции выполненными и стало готовиться к отбытию.

     После заседания командующий Приморской армией генерал Петров вручил собственноручно написанный приказ генералу Новикову, которого, как жертву на закланье, оставляли руководить – нет, не эвакуацией войск, – а сбором остатков армии для продолжения обороны. Руководство флотом уже отбыло на самолете. И этой же ночью за Петровым пришла подлодка.

     Мы в это время были неподалеку от КП. Стараясь держаться вместе, я, Василек и еще с десяток морских пехотинцев – все, что осталось от роты – ждали, как и другие, приказа.

     Солдатская молва доносила, что любимый нами генерал, никогда до этого не бросавший Приморскую армию в беде и деливший вместе с нами все тяготы фронтовой жизни, пытался свести счеты с жизнью посредством пистолета, но был остановлен штабистом, пристыжен и отправлен на борт ждущей «Щуки». В третьем часу ночи первого июля Петров с членами Военного Совета вышел из бронированного чрева «тридцатьпятки» и пошел в сторону пристани. Слабый ветерок донес до нас его слова, обращенные не к нам, а к спутникам: «Разве мы думали, что так завершится оборона Севастополя!»

     Мы при виде командующего по привычке подтянулись и встали в строй. И генерал, не поднимая головы, шел мимо нас. Приговоренный жить быстро прошел мимо строя солдат, обреченных на смерть, и, не берусь решать, у кого в тот миг было тяжелей на душе. Уже после, я где-то прочитал, что Иван Ефимович покидал Севастополь с единственной целью. Он хотел попытаться организовать помощь защитникам города. Сделать то, чего он не мог бы добиться, останься здесь и, находясь среди нас. Не знаю, может и так. Но у меня перед глазами стоит такая картина.

     Еле-еле забрезжил рассвет, рассвет 1 июля 1942 года, и непосильным грузом лег на наши сердца. На берегу, на небольшом клочке севастопольской земли – тысячи солдат и моряков, сомкнувшие строй. Гордо, дразня нас, качается на волнах в двух кабельтовых от берега подлодка. На ее палубе стоит генерал Петров, стоит и терпеливо, невзирая на опасность артналета, ждет: в суматохе бегства где-то потерялся его адъютант, сын Юрий. Юру находят, и он спешит на ожидающий его буксир, который готов доставить сына к отцу. А в это время, не выдержавшие вида близко находящейся подлодки десятка два-три моряков (некоторые, будучи ранеными) бросившись в воду, подплыли к субмарине, умоляя их взять. Генерал стоял молча и пристально следил за буксиром, а моряки подлодки в это время веслами и баграми отправляли обратно в воду непрошенных пассажиров, вознамерившихся было взобраться на палубу. Люди барахтались и протягивали руки, плакали и кричали, обращаясь к своему командиру, просили и проклинали, но тот, глух и нем, дожидался сына. Как только Юрий был доставлен, «щука» сразу погрузилась.

     Генерал спас сына. Но, говорят, судьбу не обманешь. Всего через три года после окончания войны, в разрушенном страшным землетрясением Ашхабаде, Юрий Иванович Петров, блистательный офицер и орденоносец, подполковник двадцати четырех лет, был застрелен мародером. Оставивший нас умирать в Севастополе генерал пережил своего сына на десять лет…

Итак, мы остались, остались без воды, продовольствия, боеприпасов на изнуряющей июльской жаре, под непрерывными ударами авиации и артобстрелом. На мысе Херсонес в районе 35-й батареи остались тысячи офицеров, матросов, солдат. В подземных коммуникациях, примыкавших к «тридцатьпятке», осталось больше двадцати тысяч раненых. Все мы, оставшиеся, в отличие от собственного командования, выполнили свой воинский долг до конца.

     Утром нам зачитали лаконичный приказ генерала Новикова: «Наше положение серьезно ухудшилось. Немцы находятся в непосредственной близости от берега и исключают возможность подхода наших кораблей. Надо контратакой отбросить врага!» По команде: «Все на переднюю линию в последний бой!» мы ринулись на врага. Но что могла сделать горстка людей, вооруженных лишь винтовками, бесполезными в виду отсутствия патронов. Нас тут же накрыл такой плотный и губительный огонь, что атака сразу же захлебнулась.

     Без пяти минут фельдмаршал, Манштейн, потерявший огромное количество людей, стремился как можно скорее рассчитаться с Севастополем. Гитлеровцы подвергли интенсивному артиллерийскому обстрелу сосредоточившихся на мысе Херсонес и прибрежной кромке земли защитников города. Затем пошли вперед танки и пехота. И советские воины отважно вступили в единоборство с этой грозной силой врага.

     За день мы отбили десять атак, ближе к вечеру противник начал очередной штурм. «Тридцатьпятка», ударив прямой наводкой по врагу последними пятью снарядами, отбила атаку. И, лишенная боезапаса, в ночь на второе июля батарея была взорвана. Мы знали, что противник боится темноты. И в ночной атаке, в то время, когда рвались башни батареи, мы, подняв на штыки, выбили фашистов с их позиций и обратили врага в бегство.

     Но это была уже агония. И я могу сказать честно, если бы у нас, потрепанных и обескровленных, побитых, но не сломленных, было бы чем сражаться, мы бы бились еще несколько дней. Но лишенные командиров и боеприпасов, еле живые от жажды и голода, прижатые немцем к родному морю, мы уже в те дни, когда противник ходил по практически стертому с лица земли Севастополю, самостоятельно принимали решение уходить. Периодически наши катера появлялись вдалеке, не в силах подойти ближе, и отчаянные храбрецы, поцеловав на прощанье выжженную землю, бросались в море, в надежде добраться до своих под безжалостным огнем пушек и низко кружащих самолетов.

     В полночь 3 июля ушли, взяв на борт столько, сколько смогли, приходившие последними две подлодки. Мы с Васильком и другими ребятами из нашего батальона ушли в ночь на шестое, и как я слышал потом, это была действительно последняя возможность. После этого ни один катер, ни один «морской охотник» больше не приближался к севастопольскому берегу.

     А бои на развалинах города, в не взорванных подземных казематах, продолжались до девятого июля, отдельные очаги сопротивления продержались до двадцатого. Лишь небольшой части бойцов, способной держать оружие, действительно удалось прорваться в горы или к побережью. Но город пал гораздо раньше…

«Правда» от 4 июля 1942 года писала: «Защитники Севастополя показали и невиданную силу духа, и беззаветное мужество, и ярость в борьбе с врагом, и пример стойкости, являя собою гордость нашего народа и пример героизма для многих поколений». А эти самые не эвакуированные защитники, забытые и брошенные генералитетом на произвол судьбы, не сотня, не тысяча, а более пятидесяти тысяч наших советских воинов, измотанные и израненные, стояли в те дни перед простым и страшным выбором – плен или смерть. Та же «Правда» через несколько дней: «Бессмертен их подвиг, потрясший мир!» И ни слова о выпавшей им участи, об их жертве и муках, ни слова…

     К тому часу, как Севастополь перестал быть советским, он, по сути, полностью разрушенный и сожженный дотла, давно перестал быть городом в том смысле, что мы под этим словом подразумеваем: место, где живут и радуются жизни люди, массив с жилыми домами, дворами, улицами, парками и площадями. Врагу достались руины. Тогда мне хотелось в это верить, а теперь я знаю это совершенно точно: не зря двести пятьдесят бесконечно долгих дней мы не пускали врага.

     Это была не просто упорная оборона одного города, а целая эпопея, оказавшая огромное влияние на весь ход войны и сыгравшая исключительную роль в отражении наступления южной группы гитлеровской армии. Своей самоотверженной борьбой мы оказали огромную помощь нашему фронту за сотни километров от Севастополя, приковав к себе крупные силы противника, нарушив все планы немецкого командования. И как не трудно подсчитать, за эти двести пятьдесят суток сильнейшая 11-я армия Манштейна, поддержанная крупными силами авиации, преодолела кусочек севастопольской земли глубиной всего-то в полтора десятка километров.

     Что же касается меня с Василием, то поздним вечером пятого июля собравшись на берегу тесной группкой – все, оставшиеся в живых бойцы нашей разбитой, но не побежденной бригады, трезво оценивая свое бедственное положение, мы решили этим же вечером уходить. Легко сказать – уходить. Но мы решили, что пусть лучше над нашими головами, даруя долгожданный отдых и вечный сон, сомкнет свои волны Черное море, чем позор и тяготы плена падут на наши усталые плечи.

     Как только стемнело, мы вошли в воду. Накрывая воду частой смертельной сетью, враг, не экономя патронов и снарядов, практически вслепую, обстреливал бухту. Да и не сказать, что царила непроглядная мгла: отражаясь от воды, вся округа освещалась заревом, его неверными отблесками, таинственно мерцающими сполохами недалекого и сильного пожара.

     Плыть становилось труднее с каждой минутой – сказывалось недавнее ранение. Справа ровными и уверенными взмахами гребков резал воду Василий. Мы уже были далеко от берега, но то и дело рядом от вражеских выстрелов взметались смертоносные фонтанчики.

     Я уже было совсем решился предложить Васильку бросить это бесцельное купание, как кто-то из впереди плывущих ребят негромко вскрикнул: «Наши катера!»

     Больше часа экипажи трех сторожевиков и двух морских охотников, рискуя жизнями, ждали нас. И они взяли всех до последнего матроса, кому повезло добраться. Взяли, теперь уже рискуя утопить свои, сверх меры перегруженные, небольшие судна.

     Забравшись в один из морских охотников, мы с Васей, опустившись на голую палубу, сидели на корме, подтянув к подбородкам свои худые колени. Тельняшки липли к телу, и «ласкаемые» довольно-таки сильным ветром, мы синхронно выводили зубами стаккато, охваченные такой дрожью, какой я больше никогда не испытывал. И не ночной холод, и не пережитый страх были основной причиной этого дьявольски сильного озноба. Это в нас, в наши изможденные тела, постепенно возвращалась жизнь. Возвращалась после того, как мы уже смирились со смертью и признали ее право на наши солдатские души.

     В это время матрос, помогавший нам перевалиться через неприступный для обессиленных рук борт катера, принес и бросил нам одеяло. И мы с Васильком, накрывшись с головой, так и сидели, тесно прижавшись друг к другу и завернувшись, как две спеленатые мумии, и только наши лица, выглядывая из под козырьков байковых «капюшонов», белели, качаясь, в темноте.

     Только-только перестав выводить дробь зубами, Вася неестественно хриплым и странно вибрирующим, срывающимся, как рота в атаку, чуть ли не в крик голосом, обратился, и вроде бы и ко мне, и в то же время, казалось, что ко всем сразу, и прежде всего к самому себе:

     – Знаешь, Вань, ни черта я уже не понимаю! Вот, посуди, в Одессе у нас было оружие и боеприпасы, и я так мыслю, что мы и по сей день, спустя год, могли бы держать фашиста, как зверя на поводке, на расстоянии выстрела от города. Но высоко вверху, – тут Василь приподнял, глядя куда-то на звезды, свою голову так, что его острый кадык казалось еще чуть-чуть и выскочит, прорвав мертвенно бледную в лунном свете кожу на худой шее, – кто-то облеченный властью принял решение. И получили мы приказ – а приказ не обсуждается – уйти. Но чего не отнять у наших отцов-командиров: ушли-то мы организованно, спокойно и гордо, считай что вразвалочку. А что же тут? Воевать не чем, командования нет, и эвакуации, значит, тоже нет. Вернее она есть, но только для тех, кто чином вышел. Бросили нас, мать их етить, на произвол судьбы, на погибель. Бросили и забыли, будто мы все там уже и неживые все.

     Не успел я и открыть рта, чтобы ответить на горькие слова – хотя, что я мог тут возразить или добавить – как на нас сурово прикрикнул давешний матрос, неожиданно близко подошедший к нам в темноте. Это был совсем старый (с заоблачных высот нашей молодости) дядька с прокуренными и такими пышными усами, что оставалось лишь удивляться: как же он так умудряется курить, не повреждая огнем свой красы.

     – Ну-тка, бравы молодцы, тихо! Рассвистались тут, посмотри-ка на них. Такие думы надобно про себя, молча думать. А то, глядите, такие разговоры-то до добра не доведут!

     – Бать! Мы куда сейчас, в Новороссийск? – примирительным тоном спросил Вася.

     – Ну а куда ж еще? В Новороссийск родимый и идем потихоньку, – ответил старик и ушел в рубку.

     Так мы и шли гуськом, небольшим караваном, отклоняясь по началу, дабы избежать налетов немецкой авиации в сторону турецкого берега, а, почти достигнув его, повернули и легли на прямой курс, на Новороссийск, куда мы благополучно прибыли 9 июля.


 

ТРИ ШАГА В БЕССМЕРТИЕ
ШАГ ТРЕТИЙ. БИТВА ЗА КАВКАЗ

«Я думаю, что никакая другая страна и никакая другая армия не могла бы выдержать подобный натиск озверелых банд немецко-фашистских разбойников и их союзников. Только наша Советская страна, и только наша Красная Армия способны выдержать такой натиск. И не только выдержать, но и преодолеть его… Навсегда сохранит наш народ память о героической обороне и об упорных боях… в предгорьях Кавказа… о величайшем в истории войн сражении у стен Сталинграда. В этих великих сражениях наши доблестные бойцы, командиры и политработники покрыли неувядаемой славой боевые знамена Красной Армии и заложили прочный фундамент для победы над немецко-фашистскими армиями».

     (И.В. Сталин. «О Великой Отечественной войне Советского Союза»)

«Морская пехота, ты наша судьба!
И вновь по тревоге зовет нас труба,
Военное братство и совесть, и честь.
Морская пехота была, будет, есть!»
(В. Копейкин, подполковник морской пехоты)

Жарким днем 9 июля я, в числе нескольких десятков морских пехотинцев, сошел на берег в Новороссийске. К нашему великому удивлению нам, как героям Севастополя, была оказана торжественная встреча. Не было разве что цветов и оркестра, зато ждала нас баня, о которой мы, насквозь пропыленные, так мечтали последние недели. Люди, встречавшие нас, так искренне радовались, так были предупредительны, а мы… Мы даже не пытались натянуть на мрачные свои физиономии ответные улыбки, придать им благодарное выражение, хотя гостеприимные моряки Новороссийска никоим образом не были повинны в том страшном предательстве. Наоборот, во время Севастопольской обороны основная помощь и подкрепление приходили из Новороссийска, и отсюда же, не взирая на опасность, пришли за нами несколько катеров.

     Распаренных, отмытых в бане – вот ведь где блаженство! – меня, Василька и почти всех прибывших с нами морских пехотинцев ожидали койки госпиталя, где мы, подлечивая раны и восстанавливая силы, провели пару недель. Здесь мы обрели покой, вернули бодрое состояние духа. Но временно не занятые делом, окруженные почетом и заботой, как мы могли не думать о наших товарищах, оставшихся на том далеком берегу. Может многих из них, спустя всего неделю, уже и нет в живых, а кто-то, быть может, влачит жалкое существование, попав в плен.

     Не добавляли настроения и новости с фронта. Провалившееся в июне наступление наших войск под Харьковом ослабило южный участок и позволило 4-й танковой армии вермахта прорвать фронт южнее Курска и устремиться к Дону. 3 июля, когда мы были еще на Крымской земле, пал Воронеж. Части, защищавшие ростовское направление, обойденные с севера, попали в окружение. В плен к врагу попало красноармейцев как минимум вдвое больше, чем осталось умирать в Севастополе.

     Фашистские танки, пропылив за три недели порядка двухсот километров, вышли к Ростову-на-Дону, который после упорных боев все-таки пал 23 июля. Всё. Путь на Кавказ врагу отныне был открыт. Но были мы, те, кто стоял у него на пути, и мы снова были готовы драться до последнего вздоха.

Враг рвался к нефтяным месторождениям, подстегиваемый заявлением Гитлера: «Если мы не получим нефти Майкопа и Грозного, то будем вынуждены покончить с войной». Вот так: не больше и не меньше. И все это богатство было рядом, за нашими спинами.

     Немецкое наступление 1-й танковой и 17-й полевой армий, не смотря на упорное сопротивление войск Южного и Северо-Кавказского фронтов, развивалось стремительно: 3 августа пал Ставрополь, через неделю – Майкоп, 12 августа – Краснодар. Враг был в нескольких часах езды от Новороссийска.

     Как только гитлеровцы вышли к Краснодару, и возникла угроза прорыва немецко-фашистких войск на новороссийском и туапсинском направлениях, командование Северо-Кавказским фронтом получило директиву Ставки Верховного Главнокомандования. Москва предписывала: организовать прочную оборону Новороссийска, для чего снять и экстренно перебросить с Таманского полуострова 77-ю стрелковую дивизию. Данной дивизии предстояло прикрывать подступы к городу с востока и севера.

     17 августа приказом командующего фронтом был создан Новороссийский оборонительный район, и перед входившими в него войсками была поставлена четкая и ясная задача: не допустить прорыва противника к Новороссийску, как с суши, так и с моря. Морская оборона города возлагалась на части военно-морской базы, береговую артиллерию и авиацию флота.

     Нужно признать, что Новороссийск с точки зрения места расположения был более удобен для обороны, чем Одесса. Местность в районе города представляет собой небольшие невысокие горы, в большинстве своем с пологими удобными для передвижения склонами, покрытые мелким лесом. Все это, несомненно, способствовало целям маскировки, скрытной передислокации войск и созданию выгодной обороны.

     Для предотвращения высадки вражеских десантов вся территория района была поделена по образцу Одессы и Севастополя на секторы, и в каждом секторе были созданы мобильные подвижные группы. Дополнительную трудность создавал факт того, что давнишний план создания двух полос укреплений вокруг Новороссийска был осуществлен на практике менее чем наполовину. Враг с боями уже подкатывался к городу, а солдаты 47-й армии и морские пехотинцы спешно возводили инженерные сооружения.

     Мы с Васильком, временно прикомандированные к отряду 83-й отдельной бригады морской пехоты, день и ночь в поту трудились на строительстве огневых точек на Анапском шоссе. Не знаю, как остальные, но я не мог нарадоваться, занимаясь относительно мирным, не ратным занятием: крестьянские руки, второй год не выпускающие автомата, давным-давно соскучились по обычной простой работе. Я уже стал забывать то чувство, пропитанное насквозь соленым потом, когда радость и ее постоянная спутница – усталость, охватывают тебя к вечеру и каждая клеточка тела дышит сознанием того, что ты не даром прожил еще один день на этой прекрасной земле.

     Вечно покрытые серебристо-серой цементной пылью, мы торопились, но не взирая на наши усилия к тому моменту, когда враг приблизился настолько, что уже не приходилось и помышлять о строительстве, оборона Новороссийска с суши была слабой и неглубокой. Собственно говоря, не были созданы полноценные передовая, главная и тыловая оборонительные полосы. Довольно слабой была защита города и порта. Поэтому в те дни, когда мы были уже на передовой, Военный Совет фронта мобилизовал городское население на строительство оборонительных рубежей. Жители защищаемого нами города возводили баррикады, дзоты, завалы и заграждения, под руководством военных специалистов минировали улицы, сносили одни дома для расчистки секторов артиллерийского обстрела и укрепляли, приспосабливая к обороне, другие. Но все равно, оборона Новороссийска создавалась в период непосредственных боев за город, без четкого плана и в сумасшедшей спешке.

     К середине августа гитлеровской своре частично удалось выполнить поставленные перед ней низкорослым фюрером задачи: нанеся ощутимое, болезненное поражение советским войскам, захватить добрую часть Кубани, глубоко продвинувшись на восток вдоль северных отрогов Кавказского хребта. Красная Армия смогла оказать достойное сопротивление лишь на подступах к Туапсе.

     Наступало наше время. Мы все и без штабных карт и сводок прекрасно понимали, что нас ждут впереди горячие денечки. Все войска оборонительного района заняли свои позиции, но защитники Новороссийска были сильно растянуты по фронту, чья длина от устья Кубани до реки Джугба превышала тысячу километров. В это же время многократно превосходившие нас по численности и по боевой технике немецко-румынские войска были сконцентрированы, собраны в крепкий кулак, к тому же имели возможность выбора направления и времени удара.

     17 августа в результате плохо согласованного отхода наших частей к Новороссийску, образовался разрыв фронта протяженностью до сорока километров на участке между станицами Крымской, Азовской и Абинской. Противник не преминул данным обстоятельством воспользоваться. 19 августа, имея определенный тактический простор и четырехкратное превосходство в пехоте, танках и самолетах, враг начал наступление. С ходу овладев слабо защищенными предгорными станицами, к вечеру того же дня гитлеровцы завязали бои за Абинскую.

     Двое суток наши братья по оружию из 77-й пехотной дивизии и 103-й стрелковой бригады сдерживали катившуюся на них лавину, но ближе к ночи 21 августа враг занял и Крымскую, и Абинскую. Вот теперь образовалась реальная угроза выхода немецко-фашистских войск через невысокие перевалы к Новороссийску. Приказом контр-адмирала Горшкова были сформированы из личного состава штабов и тыловых частей отряды, в которых собрали, не взирая на возраст и звания, всех способных носить оружие и, придав им артиллерию, экстренно отправили на защиту перевалов. Туда же были отправлены отряды моряков, состоявшие из членов экипажей торпедных катеров, и отдельный батальон морской пехоты. Ликвидируя бреши в обороне на дороге в Абрау-Дюрсо и на перевалах Кабардинский и Волчьи Ворота, где в тот момент не было регулярных частей, бойцы этих разношерстных отрядов встали на пути у врага.

     Днем 19 августа 687-я батарея открыла огонь по большому скоплению вражеской пехоты и танков на подступах к Новороссийску, а вечером морские пехотинцы 142-го отдельного батальона сцепились в смертельной схватке с частями 9-й немецкой дивизии. Спустя трое суток прорвавшийся враг получил возможность обстреливать порт и город. Но дальнейшие попытки противника развить наступление на сухопутном фронте на Новороссийск не имели успеха.

     Уже первые бои, к сожалению, показали, что командование соединений и частей Северо-Кавказского фронта не умеет правильно использовать береговую артиллерию и морскую пехоту. В большинстве случаев береговая артиллерия действовала побатарейно и даже поорудийно. Гитлеровские войска по сути так ни разу и не испытали на себе всей мощи массированного артобстрела. Дробились, распылялись и силы морской пехоты, которая использовалась побатальонно, поротно и даже повзводно. В ходе дальнейших боев эти недостатки были устранены, стали создаваться мобильные артиллерийские группы и бригады морской пехоты.

     Для усиления обороны в районе Анапы из личного состава соединений и частей Новороссийской военно-морской базы и Азовской военной флотилии был сформирован и передан в распоряжение коменданта Анапы батальон морской пехоты. Для отражения возможного прорыва танков противника по нескольким дорогам, ведущим в Новороссийск, в районе этих дорог были сосредоточены четыре зенитные батареи.

     Большое значение в эти дни приобрел аэродром Мысхако, расположенный на западной окраине Новороссийска. Защита его возлагалась на созданную специально для этой цели зенитную артиллерийскую группу, в задачу которой входило и отражение наземного противника.

     Утром 21 августа 83-я бригада морской пехоты была брошена на помощь частям, удерживавшим еще к тому времени станицу Крымскую. Однако мы с Васильком в эту пору были уже в другом месте. И служба наша пусть ненадолго, но кардинально изменилась. Нужно сказать, что все были готовы бить врага в любом качестве и на том участке борьбы, куда нас зычным командирским голосом призывала Родина. Многие были готовы, будь в этом хоть какая-то польза, например, оседлав как горячего скакуна фюзеляж самолета вручную бросать на ненавистного врага смертоносные бомбы. Был бы толк да приказ командира…

Береговая артиллерия Новороссийской военно-морской базы уступала по мощи и Одесской, и Севастопольской. Да и противник по этой части перед нами имел такое огромное превосходство. В целях усиления обороны и для организации более тесного взаимодействия с частями морской пехоты и сухопутных войск вся береговая артиллерия Новороссийского оборонительного района была объединена в три артиллерийских дивизиона. Дивизионы состояли как из стационарных, так и из передвижных батарей. Артиллеристов катастрофически не хватало, и в орудийные расчеты к опытным наводчикам стали набирать в качестве подающих ли, заряжающих ли, солдат из пехоты и стрелковых дивизий.

     Ну, а я и Василий, зря что ли в последние мирные майские денечки в Одессе в школе младших специалистов постигали азы артиллерийского ремесла? Простившись на время со службой в морской пехоте, стали мы нести службу в составе 725-й подвижной батареи. Батарея наша, относящаяся ко второму артиллерийскому дивизиону, имела на вооружении три 122-х миллиметровых орудия и была дислоцирована непосредственно на улицах Новороссийска.

     Для повышения эффективности стрельбы на переднем крае обороны и на господствующих высотах было создано около десятка корректировочных постов, которые поддерживали связь с начальником артиллерии базы и с батареями по радио и телефону. Такое расположение постов позволяло вести круговое наблюдение, своевременно засекать батареи и скопления живой силы и боевой техники противника и немедленно открывать по ним огонь. Кроме береговой артиллерии, в борьбе с наземным противником принимала активное участие зенитная артиллерия базового района противовоздушной обороны и артиллерия кораблей.

     27 августа приказом командующего оборонительным районом Новороссийск был разбит на семь секторов обороны. Новороссийская военно-морская база, составлявшая шестой сектор, была в свою очередь разделена на пять боевых участков. Каждый участок должен был создать свою инженерную оборону, отрыть окопы полного профиля, заминировать все дороги и подходы к ним, подготовить к подрыву мосты и перевалы. Из приданных базе двух артиллерийских полков и двух гвардейских минометных дивизионов была создана армейская артиллерийская группа.

     Конечно, все эти оперативные мероприятия способствовали усилению обороны Новороссийска, но начатые слишком поздно они не были доведены до конца, и это сказалось на ходе боев за город.

     Усилиями частей нашей 47-й армии и моряков Черноморского флота первая попытка противника захватить Новороссийск с ходу была сорвана. Тогда немецко-фашистское командование срочно перебросило 125-ю пехотную дивизию с туапсинского направления в район станицы Крымская. 29 августа две немецкие дивизии перешли в наступление, нанося главный удар вдоль шоссе, ведущего из Крымской в Новороссийск и в обход города с северо-запада. Одновременно вспомогательный удар осуществляла 9-я пехотная дивизия из района станицы Неберджаевской.

     Бои были ожесточенными, за эти дни под Новороссийском была полностью уничтожена румынская горнострелковая дивизия. Но силы были не равными, а одного нашего упорства оказывалось не достаточно. После трехдневного наступления враг захватил Анапу. Части морской пехоты, оборонявшие Таманский полуостров, оказались отрезанными от основных сил 47-й армии, а корабли Азовской военной флотилии были вынуждены с боем прорываться в Чёрное море. Наши батареи с утра 31 августа еще продолжали отражать наседавшие на Анапу части врага. Выпустив по ним весь боезапас снарядов, и уничтожив до тысячи гитлеровцев, морские артиллеристы, действуя в окружении, часто вступали в рукопашные схватки с гитлеровцами. Исчерпав все возможности борьбы, они прорывали окружение и выходили к своим частям.

     В результате организованной эвакуации около шести сотен защитников Анапы были вывезены на тральщике, сторожевиках и сейнере. С занятием немецко-фашистскими войсками Анапы обстановка под Новороссийском стала еще более напряженной.

     На следующий день 1 сентября решением Москвы наш фронт, вкупе с Черноморским флотом, перешел в оперативное подчинение к Закавказскому фронту. Враг неудержимо рвался в Новороссийск. Первые пять сентябрьских дней, отражая непрекращающиеся атаки наступавших немецких частей, морские пехотинцы держали оборону против превосходящих сил противника, подчиняясь простому и короткому приказу: «Ни шагу назад!»

     Случалось и так, что по нескольку дней наши моряки дрались, находясь в плотном кольце окружения, чтобы после, собрав воедино последние силы, решительной контратакой прорвать вражеские ряды и выйти к своим частям. Совершали свои славные подвиги и погибали, сдерживая натиск гитлеровцев, наши ребята, а враг, да медленно, но неотвратимо, черной тучей – предвестницей большого шторма – наползал на Новороссийск. И мы, часто переглядываясь с Васильком, с высоты своего опыта многодневной обороны, посылая снаряд за снарядом по ненавистному врагу, думали в эти сентябрьские дни про себя, но каждый об одном: «Чуда не будет, города нам не удержать!» И лишь зло сплевывали, не произнося вслух страшных прогнозов, не пугая окружающих этой «пораженческой» и горькой правдой.

     Василию-то и раньше было присуще некое философское, с легким налетом фатализма, отношение к происходящим событиям. Я же, обладавший взрывным и неровным характером, не переставал удивляться происходившим внутри меня переменам. Нет, конечно же, я не стал равнодушным и не примирился – невозможно примириться ни с болью, ни с обидой поражения, – но стал гораздо сдержанней и спокойней. Трудно сказать, что явилось тому причиной. То ли я за последние месяцы, закалявшийся в кипящей и шипящей ярости не по-человечески лютых схваток, так огрубел сердцем. То ли не успел я за столь короткий срок проникнуться к этому, тоже своему городу той особой любовью, какую испытывал к милой сердцу Одессе. Хотя почему? Вроде те же люди, такие же дома, та же война и тот же враг, да все тоже море за нашими спинами, и тот же ненасытный прибой терзает ласками каменистый берег. А может, причиной моей сердечной холодности, несвойственной мне ранее отчужденности, явилась некая защитная реакция организма, не дающая сойти с ума от пережитого ужаса, от крови, от горечи отступлений, посредством перегоревшего предохранителя скрытого глубоко в недрах нервной системы, обесточившая на время часть упомянутой системы. А может причина кроется в смутном, только-только зарождающемся и еще не четко очерченном предчувствии скорой перемены, перемены к лучшему фронтовой обстановки, предчувствии некоего великого перелома.

     Как бы то ни было, но в эти дни в Новороссийске, предвосхищая наш исход из города, я дал себе клятву. Я торжественно обещал себе, что обязательно выживу и пройду еще раз этот же путь, только в обратном порядке, и на всем его протяжении призывая к ответу фашиста, взяв за горло и заглядывая в его мелкие бегающие глазенки нашкодившего пакостника…

Стояли теплые и ясные сентябрьские денечки. Морские пехотинцы из 255-ой бригады оставили уже окруженные позиции и то, только по приказу командования, последовавшему после захвата противником западной части Новороссийска, и отошли на гору Колдун с вооружением и боеприпасами, забрав с собой всех раненых, среди которых находился и командир бригады. За две недели боев на подступах к городу ребята уничтожили более трех тысяч солдат и офицеров, пять танков и много другой техники.

     Нас, дерущихся на земле, как могла, поддерживала авиация, от которой тяжелая обстановка на подступах к городу требовала постоянных напряженных боевых действий. Сложные горные условия и крепкая противовоздушная оборона противника в районе Новороссийска существенно затрудняли действия Морской авиационной группы, и она несла большие потери.

     Но потери нес и враг. Пытаясь избежать этой «кары небесной», гитлеровцы начали бомбардировать и обстреливать аэродром Мысхако, с которого в основном действовала наша авиация. Но это не остановило летчиков-черноморцев. Каждый день они многократно подвергали методичным бомбовым ударам войска противника, находившиеся в пяти километрах аэродрома Мысхако. К исходу 5 сентября, когда до противника было рукой подать, Морская авиационная группа перебазировалась на аэродром в Геленджик. Уже отсюда мужественные летчики продолжали совершать удары по живой силе и боевой технике врага в районе Новороссийска.

     Наши доблестные стрелки из 77-й дивизии, не уступая в отваге ни морским пехотинцам, ни бравым летчикам, при поддержке артиллерии оказывали героическое сопротивление войскам противника, наступавшим на перевал Волчьи Ворота. В течение трех дней 103-я стрелковая бригада, находясь в окружении, сковывала силы немецкой пехотной дивизии, чем обеспечила возможность отхода остальных частей на последний рубеж обороны Новороссийска. Затем, прорвав кольцо окружения, бригада пробилась на юго-восток и заняла оборону в районе горы Долгая.

     Таким образом, немецко-фашистским войскам удалось к 4 сентября занять станицу Верхнюю Баканскую и перевал Волчьи Ворота. К исходу 5 сентября 125-я немецкая пехотная дивизия вытеснила 83-ю бригаду морской пехоты и другие отряды моряков с их оборонительных рубежей и заняла ряд селений, подойдя на десять километров к Новороссийску.

     В эти дни был переброшен на боевых кораблях из Поти в Геленджик, а затем уже и в Новороссийск, в район цементных заводов, только что сформированный 137-й отдельный полк морской пехоты. Несколько рот полка обретались неподалеку от нашей батареи, и мы с Васильком, считая себя артиллеристами временно, тесно сошлись и сдружились с некоторыми ребятами, проводя редкие минуты досуга за воспоминаниями о прошлой службе.

     Тем временем Военный Совет всеми силами старался переломить ход событий в нашу пользу. Прибывало подкрепление, формировались новые части, вливаясь в обескровленные боями батальоны и полки, бригады и дивизии. Но второпях сформированные подразделения отправлялись на передовые позиции не всегда организованно. Были случаи, когда роты двигались не на им отведенные рубежи, не со своими батальонами, без оружия и связи. Наши контрнаступления плохо спланированные, без поддержки артиллерии и авиации, зиждились исключительно на энтузиазме бойцов, и заканчивались, как правило, большими потерями с нашей стороны.

     И все же нам удалось сбить первый наступательный порыв гитлеровцев. А не захватив с ходу Новороссийска, немецко-фашистское командование оказалось вынужденным усилить наступавшую на город группу войск, понесшую значительные потери. К 7 сентября численность войск противника под Новороссийском достигла пяти дивизий. Иными словами, гитлеровцы создали здесь такое значительное превосходство в силах, которого не было в начале боев за город. Начиная с 7 сентября, части морской пехоты, оборонявшие город, при поддержке артиллерии и авиации Черноморского флота вели тяжелые бои на ближних подступах и окраинах Новороссийска. В эти дни 255-я бригада морокой пехоты отбивала упорные атаки гитлеровцев в районе горы Долгая и хутора Мефодиевский, а 2-я бригада вела бои в районе высот у аэродрома Мысхако и близлежащих хуторов. Понеся большие потери, наши части 9 сентября отошли на крайний рубеж южной окраины Станички.

     В ночь на 9 сентября в западную часть города, где шли бои за каждую улицу, за каждый дом, на десяти сейнерах и двух сторожевиках было переброшено подкрепление, но оно уже не могло изменить положение. К исходу этого дня измотанные непрерывными четырехдневными боями, понесшие большие потери в людях и израсходовавшие боезапас части морской пехоты не смогли дальше сдерживать натиск врага. Гитлеровцы заняли западную часть города. Мы с Васильком, отправив в сторону надвигающегося врага последний снаряд, подорвали согласно полученному приказу свое славно потрудившееся в последнюю неделю орудие и по нашей с ним предварительной договоренности присоединились к парням из 137-го полка. И так действовали не одни мы.

     В условиях сложившейся под Новороссийском тяжелой обстановки береговой артиллерии Черноморского флота пришлось в основном действовать против наземного противника, оказывая большую поддержку нашим частям, защищавшим город. Личный состав батарей проявил в этих боях высокое воинское мастерство и мужество, удерживая свои позиции до тех пор, пока оставались хоть малейшие возможности для борьбы. Находясь часто в окружении, морские артиллеристы наносили врагу тяжелый урон, а затем, уничтожив материальную часть, с тяжелыми боями пробивались к своим частям.

     Итак, мы с Василием, пусть пока и самовольно, оказались в строю морских пехотинцев. Ах, как же это было замечательно вновь окунуться в привычную нам атмосферу бесшабашных контратак и рукопашных схваток, заняться привычным делом, лихо заломив на голове бескозырку. Спустя сутки, сжимая горячие от стрельбы автоматы в руках, что были по локоть в крови, усталые и голодные, злые и потрепанные, растерянные и немного разочарованные безрезультатностью своих смелых вылазок (враги росли, как грибы в хороший год, как бы мы усердно их не косили) собрались мы к вечеру тесным кружком, словно шайка заговорщиков, сбившись, как воробьи в стайку, на берегу слабо освещенной бухты. Мертвенно переливаясь в лунном свете, черная, как гарь, вода громко и беспокойно плескалась у наших запыленных сапог. В эту же ночь на 10 сентября мы в составе частей Новороссийского оборонительного района эвакуировались на восточный берег Цемесской бухты. Всего было вывезено около двух с половиной тысяч человек. Все действовавшие на западной стороне Цемесской бухты орудия береговой артиллерии были подорваны личным составом.

     Враг, захвативший город, пытался еще далее развивать свое наступление, но был окончательно остановлен на рубеже, непроходимой линией соединившей гору Долгая с цементными заводами. До 15 сентября гитлеровцы непрерывно атаковали наши позиции, безуспешно пытаясь прорваться вдоль побережья Черного моря к Туапсе. С 15 сентября линия фронта под Новороссийском стабилизировалась.

     Но, несмотря на то, что гитлеровские войска были остановлены под Новороссийском, немецко-фашистское командование не отказалось от своего намерения прорваться к Черному морю, а затем развить наступление вдоль побережья для соединения с 57-м танковым и 44-м армейским корпусами, пробивавшимися к Туапсе с севера. В развернувшихся 19-21 сентября боях противнику удалось вклиниться в оборону нашей 216-й стрелковой дивизии на глубину до 6 км. В целях срыва немецко-фашистского плана командование Новороссийского оборонительного района нанесло два сходящихся удара по флангам вклинившейся в нашу оборону группировке врага. Наступление наших войск было поддержано огнем корабельной артиллерии. В результате ожесточенных боев с 22 по 29 сентября противник был отброшен. Наши войска не только восстановили прежнее положение, но и значительно улучшили его, продвинувшись вперед до 15 км, заняв ряд населенных пунктов. С 29 сентября немецко-фашистские войска на новороссийском направлении перешли к обороне.

     Но нас с Василием к тому времени уже не было под Новороссийском. Новороссийская военно-морская база эвакуировалась в Геленджик, где развернула подготовку к предстоящим наступательным действиям в районе Новороссийска. А 137-й отдельный полк морской пехоты, в который мы, «напросившись» и проявив себя в деле, были теперь уже официально зачислены для прохождения дальнейшей службы, перебросили под Туапсе, где обстановка продолжала оставаться сложной.

     Уходили мы (как мы с Васильком совсем недавно себе и напророчили) в этот раз с чистым сердцем. Гитлеровцы после кровопролитных боев, длившихся около месяца, захватили Новороссийск, но развить наступление вдоль побережья Черного моря на Туапсе не смогли, так как наши войска успели закрепиться на восточной окраине города и на восточном берегу Цемесской бухты, чтобы ровно год героически держать здесь оборону. Овладев Новороссийском, немецко-фашистские войска не смогли воспользоваться результатами своего успеха, так как город и порт хорошо просматривались с рубежей, занятых нашими частями, и находились под воздействием артиллерийского огня, авиации и кораблей. Противник не смог также использовать захваченный порт в качестве своей, столь необходимой ему военно-морской базы, так как восточная часть Цемесской бухты была в наших руках, и советские войска полностью контролировали и бухту, и подходы к ней.

     В середине сентября сорок второго обстановка на Кавказе постепенно стала улучшаться в пользу советских войск. Помимо отпора, оказанного нами, этому способствовали неудачи гитлеровцев под Сталинградом. И, как всегда в таких случаях не в силах распыляться, немецкое командование, не имея поблизости дополнительных резервов, уже не могло наступать одновременно по всему фронту и приняло решение нанести последовательные удары. И первым был запланирован удар на туапсинском направлении.

Мы с Василием в составе 137-го полка морской пехоты оказались в Геленджике к вечеру 19 сентября. Через три дня нас выдвинули на северо-запад, на крайний левый фланг обороны Туапсе, а менее чем через неделю, 25-го, враг перешел в наступление на нашем участке.

     Уже потом, вынужденно бездельничая в госпитале и от скуки анализируя недавние события, я безуспешно пытался вспомнить, было ли у меня накануне какое-нибудь предчувствие, ниспосланный свыше знак, дабы я при желании мог проявить разумную осторожность.

     Наступило 25 сентября 1942 года. Шел 461-й день войны, день, который мог стать последним в моей жизни.

     В этот день восточнее нас дивизия СС «Викинг» вошла в Эльхотовские ворота, ведущие в нефтеносный Грозный. Чуть ближе к нам немецкий десант тем же днем занял плацдарм на берегу Терека в районе Майского, нацелив опасный удар по Нальчику. Тогда же после щепетильной двухдневной обработки артиллерией и авиацией наших позиций, гитлеровские войска, ведомые генералом Руоффом, перешли в наступление к северо-западу от Туапсе до Нефтегорска, подкрепив свои амбиции вспомогательным ударом с севера из Горячего Ключа. Неподалеку от нас в стремительном броске удалось прорваться румынской горнопехотной дивизии. И военный совет Черноморской группы поручил командарму Гречко – будущему маршалу и министру обороны – уничтожить противника. Планировалось нанести два сходящихся удара: один из Эриванской, другой из Шапсугской, по флангам вклинившейся вражеской группировки и, окружив ее, уничтожить. Наш полк, входивший в подчинение 47-й армии, которой командовал генерал-майор Гречко, в последнюю неделю сентября сорок второго базировался рядом с 255-й бригадой морской пехоты в районе станицы Эриванской.

     На рассвете 25 сентября в начинающих таять сумерках мы тесными рядами пошли в контратаку. Враг, обнаружив нас, открыл стрельбу, но мы не залегли, а решительно ускорив шаг побежали вперед. Прямо по курсу движения нашей роты лежала небольшая возвышенность с удобными для подъема пологими склонами, поросшими невысокой травой. Я не знаю, пришлось ли в первом же броске нашим подразделениям, атаковавшим врага справа и слева от нас, прорываться за линию расположения противника и насколько глубоко. Но мы с ходу взяли небольшую высоту, согнав с нее пятикратно превосходящих нас по численности румын, используя эффект неожиданности и обескуражив сонного противника удивительно бесхитростной молодецкой удалью, граничащей с отчаянной бесшабашностью.

     Однако враг, пораженный нашей бесцеремонностью, не смирился с потерей стратегически значимой высоты, господствовавшей над плоской округой. И с яростью раненого зверя, выбитого из собственной берлоги, бросился на нас, на небольшую группу то ли храбрецов, то ли безумцев, то ли приговоренных и уже смирившихся с приговором.

     С одной стороны, каждый из нас, горстки бойцов, залегших на вершине возвышенности, знал, что рядом с любой стороны от нас наступают, громя гитлеровцев, стрелковая дивизия и бригада морской пехоты. Мы не одни, не потеряны и не забыты. Но так сложилось, что наши войска, попросту не заметив ни высоты, ни скопления врага на ней уходили дальше и дальше от нас, торопясь окружить противника, а мы, зацепившись за эту вершину, остались. Просто так сложилось в этот момент и в этом месте, что мы остались, остались без связи, пребывая в меньшинстве. А фашисты уже пришли в себя и подбирались к нам, обстреливая из карабинов и пулеметов, и на каждого морского пехотинца приходилось по пять-шесть солдат противника.

     Позднее, когда я впервые услышал песню на стихи Матусовского «На безымянной высоте», я не смог сдержать слез. Да, это было написано не про нас, про другой бой, тоже в сентябре, только сорок третьего, но как же все-таки похоже. И высота наша была безымянной (слышал, как ротный пару проронил «высота – триста»), и неподалеку, в нескольких километрах от нас, пусть не поселок, но лежит изуродованная войной станица. Нас было больше, чем в песне, но силы были так же не равны…

     Солнце было достаточно высоко и равнодушным созерцателем висело над нашими головами, когда разгорелся тот бой, ставший для почти всей нашей роты последним. Видя вокруг и перед собой рвущегося с единственной целью – перегрызть нам глотки – врага, понимая, что пощады не будет, каждый из нас, наверно, в тот миг осознал, что любой ценой мы должны до подхода наших войск сдержать противника. Не пропустить, не дать ему возможности зайти, пусть и малыми силами, нам в тылы и ударить в спину. И с осознанием этого лично мне пришло спокойствие, позволившее целиком отдаться делу, делу истребления ненавистного врага. Подмигнув устроившемуся рядом Васильку, я удобнее перехватил винтовку. Держа нетерпеливый палец на спусковом крючке, я про себя подгонял фашистов подползать поближе.

     Мы отбили три атаки. А когда румыны пошли на нас в четвертый раз и сумели критически близко подобраться к вершине, политрук, принявший командование у тяжелораненого ротного, поднял и повел нас, со штыками наперевес, навстречу гитлеровцам. Я глазами уже наметил себе жертву – долговязого рябого унтера и, плотно обхватив побелевшими пальцами левой руки приклад, стремительно к нему приближался.

     В этот момент я почувствовал резкий толчок в грудь, и сразу же точечную жалящую боль в области сердца. Как круги от брошенного в воду камня, эта резкая боль распространялась, распускалась, словно смертельно ядовитый цветок, опутывая все тело своими невидимыми лепестками-щупальцами. Но, захватив в свои жгучие объятия каждую клеточку, каждый нервный корешочек, отравив обреченной безысходностью, неотвратимой близостью последнего вздоха, боль стала притупляться и вроде бы отступила совсем, уступив место навалившейся свинцовой тяжестью усталости.

     Мимо меня и даже, как мне это, вероятно, мерещилось, сквозь меня, тяжело дыша, пробегали, возвращаясь, отбившие атаку наши ребята. И, обессилев, падали, перекатываясь на спину и жадно хватая ртом воздух, как вытряхнутые рыбаком из сети на отполированное ногами дно лодки рыбы.

     А я даже не сразу понял, что лежу на земле, на поросшем травою пригорке, откинувшись на спину и распластав руки, как подраненная птица вмиг ослабевшие крылья. Теплая кровь, пропитав на груди тельняшку, алым бантом, нелепейшей кляксой проступила наружу. Пронзительно голубое, васильковое (ау, где ты, друг Василек?) небо, быстро-быстро кружилось и стремительно падало, грозя придавить всей своей рыхлой громадой мое бесчувственное тело. Но небо не упало. Наоборот, мне показалось, что я, обретя вязкую бесплотность сырого тумана и какую-то воздушную легкость, как испарения душным вечером, потихоньку возносился вверх, и там парил беззаботным облачком. Сначала было не страшно и как-то даже по-своему приятно и я, перестав противиться неизбежному, полностью отдался безумству полета.

     От круговерти зарябило в глазах, и я закрыл их, но как ни странно продолжал видеть. Тогда я посмотрел вниз и к ужасу своему увидел себя, лежащего среди разбросанных в беспорядке и застывших в разнообразных до причудливости позах тел.

     Тел было так много, примерно в равных долях одетых и в нашу и в немецкую форму, что я с трудом выделил среди общей массы свое крестом распластанное тело. Я хотел закричать, позвать на помощь, но непослушные губы шевелились беззвучно, как у актеров в старых-старых фильмах. Я смог опуститься ниже, настолько, что смог различить опаленные огнем кончики своих ресниц, но по-прежнему оставался немым.

     Тогда я или скорей некая субстанция, испарившаяся из моего бренного тела, вновь оторвалась в каком-то импульсивном толчке от земли, и медленно кружа, облетая пропитанные солдатской кровью пологие склоны, начала искать Василия. Искать в полной уверенности, что если кто-то и может сейчас помочь мне, так это только Василек. И когда я или что-то ранее мне принадлежавшее и над чем я теперь, увы, потерял контроль, увидело его лежащим, уткнувшимся лицом в буро-желтую траву с так неестественно вывернутой ногой, тогда я понял, что это конец. Тогда я понял, что умираю, и с осознанием этой простой истины пришло успокоение…

     Очнулся я оттого, что какой-то не в меру ретивый дятел, или может какая другая неуравновешенная птица, своим крепким и натренированным клювом с жестокой методичностью пробовала на прочность мой затылок. Я попытался потрясти головой, мечтая стряхнуть пернатое чудовище, но видимо у меня это плохо получилось, так как безумная птица все не унималась. Вокруг царила непривычная тишина. С трудом приоткрыв глаза, я через частую сетку ресниц, мутившую взор, увидел все то же небо, пронзительно голубое и немного декорированное рюшами ажурных облачков. Тогда я понял, что лежу на земле, и мысль столь же нелепая, как и прежние, обожгла сознание: «Никакая это не птица! Это, пульсируя, маленькими фонтанчиками, вытекает из моей разбитой головы горячая кровь, а может и сама жизнь». Но так как меня еще немного беспокоила боль в обеих ступнях, я неимоверным усилием приподнял голову на пару сантиметров и, скосив глаза к носу, сквозь пелену розовато-молочного тумана, вероятно вызванного подкатившей к горлу тошнотой, разглядел неясные очертания двух бойцов. Не удержав, я уронил голову. Взрыв, рожденный этим падением, отозвался болью во всем теле, но зато несколько прояснил сознание, которое как сорвавшийся в бездну, но зацепившийся чудом за острый уступ альпинист, карабкаясь, постепенно выбиралось из сумрака забытья. И все сразу встало по своим местам. Я лежу на спине, как разомлевший на жарком солнце курортник, а меня, полумертвого, тащат вверх, попеременно дергая за ноги, два солдата. Голова, стремясь за уползающим телом, подпрыгивает на неровностях и бьется, создавая настоянную исключительно на бреду иллюзию хищной и почему-то ополчившейся именно на меня птицы.

     Подтверждая правильность моих догадок, раздался чуть приглушенный голос:

     – Кажись, и в правду живой! Ну, надо же! Счастливчик!

     – Конечно, живой, Фома, ты, неверующий! Давай, поднатужились, совсем немного осталось! – ответили ему, и я вторично пораженный в сердце, кажется, снова перестал дышать. Потому что голос этот я узнал бы даже мертвый. Невзирая на то, что я усмотрел в страшном своем видении (а может, мне это все и приснилось, померещилось), за правую ногу меня тащил не кто иной, как мысленно оплаканный мной, Василек.

     В тот же миг я в очередной раз потерял сознание, и не могу исключать, что не от внезапно охватившей меня радости и по-детски глупого счастья…

     В следующий раз я пришел в себя уже на больничной койке в госпитале. Открыв глаза, как после сна, и щурясь от яркого света, я попытался резко сесть, но ватное тело не подчинилось. Лишь на некоторое время пришли в движение, словно включенная электриком карусель, крашенные в грязно-зеленый цвет стены, все, как в рубцах и шрамах, в потеках и мутных разводах.

     Круговерть остановил звонкий девичий голосок:

     – Вроде очнулся, – надо мной, выплыв ниоткуда, появилось лицо медсестры, красивой и румяной, совсем еще молоденькой девчонки. Лицо приблизилось – темно-карие глаза окинули меня тревожным и будто бы оценивающим взглядом – и вновь исчезло. И снова мелодичный голос:

     – Зайди, солдатик, только ненадолго. А то Сергей Сергеевич, врач наш, ругаться будут.

     Застонали, заскрипев, половицы под тяжестью входящего посетителя и в поле моего зрения очутился смущенно улыбающийся Василий. Он осторожно присел на приставленный к койке табурет и тихо сказал:

     – Да, брат, такие вот дела. Еще чуть и не свиделись бы.

     Я подумал, что он имел в виду мое тяжелое, почти смертельное ранение. Видимо эта мысль так явно читалась на моем лице, что Вася, успокаивающе похлопав меня по руке, добавил:

     – Если б ты так быстро не оклемался после операции, мне б пришлось уйти, не попрощавшись.

     Мы беседовали полчаса, хотя беседовали – сильно сказано. Говорил Василек, я же выступал в роли благодарного слушателя. Из сбивчивой речи друга я узнал, чем закончилась та, последняя для меня атака. Оттесненные врагом на вершину остатки роты около трех часов вели с противником перестрелку. И все это время Вася, потерявший меня в бою, молил Бога, чтобы я был жив. Когда же стали заканчиваться патроны, все кто мог передвигаться, пошли в атаку. Скромничая, Василий тогда не упомянул – я узнал это позже – что именно он, вдохновляя товарищей собственным примером, поднял ребят на врага, тем самым, заменив убитого к тому времени политрука. Решительным броском отогнав гитлеровцев, наши бойцы вернулись и стали собирать раненых.

     Пользуясь временным затишьем, четверка солдат отряженных в похоронную команду, сносила трупы красноармейцев в словно самой войной приготовленную братскую могилу – в воронку от снаряда. Посчитав меня за неживого – шутка ли, рана в сердце, – бросили меня в ту же яму, благо, что сверху.

     Как раз в это время появившийся противник начал обстреливать высоту, не жалея патронов. Тут то и появился запыхавшийся в поисках меня Василек и тумаками, перемежаемыми крепким матом, заставил одного бойца из разбежавшейся похоронной команды помочь ему вытащить мое бездыханное тело.

     – Я помню, как вы меня волокли – как раз очнулся, – вставил я. – Очнулся, да совсем ненадолго, тут же и вырубился, пребывая, как барышня в обмороке до сего дня. И, знаешь, до этого то ли мне привиделось, то ли кто-то похожий на тебя, мертвым лежал, уткнувшись лицом в землю. Хотя если подумать, со спины все мы чем-то похожи. Ну, а как же вы все спаслись?..

     Оказалось, спасение пришло, когда его уже никто и не ждал. На самом пике возвышенности, в ложбинке лежало десятка полтора снесенных сюда раненых солдат, включая ротного, истекающего с каждым кашлем кровью, пеной запекающейся на его черных губах. В побелевшей руке командир судорожно и крепко, как драгоценный подарок, сжимал гранату, оставленную на самый крайний случай. Рядом полоскался на ветру, дразня фашистов, как быка плащ матадора, привязанный к срезанному с куста и воткнутому в землю пруту красный флаг. А вокруг, приготовившись умирать, держали оборону неплотным кольцом, оставшиеся практически без патронов двадцать два морских пехотинца. Они лежали, надев бескозырки, и с мрачными лицами ожидали врага, чтобы сцепиться с ним в последней рукопашной схватке.

     Однако в бой им вступить не пришлось. Лежа на высоте восторженными зрителями они наблюдали, как внезапно и очень своевременно появившийся батальон стрелков с двух сторон налетел на застигнутого врасплох и обреченного врага. А спустя час комбат, совсем еще юный капитан с двумя орденами Красного Знамени на впалой груди, рассказал, что его батальон, в качестве резервной группы согласно приказу Гречко выдвигался в район станицы Эриванской. По ходу следования, они услышали в паре километров к востоку стрельбу, и после доклада высланной на разведку группы, комбат, оценив обстановку, принял решение вступить в бой. Разделив батальон, командир силами одной группы ударил по флангу гитлеровцев, а другая группа, численностью до роты зашла в тыл к врагу и неожиданно его атаковала.

     Поблагодарив капитана за вовремя оказанную помощь и воспользовавшись имевшейся у него связью, чтобы доложить командованию полка о произошедшем бое и получить приказ, морские пехотинцы простились со стрелками. Василий и еще несколько бойцов, достав три телеги, погрузили всех раненых и небольшим обозом отправились до ближайшего госпиталя.

     Поздним вечером на исходе 25 сентября наше путешествие, которого трое из раненых пережить не смогли, завершилось. Встретившая нас санитарка, часто вздыхая, деловито отдавала распоряжения, кого куда выгружать. Быстро и нервно покурив на деревянном крыльце с доставившими нас солдатами, военврач, которого звали Сергей Сергеевич, после беглого осмотра приступил к операциям. Первым на операционный стол положили ротного, вторым – меня.

     Наверное, если еще и не пожилой, но уже достаточно поживший и всякого на своем веку повидавший, лечивший красноармейцев со времен Гражданской, Сергей Сергеевич, до того худой, будто высушенный пережитым крупным горем, был хирургом от Бога. Я уверен на все сто, что остался жив только благодаря его искусным рукам и той ювелирной работе, что он провел, доставая вражескую пулю, застрявшую в миллиметре от моего сердца. За ночь, отведя на отдых два перекура, доктор прооперировал всех нуждавшихся – одиннадцать морских пехотинцев.

     Я очнулся ближе к рассвету, с наступлением которого Василий с оставшимися в строю бойцами должен был отправиться в расположение полка. Судьба, подарив полчаса, дала мне возможность попрощаться с другом. Мы расставались, предполагая, что ненадолго.

     Смущаясь укоризненных взглядов хорошенькой медсестрички, последние десять минут пытавшейся прогнать его, то взывая к совести моряка, то грозя ему гневом Сергея Сергеевича, закончивший рассказ Василий, дружески похлопав меня по плечу, вышел из палаты. Надсадно скрипнули половицы, хлопнула дверь, погасив только-только вспыхнувший было сквозняк, да мелькнула за окном, слегка подкрашенным бледными красками разгорающегося дня, размытая тень. Больше я Василька не видел…

В госпитале я провел, постепенно выкарабкиваясь с того света, долгих полтора месяца. В канун двадцать пятой годовщины Октября наши больничные палаты, где по-прежнему оставались на излечении десять солдат и наш ротный, посетил подполковник, чей мундир казалось, насквозь и безнадежно был пропитан въевшейся буровато-серой фронтовой пылью. То ли от этой пыли, то ли простудившись – денечки в ноябре стояли морозные и ветреные, – прибывший для вручения наград офицер беспрестанно чихал, после каждого чиха в обязательном порядке извиняясь.

     Нашему ротному, еще очень слабому, трудно идущему на поправку, он, аккуратно пожимая руку, будто боясь причинить боль, вручил совсем недавно утвержденный для младших командиров и потому еще неизвестный нам орден Александра Невского. Меня же к моему удивлению ждало сразу две награды. Оказывается, еще за уличные бои в Новороссийске я был представлен к ордену Отечественной Войны второй степени. А за сражение у высоты Безымянной меня наградили медалью «За боевые заслуги». Сказать, что было приятно – значит, ничего не сказать. Все ширившееся чувство особой гордости, раздувало меня изнутри, как свободно парящий воздушный шарик, пока слова подполковника не произвели на меня эффект поднесенной к тонкой резиновой стенке шарика иголки и я, с шумом и свистом сдуваясь, не «лопнул»…

     Вручив последнюю медаль и поздравив всех нас, собравшихся по такому торжественному случаю в палате еще не вставшего на ноги ротного, с наступающим праздником Великого Октября, усталый подполковник, подводя черту, сказал:

     – Родина-мать гордится такими славными сыновьями, как вы. И в памяти народной будет вечно жить подвиг, вами совершенный. За тот бой у Безымянной высоты, когда вы не пропустили врага в наши тылы, выказав пример массового героизма, вся ваша рота от командира до последнего бойца, без исключения – редкий случай на войне! – награждена орденами и медалями. А двое ваших товарищей, политрук и рядовой – тут он назвал фамилию Василька, – поочередно поднимавшие роту в контратаку и умело организовавшие оборону, заменив раненого командира, представлены к высокому званию Героя Советского Союза. К великому сожалению, оба Героя представлены посмертно…

     – Тут какая-то ошибка, товарищ подполковник, – не выдержав, я перебил, позабыв о субординации, говорившего офицера, – рядовой Егоров жив. Благодаря его усилиям, мы оказались здесь в госпитале.

     Подполковник грустно и как-то по-отечески посмотрел на меня, и, покачав седой головой, ответил:

     – Как мне ни жаль, моряк, но ошибки никакой нет. Дружок твой, переживший благополучно, без единой царапины тот страшный бой за высоту, вместе с полутора десятком солдат, прямо из госпиталя отправился в расположение полка. В тридцати километрах отсюда ребята напоролись на фашистов – те выбирались из окружения, направляясь на запад. – Как бы извиняясь, офицер пожал плечами, и легкая тень досады серой маской легла на его морщинистое лицо. – Силы, понимаешь, были не равны. Немцев было около батальона. Боя не было, у ребятишек-то и патронов не было. Все закончилось быстро. Сделав вид, что сдаются, они, положив бесполезные винтовки и автоматы, вплотную подошли к врагу. И пятеро из них, у кого были гранаты, взорвали их. Не просто ушли морские пехотинцы, а захватили с собой несколько фашистов. Ребята погибли, как и подобает настоящим героям. Как погибли днем раньше их и ваши товарищи на той высоте. Вот такие дела…

     Подполковник сдавленно сглотнул и, украдкой бросив на меня взор, полный скорби и жалости, горестно выдохнул:

     – Прости, сынок, за дурные вести, – и решительно, по-военному четко развернувшись, ушел. Так я потерял второго и последнего своего закадычного фронтового друга.

     Ах, Вася-Василек! Как же мы с тобой замечательно дружили, воюя, прикрывали друг друга, стараясь уберечь, подставляли плечо, когда было трудно, а в часы отдыха, опьянев от тишины, так упоительно сладко мечтали, строя планы на послевоенную мирную жизнь.

     В тот день я дал себе клятву. Отныне и пока не отгремит последний залп этой проклятой войны, поддерживать с однополчанами ровные товарищеские отношения, ни с кем более не позволяя себе сблизиться настолько, чтобы смерть ли, разлука ли с этим человеком, причинила бы моему истерзанному сердцу новые муки и страдания. А посылая в сторону гитлеровцев очередную пулю, приговаривать про себя: «Это вам, сволочи, и за Колю, и за Васю!»

На больничной койке я провалялся до конца ноября, чуть ли не каждый день умоляя медиков выписать меня. Так сильно горел я желанием мстить за убитого друга, так рвался на фронт.

     За время моего выздоровления нашими войсками были отражены три попытки немецко-фашистских войск прорваться к Туапсе. Понеся большие потери, противник сумел лишь несколько продвинуться на туапсинском направлении, но это не принесло ему оперативного выигрыша. Упорно обороняясь, войска Черноморской группы и Туапсинской военно-морской базы сковали 14 немецко-румынских дивизий, чем создали благоприятные условия для наступления наших сил на других участках.

     Своевременное создание Туапсинского оборонительного района способствовало повышению устойчивости обороны. Умелые действия кораблей и частей военно-морской базы создали благоприятные условия для действия сухопутных сил против основной группировки немецко-фашистских войск. Мне, выбывшему временно из строя в первый день операции, было особенно приятно, что в боях на туапсинском направлении большую помощь сухопутным частям оказала морская пехота. В наиболее напряженное время боев за Туапсе около 10 тысяч моряков плечом к плечу с солдатами отбивали натиск врага, проявляя высокий героизм и отвагу. И все неудачи Черноморской группы войск в сентябре-ноябре 1942 года объясняются, прежде всего, большим превосходством сил противника и отсутствием опыта ведения боевых действий в горно-лесистой местности.

     Итак, в двадцатых числах ноября, поблагодарив медиков и пожав руку медленно, но верно выздоравливающему ротному, я бодрым шагом спустился по ступенькам госпитального крыльца. Но и по выписке я не сразу взял в руки оружие, так как на месяц был зачислен в Туапсинский флотский экипаж.

     Для непосвященных поясню: флотский экипаж – это воинская часть, включающая в себя солдат береговых служб и команды, временно лишенные своих кораблей, вставших ли на ремонт, или, если речь идет о северных портах, на зимнюю стоянку. Собранные в казармах численностью до четырех рот, мы усиленно тренировались, знакомились с новой техникой и оружием. Я же в основном продолжал совершенствовать свое пушкарское дело и не удивительно, что перед Новым 1943 годом я был определен для прохождения службы в 252-й отдельный подвижный артиллерийский дивизион в должности командора.

     Нельзя умолчать, что к началу сорок третьего ситуация на фронтах если и не изменилась коренным образом, то стратегическая обстановка на южном направлении советско-германского фронта стала благоприятной для окружения и полного разгрома крупной немецкой группировки на Северном Кавказе. И не последнюю роль в этом сыграло успешное развитие событий под Сталинградом, где наши войска уже вышли на такие рубежи, что создавали реальную угрозу тылам гитлеровской группировке на Кавказе.

     Другое настроение царило и в солдатской среде. Мы – «старички», те, кто не первый день воевал, доказали и врагу, и прежде всего себе, что нас так просто голыми руками не возьмешь. Вновь прибывшие же молодые ребята, не нюхавшие еще толком пороха, уважительно поглядывая, старались держаться ближе к нам и рвались в бой с неподдельным энтузиазмом и непостижимым ожесточением.

     Германский фюрер, оценив сложившиеся обстоятельства, отдал таки приказ командованию группы армий «А», не ослабляя силы сопротивления советским войскам, планировать мероприятия по отходу. Наше командование, абсолютно не согласное и не солидарное с планами Гитлера, мыслило согласованными ударами войск двух фронтов расчленить и разгромить основные вражеские силы, не позволив уйти им с Северного Кавказа, куда они так упорно рвались.

     Наступление наших войск, начавшееся 1 января, развивалось по началу удачно. Двигаясь в ростовском направлении, части Южного фронта теснили 1-ю танковую армию немцев к Ставрополю по всей трехсоткилометровой ширине фронта. С 3 января атакующий порыв соседей был поддержан войсками Закавказского фронта, с ходу освободившими Моздок, а к середине месяца – Пятигорск, Кисловодск и Минеральные Воды.

     Однако сыграла свою нехорошую роль русская несобранность. В частях во второй половине января царила непонятная неразбериха. Управление соединениями было нарушено, части перемешались. Как результат – темпы наступления снизились, вражеская группировка успела отойти на удобные позиции и закрепиться там.

     В целом, немецким войскам удалось избежать окружения и отойти в западную часть Краснодарского края и в район севернее Ростова. Несмотря на это, результаты Северо-Кавказской операции имели огромное значение. Были сорваны планы немецкого командования на дальнейшее наступление на Кавказе, на которое оно теперь не имело ни сил, ни возможностей.

     2 февраля завершилась Сталинградская битва. Наступил долгожданный переломный момент в войне. К 4 февраля войска родной для меня Черноморской группы вышли на рубеж реки Кубань. Ах, насколько же, черт возьми, приятнее наступать, насколько же веселее двигаться вперед, в обратном направлении, возвращаться и прогонять врага с родной земли. С каким же беспощадным упоением я посылал снаряд за снарядом вслед убегающему врагу.

     Но и мыслями, и сердцем был я, артиллерист поневоле, с теми морскими пехотинцами, кто тем же днем, 4 февраля, первыми десантировавшись под руководством неистового Цезаря, захватили небольшой пятачок, плацдарм в хорошо знакомом мне районе Мысхако, получивший поэтическое название «Малая Земля». Хорошо обстреливаемые противником с близлежащих высот, моряки вгрызались в скальный грунт, как кроты, прорывая километры ходов и траншей. Хотел бы я быть вместе с ними или хотя бы поддерживать орудийным огнем их непростую задачу.

     9 февраля мы пошли в наступление на Краснодар и после трехдневных боев освободили столицу Кубани. Враг спешно отводил свои войска на Таманский полуостров. До конца февраля наши части и подразделения, преследуя отступающего противника, пытались отсечь, окружив, основные силы 17-й немецкой армии. Не получилось. А сопротивление гитлеровцев, закрепившихся на новом оборонительном рубеже, резко возросло. Так что к середине марта наш Северо-Кавказский фронт, не сумев прорвать линию обороны фашистов, сам перешел к обороне. Наше командование начало подготовку новой наступательной операции с целью разгрома немецких войск на Таманском полуострове.

Март сорок третьего памятен мне следующим событием. Указом Президиума Верховного Совета СССР я был награжден двумя (это уже входило в привычку – получать по две награды сразу!) вновь учрежденными медалями «За оборону Одессы» и «За оборону Севастополя». Но чувство радости, как это со мной уже было не раз, затопили, нахлынув, горькие воспоминания. Перед глазами, как живые, стояли мои погибшие друзья, с кем я делил тяготы первых военных месяцев, когда мы, лихо заломив бескозырки, плечом к плечу обороняли черноморские порты…

     Гитлеровское командование, дополнительно перебросив три резервных дивизии, превратило в мощный оборонительный узел район станицы Крымской, которую на подступах к Новороссийску мы яростно обороняли в августе прошлого года. Однако в немецких штабах сидели отнюдь не глупцы и там прекрасно понимали, что все равно сил для удержания таманского плацдарма не хватает. Пытаясь сорвать планирующееся наше наступление при помощи авиации, противник сосредоточил на аэродромах Тамани и Крыма более тысячи самолетов.

     Воспользовавшись временным затишьем на нашем участке, в середине апреля сорок третьего крупная немецко-румынская группировка перешла в наступление с единственной целью: ликвидировать советский плацдарм в районе Мысхако. Ведь Малая Земля была для врага на протяжении нескольких месяцев, как заноза, как вечно ноющая, незаживающая рана, как бельмо на глазу. Наша доблестная 18-я армия оказалась под угрозой истребления.

     Пытаясь предотвратить это «избиение», для отражения вражеского натиска советское командование привлекло две воздушные армии. И все мы, пребывающие на грешной земле, пехотинцы и артиллеристы, моряки и стрелки, стали на время зрителями, невольными свидетелями разыгравшегося в небе над многострадальной Кубанью невиданного доселе крупнейшего авиационного сражения. Мы свистом и криками, безмолвными молитвами и долгими часовыми переживаниями, поддерживали наших асов, которые к своей чести и вышли победителями в недельной небесной схватке. Благодаря мужеству и мастерству наших летчиков, части 18-й армии к концу апреля восстановили свое положение в районе Мысхако.

     В самом начале мая мы продолжали проводить атаки с целью разгрома группировки противника на Таманском полуострове. А 4 мая войска 56-й армии освободили истерзанную фашистом станицу Крымская. Я, как и мечтал в далеком уже сорок втором, непреклонно двигался обратным курсом, возвращаясь и ступая чуть ли не след в след. Многие места были до щемящей боли в сердце знакомы, некоторые я не смог узнать, так сильно они изменились за тот год, что здесь хозяйничали враг и пожар войны. И все-таки настроение было другим. Мы больше не отступали. Мы гнали все дальше и дальше ненавистных фашистов, которым не было места и не только на нашей земле.

     Так мы наступали весной 1943-го, но в начале июня советские войска по указанию Ставки перешли к обороне, не выполнив, к сожалению, до конца поставленной задачи. Летом на кубанском участке фронта наступило тревожное и зыбкое затишье.

     В августе перед войсками Северо-Кавказского фронта и Черноморским флотом была поставлена задача: ликвидировать таманский плацдарм и на плечах отходящего противника ворваться на Керченский полуостров. Объектом главного удара вновь был избран наиболее сильный опорный пункт врага на правом фланге его обороны – родной Новороссийск, который враг удерживал силами пяти дивизий.

     Согласно плану нашего командования, предполагалось внезапным ударом восточной и западной групп войск 18-й армии, разобщенных Цемесской бухтой, и высаженных флотом непосредственно в Новороссийск десантных войск ликвидировать закрепившуюся там группировку врага, овладеть портом и городом.

     Береговая артиллерия в ходе операции должна была подавлять огневые точки и прожекторы противника, обеспечивая подход наших кораблей в Новороссийский порт, и уничтожать оборонительные сооружения, огневые средства и живую силу врага в местах высадки десанта. Вся береговая артиллерия была сведена в отдельную артиллерийскую группу. Управление береговой артиллерией осуществлялось с запасного командного пункта начальника береговой обороны. Там же находились три офицера штаба, шифровальщик и группа связи в составе отделения телефонистов и радистов. Они размещались на командном пункте командира батареи №394, откуда была возможность наблюдать за ходом боя и своевременно сосредоточивать огонь по наиболее важным целям. Непрерывность управления артиллерией обеспечивалась хорошо организованной и тщательно отработанной системой связи.

     Началу операции предшествовала длительная и тщательная разведка мест высадки, расположения живой силы, огневых средств, минных полей и других объектов противника. Разведка велась авиацией, разведгруппами, средствами артиллерийской инструментальной разведки и специально выставленными на передний край обороны постами. Все полученные данные тщательно проверялись по карте, а потом непосредственно на передовых постах личным наблюдением. Близость линии фронта к точке высадки десанта позволяла всем участвовавшим в операции офицерам с береговых постов наблюдения ознакомиться с районом предстоящих действии. Это значительно облегчало условия проведения операции.

     В преддверии этой операции несколько подвижных артиллерийских батарей и дивизионов, включая и тот, где я нес службу командором, передислоцировали – глубокой ночью и скрытно от врага – в район десятого километра Новороссийского шоссе. Замыкался очередной и далеко не последний круг – я вновь возвращался туда, откуда был вынужден год назад уйти.

     Итак, я был в двух шагах от Новороссийска и прославившейся уже Малой Земли, и я был готов, как и тысячи моих товарищей, сделать эту пару шагов.

     Благоприятные условия наблюдения позволили нам достаточно полно разведать огневую систему противника в районах высадки и выявить все огневые точки и оборонительные сооружения врага. Артиллерийские батареи и отдельные орудия противника располагались на обратных скатах высот, в лощинах, садах, зданиях и тщательно укрывались от поиска и слежения с наших наблюдательных постов и с воздуха. Как удалось выяснить, враг широко применял ложные и кочующие орудия.

     В подготовительный период средствами артиллерийской разведки были определены координаты артиллерийских батарей противника, с которыми надлежало вести контрбатарейную борьбу после огневой обработки мест высадки десанта. Был определен расход боеприпасов. Командирам артиллерийских дивизионов были даны выписки из плана и поставлены задачи за 5 дней до операции, а командирам батарей – за сутки.

     Мы, артиллеристы, лично обговаривали с десантниками вопросы поддержки огнем высадки на берег и порядок связи десанта и артиллерийских подразделений. Каждый командир батареи и дивизиона получил возможность хорошо ознакомиться с местностью на отведенном для действия его батареи участке и освоить поставленную перед ним боевую задачу.

     Операция началась 10 сентября около трех часов ночи, когда все десантные средства подошли к линии тактического развертывания и приготовились к прорыву в порт. По сигналу вся артиллерия открыла огонь, причем 394-я батарея озаряла место высадки осветительными снарядами. Фашисты не дремали, открыв ответный огонь. От разрывов снарядов и мин вода в бухте буквально кипела. В порту и городе возникли пожары, дым закрыл молы и порт, с одной стороны облегчая задачу наших десантников, с другой, существенно усложняя ведение прицельного огня.

     Пятнадцать минут мы обрабатывали берег, пока десант подходил, а затем перенесли огонь вглубь вражеских позиций. Еще через двадцать минут наши орудия, выполнив поставленную задачу и щедро расстреляв почти весь боезапас, замолчали. Десантники, зацепившись за плацдарм, отразив несколько контратак, прочно закрепились, буквально вгрызаясь в землю.

     Пять дней город трясло от разрывов наших снарядов. Но, несмотря на всю разрушительную силу, это была, надо сказать, ювелирная работа. Группа «подшефных» нам десантников высаживалась на крохотном узком лоскутке берега и мы «обрабатывали» огнем негостеприимных гитлеровцев, чьи окопы были менее чем в ста метрах от наших ребят. Поэтому в первую очередь от нас требовалась предельная точность в расчетах, иначе мы могли накрыть снарядами свои же войска.

     На следующий после высадки день морские пехотинцы, выбив врага из клуба, сами заняли удобное для обороны здание. Противник решил выдавить храбрецов танками. Перед нами была поставлена трудная задача: накрыть орудийным огнем вражескую технику, но аккуратно, так, чтобы не поразить ни клуба, ни засевших в нем наших бойцов. Малейшая ошибка в расчетах – и от клуба осталось бы только груда дымящихся развалин. Но мы сделали все как надо. Подбили четыре танка, остальные отошли.

     Я могу смело заявить, что в операции по взятию Новороссийска мощная артиллерийская подготовка деморализовала врага и нарушила его оборону на переднем крае, а в момент высадки огневые средства и живая сила гитлеровцев в глубине обороны оказались под интенсивным воздействием нашей артиллерии. Большое значение в ходе операции имело правильное распределение задач между артиллерийскими подразделениями. В то время как одни дивизионы поддерживали наступательные действия десанта, другие подавляли артиллерийские батареи противника. Таким образом, благодаря надежно организованному взаимодействию десантных отрядов с поддерживающими их высадку артиллерийскими подразделениями, мы были просто «обречены» на успех.

     К вечеру 13 сентября части морской пехоты с боем заняли цементный завод «Пролетарий», вышли к заводу «Красный двигатель», что способствовало прорыву обороны противника войсками 18-й армии, наступавшими с юго-востока. На следующий день наши славные воины штурмом овладели вокзалом, над которым был водружен красный флаг.

     С целью повышения наступательного прорыва войск, Военный совет 18-й армии направил в соединения и части обращение, в котором подчеркивалось, что славные продолжатели традиций героических защитников Одессы, Ленинграда, Севастополя и Сталинграда осуществляют заветную мечту о соединении Малой земли и Большой. Обращение призывало воинов в кратчайший срок завершить освобождение города.

     В это время перешедшие в атаку войска 9-й армии, наносили удар на Темрюк, а 14 сентября – войска 56-й армии повели наступление на центральном участке фронта. К 15 сентября в Новороссийске соединились восточная и западная группировки 18-й армии, на следующий день город был полностью освобождён и Москва салютовала доблестным войскам Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота.

     Потерпев поражение под Новороссийском, немецкое командование решило эвакуировать свои войска с Таманского полуострова, удерживая для этой цели побережье в районе Темрюка. В этот период на Таманский полуостров было высажено несколько десантов морской пехоты, с целью помешать организованному отходу войск противника и сорвать их эвакуацию в Крым. Но стремительно отступающий враг, неся огромные потери, ускользнул в Крым.

     9 октября передовые части 56-й армии вышли к Керченскому проливу. На этом закончилась битва за Кавказ. Закончилась трудной и долгожданной нашей победой.

     Но фашисты заплатили далеко не по всем моим счетам. Впереди меня ждали поверженные в прах, разбитые и сожженные, но милые сердцу Севастополь и Одесса. До нашей встречи оставалось еще много опаленных войной дней, но все равно уже и нам и врагу было понятно, что сжатая до упора пружина не сломалась, а накопив потенциальную энергию, мощь и огромную силу начала разжиматься, грозя смести врага.

     После освобождения Новороссийска и Таманского полуострова командованием было решено провести операцию по разгрому крымской группировки противника. С этой целью войсками 4-го Украинского фронта предусматривался прорыв укреплений на Перекопском перешейке, а силам Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота предписывалось форсирование Керченского пролива.

     Перед Черноморским флотом была поставлена задача произвести высадку 18-й и 56-й армий с Таманского полуострова на Керченский и овладеть его восточной частью с городом и портом Керчь. Но легко сказать. Стремясь удержаться любой ценой в Крыму, противник создал мощные оборонительные укрепления на побережье Керченского пролива. Только на Керченском полуострове враг имел армейский корпус.

     По плану на полуостров предусматривалось одновременно высадить по десанту от каждой из двух армий. Одна десантная группа 56-й армии должна была форсировать Керченский пролив в самой узкой его части и высадиться к северо-востоку от Керчи, а другая группа войск выбрасывалась севернее, в районе мыса Тархан. Затем совместным ударом обе группы должны были овладеть городом, обеспечив переправу через пролив главных сил 56-й армии для решения последующей задачи. Десант от 18-й армии намечалось высадить южнее, в районе Эльтигена.

     И снова я душой и сердцем был с теми ребятами, кто прорезая грудью пенные волны, под огнем фашистов будет выходить на влажный крымский берег. Как же я рвался к ним, назад в морскую пехоту. Но человек военный, более того флотский, я строго подчинялся полученным приказам, справедливо считая, что командованию сверху лучше видно, где я более необходим и где я с особой пользой послужу Родине. И продолжал нести службу в том же артиллерийском дивизионе.

     А перед нами, морскими артиллеристами, накануне высадки десанта была поставлена четкая задача. Все артиллерийские подразделения передавались в оперативное подчинение командующим армиями. Артиллерия должна была осуществить огневую подготовку мест высадки, вести борьбу с кораблями противника в Керченском проливе и оказывать поддержку высаженным войскам на противоположном берегу пролива.

     При подходе осуществивших погрузку в порту Тамани наших десантных кораблей высадки первого эшелона к берегу, артиллерия должна была осуществить, как и в Новороссийске, двадцатиминутный огневой налет по узлам сопротивления и опорным пунктам противника и на участках высадки, и на флангах. Затем осуществить перенос огня в ближайшую тактическую глубину на полкилометра от береговой черты. Объектами удара назначались пункты, атакуемые высадившейся пехотой, и фланкирующие огневые средства противника. Подавление действующих вражеских батарей должны были осуществлять специально выделенные батареи, которые обеспечивались двойным комплектом боеприпасов. К решению этой задачи предполагалось привлечь всю дальнобойную полевую и береговую артиллерию во взаимодействии со штурмовой авиацией.

Операция по высадке десанта в Крыму началась согласно плану в ночь на 1 ноября 1943 года. Но дальше все пошло не так как планировалось – вмешался разыгравшийся не на шутку шторм. Десанту 56-й армии в тот день было не суждено ступить на крымский берег, для этой группы дату высадки перенесли на два дня. Но у нас, артиллеристов, отсрочки не было. Мы поддерживали орудийным огнем десантировавшиеся части 18-й армии в Эльтигене. Первый наш залп прозвучал в 4.30. утра 1 ноября, а к пяти утра, как и предполагалось, артиллерийская подготовка закончилась, наша артиллерия приступила к контрбатарейной борьбе и начала вести огонь по заявкам корректировочных постов.

     Вначале высадка частей 18-й армии проходила без противодействий противника, но около полшестого район высадки был ярко освещен прожекторами. По обнаруженным нашим катерам был открыт сильный артиллерийский и минометный огонь. Мы и помогающая нам авиация пытались подавить вражеские огневые средства и прожекторы, однако полностью достичь этого не удалось. Отражая мощный огонь врага, личный состав кораблей и десантных подразделений действовал исключительно самоотверженно, проявляя бесстрашие и героизм. Десантники шли в атаку, преодолевая минные и проволочные заграждения, а также инженерные препятствия в воде и на берегу. Высаженный с десантом личный состав корректировочных постов артиллерии поддержки вначале вел бой вместе со всеми бойцами, а затем, когда десант перешел к обороне захваченного плацдарма, приступил к установлению связи и корректировке огня батарей. Согласно полученным от них указаниям, наши орудия снаряд за снарядом планомерно посылали фашистам свои «горячие приветы».

     Неудавшийся вовремя десант 56-й армии до крайности усложнил задачи эльтигенской группы, захватившей и удерживавшей плацдарм в десять квадратных километров. Положение десантников становилось тяжелее с каждым часом, но, несмотря на это, они продолжали удерживать плацдарм в районе Эльтигена. С первых дней боев на плацдарме личный состав десанта испытывал острый недостаток в снабжении продуктами питания. Наступали холода. Личный состав не имел теплого белья, перчаток и шапок. В эти дни суровых испытаний и проявила присущие ей высокие морально-боевые качества морская пехота.

     Ребятам стало чуть легче, когда через двое суток, воспользовавшись тем, что враг стянул все силы к Эльтигену, стремясь уничтожить их малочисленный отряд, все-таки высадилась группа десанта 56-й армии. После десяти дней ожесточенный боев морские пехотинцы с нашей помощью расширили плацдарм от Азовского моря до предместий Керчи.

     Более месяца эльтигенский десант, отражая атаки превосходящих сил противника, удерживал свой маленький плацдарм. А полностью выполнив все поставленные задачи, мужественные ребята 6 декабря вышли из окружения, устремляясь навстречу к друзьям из 56-й, прорвались на южную окраину Керчи.

     Появление советских войск в Керчи было неожиданностью для противника. Среди немецкого гарнизона возникла паника. В этих условиях борьба за Керчь могла бы завершиться крупным успехом. Однако командование Северо-Кавказским фронтом из-за недостатка времени не успело до рассвета воспользоваться благоприятной обстановкой. С утра 7 декабря противнику удалось подтянуть свежие силы и, предприняв несколько атак, оттеснить десантников к берегу Керченской бухты, где они закрепились.

     Противник спешно стал перебрасывать на Керченский полуостров из района Перекопа резервы и подкрепление, предпринимая сильные контратаки и стремясь сбросить десант в море. Однако наши войска уже прочно закрепились и смогли удерживать плацдарм, который сыграл важную роль в боях за освобождение Крыма в сорок четвертом.

     В январе же 1944-го, я в очередной раз влился в тесные ряды морских пехотинцев, будучи откомандирован в 384-й отдельный батальон, в котором прослужил до мая 1947 и в составе которого встретил Победу.

     Исключительно благодаря моему возвращению в морскую пехоту я обязан тому, что мне довелось освобождать Одессу. Из сводок Совинформбюро страна узнала, что 28 марта войска 3-го Украинского фронта, перейдя в наступление с плацдарма на правом берегу Южного Буга, овладели Николаевым.

     30 марта я в составе группы морских пехотинцев, скрытно высадившихся на рыбацких ботах, ступил на берег неподалеку от Очакова. Задачей нашей группы было усиление удара с суши: атакуя противника, мы шли на соединение с частями 3-го Украинского фронта. К вечеру Очаков был нашим. До Одессы было рукой подать.

     9 апреля взяв город в кольцо, мы завязали бои на подступах Одессы. Посылая очереди из автомата, я на бегу думал, что, восстанавливая историческую справедливость, мы с врагом неизбежно поменялись местами. Теперь мы наступали, а фашисты отбивались.

     Вот только мы оборону держали больше двух месяцев, и держали бы дольше, если бы не полученный приказ об эвакуации. Стойкости гитлеровцев не хватило и на сутки. 10 апреля я стоял на потемкинской лестнице, изуродованной снарядами и пулями, и с трудом сдерживал слезы: «Одесса снова наша!» Прошло более двух лет с того дня, как я в числе группы из шести морских пехотинцев, оставшихся для подрыва портовых сооружений, одним из последних покидал разрушенный город. И вот я вернулся, как обещал и себе, и погибшим друзьям, и родной Одессе. Тремя месяцами позднее за бои, в результате которых мы освободили Очаков, меня наградили орденом Отечественной Войны первой степени.

     Теперь меня ждал Севастополь – незаживающая рана в моей душе. И ведь я мог туда не попасть: еще не закончились бои за Одессу, как переходом в наступление войск 4-го Украинского фронта уже началась операция по освобождению Крыма.

     Удержанию полуострова фашистская Германия придавала большое значение, так как от этого зависело ее влияние на ее союзников и приспешников: Румынию, Болгарию и Турцию, а также на обстановку на всем южном фланге советско-германского фронта. Поэтому гитлеровское командование спешно возводило оборонительные укрепления в северной части полуострова, в районе Керчи и на подступах к Севастополю. Оно надеялось здесь сковать и длительной обороной обескровить значительные силы советских войск. Однако эти расчеты врага не оправдались. Началось стремительное наступление войск 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии. В этом штурме принимали участие, в том числе и две роты нашего 384-го отдельного батальона, переброшенные в Крым в середине апреля из Скадовска.

     Враг не мог справиться с мощью натиска наших войск. 13 апреля были освобождены Феодосия, Симферополь и Евпатория, 15 апреля – Ялта. В день прибытия наших рот в Крым 18 апреля, советские части, вышедшие на подступы к Севастополю, овладели Балаклавой. Но работы хватало всем.

     7 мая после полуторачасовой артиллерийской и авиационной подготовки начался штурм Севастополя. Мы наступали по всему фронту от Балаклавы до Качи. В штурме города участвовали несколько подразделений морской пехоты, действовавшие в составе 16-го стрелкового корпуса. Вместе с корпусом мы наступали на направлении главного удара.

     На следующий день 255-я отдельная морская Таманская Краснознаменная стрелковая бригада морской пехоты, прорвав оборону противника на небольшом участке, продолжала развивать наступление в направлении Херсонесского маяка. Тесня противника, наши войска форсировали Северную бухту и ворвались в Севастополь. На Малаховом кургане, радуя взор бойцам и грея сердце, развивалось красное знамя, водруженной лейтенантом морской пехоты.

     Совместным ударом частей 51-й и Приморской армий с юга и форсировавшей Северную бухту 2-й гвардейской армии с севера гитлеровцы были выбиты из Севастополя. Немецко-фашистские войска смогли оборонять лишь пять дней этот город морской славы России, который два года назад они так яростно штурмовали 250 дней.

     В качестве подарка 9 мая, в день моего двадцатидвухлетия, Севастополь опять стал советским. Салют из 324 орудий в Москве возвестил всему миру об этом историческом событии. Остатки вражеской армии, оттесненные, как и мы, когда-то к мысу Херсонес, через три дня к 12 мая сложили оружие. Гитлер заплатил еще по одному из моих счетов. До окончания войны оставался ровно год.

     Развивая успех, Красная Армия молниеносно, в исключительно высоком темпе провела Крымскую наступательную операцию. И не последнюю роль в этом наступлении, впрочем, как и всегда, играла доблестная, на века прославленная морская пехота.

     Война на этом не закончилась, но моя служба, неразрывно связанная с флотом, продолжалась на Черном море. Я нес боевую вахту на нескольких судах и на берегу, и передавал опыт молодому поколению, только что призванному под боевые знамена. В августе сорок четвертого за бой на Сапун-горе я был награжден недавно учрежденной медалью Нахимова, а в самом начале сорок пятого, когда наши войска освобождали Европу – медалью «За оборону Кавказа». Последней моей наградой, полученной на службе, стала медаль «За победу над Германией». Так что, вернувшись в свой родной хутор майским днем 1947 (а именно в этом году завершилась моя служба), я имел, скажу вам без ложной скромности, довольно-таки бравый вид: мощную грудь двухметрового гвардейца-моряка украшали три боевых ордена и семь медалей.

     А Победу, Великую Победу, я встретил в мирном к тому времени Новороссийске. Люди, делившиеся друг с другом этой благой вестью, не могли сдержать ни слез, ни улыбок. Общий праздник царил на нашей истерзанной за годы войны земле, и люди смеялись, обнимались и кружились в танце. И я не был исключением. А если что и омрачало мою радость, так это то, что до этого светлого дня не дожили и теперь не могут разделить это всеобщее ликование со мной и с миллионами других людей, мои погибшие друзья-герои. И еще одно обстоятельство, пожалуй, не позволяло мне почувствовать себя полностью счастливым. Это то, что не пришлось мне пройти по Германии и вдоволь полюбоваться на немецкие разрушенные города, и то, что не довелось мне штурмом брать Берлин и там в самом логове зверя, взяв за горло, посмотреть в трусливые глаза окончательно поверженного врага. Грусть легкого сожаления рождало и понимание того, что я не мог, как об этом мечтал в исполнении замечательного Леонида Быкова бравый «маэстро», сказать его же словами: «Развалинами рейхстага удовлетворен!».


 

КАВАЛЕР ДУНАЙСКОГО БАНТА
(вместо послесловия)

Есть у фалеристов, изучающих наградную систему Советского Союза, еще только один, помимо «Южного банта», замечательный термин: «Дунайский бант». За этим не менее красивым названием, толкования которого также не найти ни в одной энциклопедии, скрывается другой комплект из трех медалей военной поры: «За взятие Будапешта», «За взятие Вены» и «За освобождение Белграда».

     Ровно через месяц после окончания войны Президиум Верховного Совета СССР учредил специальные медали для награждения участников наиболее героических штурмов. Эти награды стали свидетельством безудержного порыва и сокрушительной силы советских войск в наступлении, ознаменовавшимся освобождением шести европейских столиц и города-крепости Кенигсберг. Реверсы всех наград украшала дата взятия города Красной Армией. В славном созвездии из семи латунных медалей, учрежденных за героический штурм, три награды, составляющих Дунайский бант, выделены фалеристами не только по географическому принципу.

     Конечно, в первую очередь эти медали роднит привольно катящий свои волны голубой Дунай, многократно воспетый композиторами, на чьих берегах лежат три освобожденных столицы. Но медали объединяет и тот факт, что и Белград, и Будапешт, и Вена являются историческими и культурными центрами с обилием памятников, музеев и галерей. И осознавая ответственность перед грядущими поколениями, стремясь, во что бы то ни стало сохранить бесценные произведения искусства и архитектуры – не в пример варвару Гитлеру, мечтавшему сравнять с землей Ленинград – наши военачальники пошли на огромные жертвы. Советское командование при штурме столиц отдало приказ использовать артиллерию, танки и авиацию в самых крайних, исключительных случаях. Враг, почти загнанный в угол, яростно, упорно сопротивлялся. И наши солдаты, лишенные огневой поддержки, платили кровью за свободу европейских столиц от фашизма. Наши воины отдавали жизни, чтобы сегодня мы могли любоваться памятниками и картинами, дворцами и замками, старинными мостами и площадями, наслаждаясь красотой и совершенством.

     Так уж получилось, что второй мой дед, по отцу, бесстрашный танкист Алферов Григорий Давыдович, один из пяти тысяч кавалеров Дунайского банта.

     Те, кто был на войне, кто ежедневно заглядывал в глаза смерти, кому доводилось под пение пуль ходить в атаку и под вой разрывающихся бомб сдерживать натиск остервенелого врага, не любят, за редким исключением, ни вспоминать, ни говорить о том непростом времени. Ветераны, чьи груди увенчаны боевыми наградами, как правило, с неохотой рассказывают о своих подвигах и не соглашаются, смущаясь, когда их величают героями.

     Как по кусочкам мозаику, я собирал военную биографию и второго деда. И, собрав все, склеил воедино, как разбитую статую, его фронтовую судьбу. Судьбу трудную, как у всех, кто побывал на передовой, трагичную, но красивую, как все истории со счастливым концом, и невероятно удивительную, достойную сюжета увлекательного романа. И теперь, облеченный этим священным для меня знанием, я иногда мучаю себя вопросом: «Мог ли предполагать, предчувствовал ли простой белгородский паренек, рожденный в год Октябрьской революции и не видевший в своей жизни ничего кроме тяжкого, непосильного труда на сахарном заводе, какие невыносимо суровые испытания уготованы стране? Ведал ли он, отслуживший срочную службу в суровом и проклятом многими тридцать седьмом, какая доля, какая невообразимо трудная, но удивительная судьба отмеряна лично ему? Мог ли он представить, что, чудом выжив в мясорубке на Курской дуге, он пропылит на своей «тридцатьчетверке» всю Европу и, открыв от изумления рот, будет гулять по только что освобожденным не без его участия красивейшим местам на Земле? И звенящим маем он, солдат-освободитель, вернется домой с орденами Красного Знамени и Красной Звезды, с Дунайским бантом, «усиленным» медалями «За отвагу», «За взятие Берлина» и «За взятие Кенигсберга»? И, обняв жену и сына, окунется с головой в новую, мирную и трудную жизнь? Мог ли…

Но, впрочем, это уже совсем другая история.
 

По этой теме: ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТ ДУСЯ    МОЖЕТ, СВИДИМСЯ ЕЩЁ?..    ШАХТЁРЫ – ЗАЩИТНИКИ ОДЕССЫ   
 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.