ВСЕ, ЧТО БЫЛО НЕ СО МНОЙ, ПОМНЮ | Произведение Татьяны Беляковой – участницы Международного творческого конкурса «Вечная Память» журнала «Сенатор»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«…ВСЕ, ЧТО БЫЛО НЕ СО МНОЙ, ПОМНЮ!»

(повести, рассказы, очерки, поэмы, стихи, песни, баллады,
мемуары и дневники солдат Великой Отечественной войны)


 

ТАТЬЯНА БЕЛЯКОВА,
литератор, судья в отставке.

ТАТЬЯНА БЕЛЯКОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

Мир так устроен, что человек всю свою жизнь, от рождения и до последнего часа, учится. Учится любви. Добру. Состраданию. Нравственности. И учителей у каждого на протяжении всей жизни бывает великое множество. Иногда мы сами даже не понимаем, что перенимаем неосознанно опыт случайно встретившегося в жизни человека.

     Свои самые главные уроки жизни мы получаем в детстве. Детство… Чудесная пора! В какой бы точке земного шара оно не проходило. Беззаботное детство или заполненное волнениями и тревогами. Счастливое и не очень. Оно бывает у каждого человека. Все мы родом из детства. Сила и слабость нашего характера, доброта, отзывчивость и злобность – всё берёт свои корни там, в далёком детстве.

     Если сравнить по протяжённости все периоды нашей жизни, то окажется, что на детство выпадает самый короткий отрезок времени, но по значимости нет ему равных: то, что человек получил в самом начале жизни – уроки добра, любви или ненависти – то и понесёт он в себе дальше до конца своих дней.


 

     Говорят, что в запасниках мозга хранится память о каждом прожитом нами дне. Возможно, так оно и есть, потому что время от времени память, удивляя и поражая, выдаёт нам воспоминания о давно забытых событиях. Особенно чётко вспоминаются события далёкого детства. И чем дальше оно уходит, тем явственнее память воспроизводит образы и чувства, когда-то потрясшие детскую душу.

     Моё поколение пришло в мир почти сразу после войны. Поэтому война, словно ленточка в косичку вплеталась в нашу жизнь. Мы не видели войны, не застали развалин уничтоженных сёл и городов (мемориалы не в счёт!), но, минувшая до нашего появления на свет, война прочно вошла и в нашу жизнь, оставив в ней неизгладимый след. Для нас слова «героизм» и «мужество» были наполнены огромным смыслом, а не просто звуками и буквами. Мы застали воинов-победителей, жили рядом с ними, могли своими детскими пальчиками трогать их шрамы. Народ только что пережил тяготы страшной, жестокой войны. Всё ещё было свежо в памяти. Только об этом и говорили, снимали фильмы, писали книги и песни. Мы выросли на песнях Гражданской и Отечественной войн. Не только мальчишки, но и девчонки были заражены всеобщей готовностью, огромным желанием совершить подвиг во имя любимой Родины.

     Самой любимой игрой у нас была игра «в войну». Готовились к ней основательно – и мальчишки, и девчонки делали себе оружие. Частенько отцы или дедушки помогали нам выстругивать автоматы, винтовки, гранаты. Редко кто бегал с палкой вместо «оружия». Фашистами выбирали тех, кого особенно не любили. И, если случалось попадать к ним «в плен», терпели любые пытки, но не выдавали своих друзей, товарищей по игре. Иногда игра кончалась синяками и кровоподтёками. И тогда взрослые бросались объяснять нам, что в игре всё должно быть «понарошку»: игра есть игра, и нет в ней места реальным испытаниям и трудностям. Мы были с этим в корне не согласны. Нам хотелось по-настоящему проверить себя, хотелось совершать героические поступки, поэтому и были наши игры, возможно, излишне жестоки…

     Как-то совершенно случайно попав на чердак школы, мы нашли там старые сумки из толстого брезента с еле видимыми красными крестами. В сумках были пропитанные кровью бинты. Они уже были почти чёрными. Как эти сумки попали на чердак, можно было только догадываться. Все знали, что во время войны в нашей школе был госпиталь. Мы похоронили эти сумки на пустыре. Как положено по русскому обычаю, постояли молча над могилой. Я не знаю, как другие, но мне почему-то думалось о тех людях, чья кровь была на бинтах. Живы ли они? Кто они? Где живут? А может, кто-то из них похоронен на городском кладбище? Где бы и кто бы ни были они, для нас они – настоящие герои, потому что не пожалели своей жизни, проливая кровь в боях за нашу прекрасную Родину.

     «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Советскую Родину...»

     Кто из людей моего поколения не помнит этих слов торжественного обещания юных пионеров! Мы все учили его наизусть, красочно оформляли свою клятву на бумаге и сдавали на хранение старшей пионервожатой.

     «Если я нарушу своё торжественное обещание, то пусть меня покарает презрение моих товарищей…»

     Каждый из нас в торжественной обстановке в присутствии одноклассников, родителей и гостей читал наизусть эти слова.

     «Клянусь! Клянусь! Клянусь!»

     Эта клятва ставила нас в один строй с героями-молодогвардейцами, отдавшими свои молодые жизни в борьбе за свободу Родины, – Олегом Кошевым, Сергеем Тюлениным, Любовью Шевцовой, Ульяной Громовой; накрывшим своим телом амбразуру фашистского дзота Александром Матросовым, спасшим своих товарищей от беспощадного пулемётного огня; подпольщицей – партизанкой Лизой Чайкиной и многими другими героями минувшей войны. Это именно им мы давали свою клятву. Клялись любить свою Родину, как они – до последнего вздоха, до последнего часа. А если будет нужно, то и жизнь за неё отдать, как это сделали они. Эту клятву сдержали представители моего поколения, выполняя интернациональный долг в Афганистане, куда их направила Родина…

     Может это покажется странным, но самые главные уроки, которые лично мне дала учитель по имени жизнь, так или иначе связаны с войной.


 

ВЕТЕРАН

     Улица наша была узкая. По обе стороны дороги тесно стояли дома. Зелени почти не было, лишь изредка пробивался кое-где сквозь асфальт хилый зелёный росточек.

     А возле ворот дома, где жил мой дедушка, рос огромный дуб, уходя своими ветвями высоко в небо. Под дубом кем-то была сделана лавочка, на которой вечерами очень любили сидеть пожилые мужчины. Не так уж и много их было – как ни стараюсь напрягать память, но больше пяти человек не могу вспомнить. Мне почему-то врезались в память их споры о культурной революции, о Мао Дзе Дуне, о войне, о втором фронте, о Чемберлене...

     Нам, детям, споры их были не интересны, но сидеть на коленях у дедушки, прижавшись к его могучей, крепкой груди, я очень любила. Замрёшь на коленях у деда, а он своей широкой, жилистой ладонью гладит по голове, шее, спине. Так хорошо и покойно делается!

     Но вместе с воспоминанием об ощущении счастливого покоя приходят беспокоящие душу воспоминания о человеке, имя которого память не сохранила, но его образ навечно засел во мне. Очень долго для меня образ воина – фронтовика Великой Отечественной войны ассоциировался с образом этого человека. И лишь став постарше, я поняла, что был он человеком сломленным (обломала его всё ж таки война, подмяла под себя, сгубила) и поэтому не может он служить образцом, идеалом.

     Через столько лет я чётко помню этот образ: низенькая деревянная платформа на небольших деревянных колёсах (как только он на неё влезал!), к которой ремнями пристёгнуты культи ног, с подогнутыми под ними пустыми брючинами; на худом, жилистом теле прямо поверх грязной, бывшей когда-то голубой, майки, одет тёмный пиджак; лицо небритое, с глубоко запавшими глазами; в одной руке – кирпич, с помощью которого он передвигается, а в другой – флаг, на белом шёлковом полотнище – чёрная фашистская свастика. Он медленно, со страшным скрипом едет по улице, пьяным голосом выкрикивая слова песни «Вставай, страна огромная» и размахивая немецким штандартом.

     Частенько он присоединялся к мужчинам, сидящим на лавочке под дубом. Обычно, молча, слушал, но бывало, что пытался принять участие в споре.

     Помнится, как-то дедушка взялся стыдить его:

     – Как тебе не стыдно! Неужели ты думаешь, что жизнь тебе была оставлена для того, чтобы ты её вот так пропивал ежедневно и ежечасно?!

     В ответ мужчина огрызнулся:

     – А что мне, калеке, делать?! Замуж за такой обрубок никто не пойдёт!

     – Да разве в отсутствии ног дело! – дедушка от возмущения даже голос повысил. – Пьёшь ты – поэтому и не нужен никому! Кто же захочет жить с пьяницей! Верни себе человеческое обличье, тогда и жизнь твоя изменится!..

     Мужчина от грозного голоса дедушки присмирел, бросил исподлобья взгляд побитой собаки, шмыгнул носом несколько раз, провёл по лицу грязной ладонью, словно смахивая несуществующие слёзы. Но его ужимки не подействовали – никто его не пожалел, не вступился, понимая справедливость дедушкиных слов. И тогда мужчина поменял тактику.

     – Ты вот, Михалыч, ругаешь меня, – тоном незаслуженно обиженного ребёнка заговорил он, – а не знаешь, какая тяжесть у меня на душе лежит – я один остался в живых из целой роты…

     Теперь уже на его глазах заблестели настоящие слёзы.

     – Такие ребята полегли!.. – негромко, словно разговаривая сам с собой, произнёс он. – Жорик из Саратова… Юрка из Тулы… Потомственный оружейник, – с гордостью за товарища похвалился он. – Друг мой Сашка. Сколько мы с ним из одного котелка съели каши! Он всё мечтал меня с девушкой своей познакомить – она у него училась на учителку. Красивая такая, строгая. Он её карточку всем показывал, говорил, что она его оберег… Не уберегла, получается… А я выжил, – он помолчал секунду и тут же продолжил. – Меня к тому времени уже никто дома не ждал – брат старший и отец погибли, а мать, мне сообщили, умерла – сердце у неё больное было. Девушку я себе до войны не завёл. Никому я не был нужен в этом мире. Никто меня не ждал. А судьба вот распорядилась, что именно я остался жить…

     Он по-детски всхлипнул, громко шмыгая носом. Слёзы потекли по его давно немытому лицу, оставляя за собой светлые дорожки, а он вытирал их ладонями, при этом ещё больше размазывая грязь.

     Мне не доводилось до этого видеть плачущего мужчину, поэтому эти слёзы меня потрясли. Я была удивлена, что никто из взрослых не бросился его утешать и успокаивать. Наоборот, дядя Миша, живший в доме напротив, ответил ему, тяжело вздохнув:

     – Эх, друг! Если вспомнить всех, кто погиб рядом с каждым из нас, думаю, не один день перечислять придётся. Вечная им память!

     Сидящие рядом бывшие солдаты тихо заговорили, каждый вспоминая о своём.

     Но гул их голосов перекрыл голос моего дедушки:

     – Вот ради этой памяти и не имеешь ты права малодушничать и спиваться! Отличные ребята погибли, а ты остался в живых… Пусть без ног, но живой! Так живи, приноси пользу людям!..

     Все зашумели, в поддержку дедушкиным словам каждый хотел что-то сказать.

     Но не внял увещеваниям бывший солдат – продолжал пить. И умер – замёрз пьяный возле подъезда своего дома – сил не хватило, видимо, открыть входную дверь.

     Когда его хоронили, вынесли на всеобщее обозрение солдатские его награды: орден Славы и медаль «За отвагу». Вся улица пришла проститься с бывшим фронтовиком. Говорили, каким он замечательным парнем был до войны – учился в техникуме, собирался работать вместе с отцом и старшим братом на заводе. С довоенной фотографии, что отыскал кто-то, смотрел на нас молодой, красивый парень с открытым взглядом и добрыми, весёлыми глазами. Как бы всё было прекрасно, если б не было войны! Даже будучи ребёнком, я догадалась, что война виновата в том, что случилось.

     Встреча с этим человеком стала для меня одним из первых важных уроков жизни. Я поняла – иногда для того, чтобы жить, требуется гораздо больше мужества и сил, чем для героической смерти.

     Прошло больше сорока лет, и я уже могу подводить какие-то промежуточные итоги своей жизни. Могу честно сказать, что образ этого инвалида-ветерана жил рядом со мной всегда. Иногда, в самые трудные минуты жизни, когда, казалось, у меня уже не было сил сопротивляться жизненным невзгодам и испытаниям, я вспоминала этот образ и тут же во мне поднималась волна энергии и негодования: «Я не хочу быть слабой! Это стыдно и унизительно!» Так ветеран помогает мне жить.


 

ВДОВА

     Как-то, когда мы учились в пятом или шестом классе, в школу пришел военком. Почему-то он пришёл прямо в наш класс. Помнится, кто-то из учителей представил его нам, но даже и без представления мы бы к нему отнеслись с уважением и вниманием – его военная форма уже о многом говорила. Он, уважая своё и чужое время, сразу заговорил о деле:

     – Ребята, тут рядом с вашей школой живёт одна пожилая женщина. Имя её Мария Ивановна Бабурина.

     Я навострила уши: это же бабка из второго подъезда дома, где живут мои родители. Живёт она одна, и все соседи её очень не любят: она никогда ни с кем не разговаривает – молча, пройдёт и – ни тебе здрасте, ни до свидания.

     – Женщина эта, – продолжал военком, – вдова и мать погибших на войне солдат. Мы привезли ей сегодня дрова. Так случилось, что не смог я организовать солдат, чтобы их сложить – начались учения, потому и пришёл к вам с просьбой – выручайте – помогите вдове дрова сложить, чтобы их не растащили.

     Мои одноклассники зашумели, закричали – какой разговор, конечно, мы поможем. А я сидела так, словно свалился на меня, на мою голову целый мешок с мукой – и оглушило, и присыпало. Оказывается, что бабка Бабариха, как мы её дразнили с молчаливого одобрения взрослых, потеряла на войне своих самых близких людей и теперь одиноко доживает свой век. Мне стало стыдно за своё отношение к этой женщине. Захотелось побежать сразу к ней и попросить прощения.

     Я еле дождалась окончания уроков. Вместе со звонком с последнего урока мы повыскакивали с мест и побежали к предупреждённой военкомом вдове. Она ждала нас, сидя на скамеечке во дворе. Я подошла к ней и первой заговорила:

     – Мария Ивановна, простите меня, пожалуйста, честное слово я никогда больше не буду Вас дразнить.

     Она улыбнулась мягко и добро. На короткий миг лицо её осветилось, словно на него упал лучик солнца. Но почти сразу же на него вернулась обычная маска равнодушия и безразличия.

     – Спасибо вам, ребята, что пришли помочь, – ровным спокойным голосом произнесла вдова.

     Она показала нам, куда нужно сложить дрова, попыталась помогать таскать поленья, но задохнулась и присела отдохнуть. Видимо, здоровье у неё было неважное. Мы предложили ей сидя руководить процессом, а сами, выстроившись в цепочку, быстро перекидали и сложили в поленницу сваленные в кучу дрова.

     В который раз удивляюсь – никого из взрослых не было, никто нас не контролировал, не организовывал. Нас просто попросили о помощи, и мы эту помощь оказали. Ни у кого из нас даже мысли не возникло, что можно не сделать обещанного.

     После работы Мария Ивановна пригласила нас к себе. Я впервые попала к ней в комнату. Вошла с благоговением, словно в музей. А там и было как в музее. В музее простой русской семьи. Семьи, потерявшей на войне всю мужскую часть – мужа-отца и двоих сынов. Их увеличенные фотографии висели на стене напротив двери. Обычные, ничем не примечательные лица, серьёзные, сосредоточенные, с внимательными зорко смотрящими прямо на нас глазами. Но было в их взгляде что-то такое, словно они все трое знали то, о чём мы, их потомки, даже и не догадываемся.

     Мария Ивановна, перехватив мой взгляд, с гордостью сказала:

     – Это мои мужчины. В середине муж Фёдор Михайлович. Погиб в сорок первом под Москвой…

     Она смахнула навернувшиеся на глаза слезы.

     – Справа – мой старший сын Александр Фёдорович. Он сгорел в танке в августе сорок второго. В войну приезжал ко мне его боевой товарищ, рассказал о нём, как героически сын мой старший воевал, бил проклятых фашистов… Привёз мне вещи сына: учебник геометрии да томик стихов Светлова.

     Мы, молча, стояли и слушали. Каким-то необъяснимым чутьём мы, дети, поняли, что женщине необходимо выговориться, с кем-то поделиться своим горем.

     – Слева от отца, – уже тише продолжала она, – младшенький… Алёшенька… Алексей Фёдорович. Его не призывали. Он сам напросился на фронт. Говорил, что должен отомстить фашистам за отца и брата. Я не смогла его удержать…

     Она уже не скрывала своих слёз. Мы стояли, опустив головы, ощущая свою какую-то непонятную, несуществующую вину перед этой женщиной, потерявшей всех, кто был ею любим, кто был дорог.

     Она уголками белого платочка, что был повязан на голове, промокнула глаза, вытерла щёки и продолжила рассказ:

     – Алёша мой дошёл до Берлина. Узнал о конце войны. Письмо прислал, радовался, что Победа, что живой и здоровый, обещал скоро вернуться… – она ещё раз промокнула глаза. – Погиб он в Праге. Похоронку я получила на него уже в конце июня сорок пятого, после Парада Победы… Думала, что хоть одного, младшенького, оставит мне война, но она, коварная, всех забрала. Ещё и посмеялась напоследок. Я готовилась к встрече с сыном. Каждый день ждала его, а он уже больше месяца был мёртв… Ни одной могилки у меня нет. Ничего нет, кроме этих портретов. Вот сижу и беседую с ними целыми днями, рассказываю, как жизнь в стране налаживается.

     Словно очнувшись, она спохватилась:

     – Ой, что это я вас держу так! Садитесь к столу. Сейчас будем пить чай с вареньем малиновым. Мой Алёшенька его очень любил.

     Она усадила нас за круглый стол, покрытый белой накрахмаленной скатертью. Пить чай пришлось по очереди – у хозяйки было всего четыре кружки.

     Дожидаясь своей очереди, я оглядела комнату и была потрясена обстановкой, в которой жила эта старая женщина. Железная кровать, покрытая накрахмаленным покрывалом, с горой пузатых подушек. Тумбочка с целой грудой старых газет. Деревянная полочка на стене со старыми школьными учебниками. Старый продавленный диван с высокой спинкой. На спинке дивана – маленькая деревянная полочка, на которой по росту расположились три слоника, так и не принёсших хозяйке счастья. Всюду – запах валерьянки и ещё каких-то трав и снадобий. От этой нерадостной картины веяло затаённой болью и сплошным одиночеством.

     Не только я – все чувствовали себя очень скованно, поэтому и поспешили поскорее уйти. Мария Ивановна задержала меня, начав благодарить за оказанную помощь. Я пыталась объяснить, что это не моя заслуга, но она и слышать не хотела никаких возражений. Уже прощаясь, она подарила мне книгу Константина Симонова «Живые и мёртвые».

     – Читай, Танечка, это правда о войне. Всё так и было.

     Я взяла книгу, поблагодарила и, попрощавшись с хозяйкой, быстро покинула комнату, в которой так тяжело было находиться, словно в склепе.

     Никогда больше Мария Ивановна Бабурина не разговаривала ни с кем из нас. Проходила, молча, мимо, не отвечая на наши приветствия.

     Так улитка высунется из раковины, покажет свои чудные рожки и снова спрячется внутрь. И сколько не проси, не ковыряй её гвоздиком, не стучи по ракушке – не покажется.

     Но я уже знала её тайну и поэтому ни чуть не обижалась на её равнодушие – каждый защищается, как может. Сильным не нужна жалость. Им, как и всем, нужна лишь любовь. Мария Ивановна жила в прошлом, жила воспоминаниями о былой любви. И, видимо, в этом было её счастье. А если человек счастлив без нас, не стоит лезть к нему и мешать.

     Вспомнив про Марию Ивановну Бабурину, я вдруг поймала себя на мысли, что неосознанно всю жизнь брала пример с этой женщины – гордо, с высоко поднятой головой шествовавшей по жизни, никому не показывая своего горя и страданий.

     Мы живём, не задумываясь о том, что ничто в жизни нашей не проходит бесследно. Каждая встреча нам даётся для приобретения какого-то опыта. Всё оказывает влияние на нашу жизнь: и обстановка, и природа, но больше всего окружающие нас люди. Крупинка, микрочастичка каждого встреченного нами человека остаётся в нас до конца жизни. Не спроста вспомнила я о Марии Ивановне: это она показала мне, каким гордым должен быть человек, как надо встречать и преодолевать трудности и страдания.

     Всего нам в этой жизни отмеряно вдоволь: горестей и страданий ровно столько, сколько мы в состоянии вынести; счастья и радости столько, сколько мы заслуживаем. Всем по-разному. Но не каждый умеет с честью переносить испытания – не хватает гордости и стойкости. Мария Ивановна Бабурина преподала мне главнейший урок жизни – не жалей себя, и не давай этого делать другим – пропадёшь.


 

ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ

     С 5-го класса я сама вызвалась быть вожатой в классе, где училась моя сестра (она младше меня на 4 года), и была ею, пока не закончила школу. Вместе с ребятами из подшефного класса занималась изучением истории Великой Отечественной войны, а потом – историей концентрационных лагерей, что создали фашисты на территории Европы. Как-то сам собой создался клуб красных следопытов, который стал разыскивать бывших узников фашистских концлагерей. Мы в городе Иваново нашли несколько человек, организовывали с ними встречи, поздравляли их с Днём Победы.

     Получилось, что ближе всех мы сошлись с Ниной Степановной Зониной. Эта женщина шестнадцатилетней девчонкой в самом начале войны поступила в Горьковскую школу радистов, а летом 1942 года была отправлена на оккупированную фашистами территорию Белоруссии, чтобы быть радистом у резидента нашей разведки. Но долго работать на ключе ей не довелось – нашёлся предатель, и она была схвачена немцами и передана в гестапо (тайную полицию фашистов), где её пытали, чтобы узнать место нахождения нашего разведчика. Ничего она не сказала, и после двух месяцев заточения её отправили в концлагерь Освенцим, где она находилась больше двух лет.

     Чудом ей удалось выжить. Перед самым освобождением Освенцима нашими войсками она вместе с другими узниками была угнана вглубь Германии – в Берген-Бельзен, где её и освободили англо-американские войска. И вновь чудо помогло ей вернуться на Родину – не раздумывая, она вскочила прямо на ходу в вагон уходящего на Родину эшелона с русскими военнопленными.

     Тогда, много лет назад, она сказала нам, что, вернувшись на Родину, попала в фильтрационный лагерь. Что это такое – она не пояснила, а мы и не поинтересовались. Нам казалось, что это была какая-то необходимая, не занявшая много времени, проверка (человек же вернулся из плена).

     Нам казалось так естественно, что русский человек не захотел остаться за границей. Никакие посулы красивой жизни, никакие угрозы не смогли заставить молодую девушку изменить своё решение о возвращении на Родину. Родина, словно магнит, притягивала её к себе.

     В наших глазах Нина Степановна была настоящим героем, человеком удивительным, и в то же время она была простой и совершенно обыкновенной женщиной. Мы преклонялись перед её мужеством и стойкостью, нам очень хотелось что-то сделать лично для неё.

     Не придумав ничего другого, мы, дети, сами решили придти на рабочее место Нины Степановны и прямо в цеху поздравить её с Днём Победы. Безо всякого вмешательства взрослых мы подготовили небольшой монтаж из стихотворений и песен военных лет. Все в парадной пионерской форме (белый верх, тёмный низ и красные шёлковые галстуки на груди) с горном, барабаном и отрядным флагом мы пришли на проходную комбината искусственной подошвы (в обиходе КИП).

     Спустя столько лет удивляюсь нашей детской наглости и наивности – пришли на предприятие безо всякой предварительной договоренности и согласования, пришли, даже не зная, в каком цеху работает Нина Степановна и работает ли в этот день вообще.

     Нина Степановна работала, и нас даже проводили в цех. Мы вошли, как и подобает пионерскому отряду – торжественным шагом под звуки горна и барабана. Все рабочие были шокированы – появления детей в цеху никто не ожидал. Работа была остановлена, станки выключены, и в наступившей тишине я своим звонким, уже тогда хорошо поставленным, голосом произнесла:

     – Наш пионерский отряд пришёл поздравить с Днём Победы участницу Великой Отечественной войны, подпольщицу, узницу фашистских концлагерей, Нину Степановну Зонину.

     По цеху прошёл ропот: никто не знал о таком эпизоде жизни незаметной, ничем из общей массы не выделяющейся, работницы. Все начали оглядываться, искать виновницу торжества, которая скромно стояла, спрятавшись за станком. Она нас тоже не ждала.

     Нашёлся стул, на который была усажена Нина Степановна. Все остальные работники цеха встали полукругом. Мне думается, что в этой толпе рабочих были и люди из других цехов: пока мы шли до нужного нам цеха, весть о нашем прибытии моментально разнеслась по комбинату.

     Сейчас я и сама очень люблю смотреть и слушать, как выступают дети. Особенно, когда они читают стихи «с чувством, с толком, с расстановкой». В тот день, много лет назад, польщённые вниманием взрослых, мы очень старались, душу вкладывали в стихи и песни. Думаю, что получалось у нас неплохо: помнится, на глазах у взрослых людей, в основном пожилых, стояли слёзы.

     Под сводами цеха зазвучала песня «Вставай, страна огромная» Лебедева-Кумача. Не было в те годы фонограмм и караоке – пели вживую без музыкального сопровождения.

     Песня, рождённая звонкими детскими голосами, была подхвачена взрослыми. Мгновение – и под сводами огромного сумрачного цеха звучал многоголосый хор. Мелодия лилась так стройно и слажено, словно исполнял её давно сложившийся и хорошо спевшийся коллектив. Не было больше ни детей, ни взрослых – существовал единый организм, переполненный чувствами.

     Трудно рассказывать о вещах, связанных с чувствами. Одни и те же события могут вызывать совершенно разные чувства у разных людей: не зря народ сложил пословицу – «на вкус и цвет товарища нет!». Но в тот миг, казалось, чувства у всех были одни.

     Никогда я не испытывала такого разрывающего душу восторга и праведного гнева. Песня словно показала дремлющее в каждом из нас могущество, которое никакому врагу не победить, как бы ни был он силён. В своей повседневной жизни мы можем быть разными: добрыми и злыми, честными и не очень, сильными и слабыми, – но в минуты всеобщего единения, вызванного общим горем или, как тогда, бередящей душу песней, свет добра, справедливости, любви к своему ближнему, к Родине наполняет каждого из нас силой неимоверной, которая, сливаясь с силой рядом находящихся товарищей, становится не просто отдельной силой, а великой мощью, которую уже никаким бедам и врагам не победить. Так весной небольшой ручеёк принимает в себя талые воды и становится мощной рекой, разрушающей любые преграды на своём пути. Песня изменила нас – из незнакомых и чужих превратила в родных и близких.

     Сразу после песни зазвучали стихи. Читали и девочки, и мальчики. Мне очень много за мою школьную жизнь пришлось выступать, читая стихи. Но такого концерта на моей памяти больше нет. И такие благодарные, откликающиеся душой и сердцем, слушатели редко встречались.

     В конце нашего выступления мы поздравили Нину Степановну с Днём Победы и вручили ей букет красных тюльпанов. Женщина не скрывала своих слёз.

     Помнится, что сразу же вышел в круг, на импровизированную сцену, начальник цеха. Он заговорил о том, что к стыду своему не знал о своей работнице ничего такого. В цеху постоянно чествуют ветеранов войны, но о том, что их скромная Нина Зонина тоже принимала участие в войне, они не знали.

     – Спасибо вам, ребята! Спасибо за то, что вы рассказали нам о человеке, рядом с которым мы трудимся уже много лет.

     Он поздравил Нину Степановну с праздником, пожелал ей, как водится, успехов в работе и личного счастья. Затем женщины – работницы бросились обнимать и поздравлять свою товарку.

     А она, заливаясь слезами смущения, умиления, счастья, бормотала:

     – Спасибо!.. Спасибо, милые!..

     Провожали нас обратно до проходной всем цехом. Шли точно на демонстрации посередине широкой дороги с развёрнутым пионерским флагом под горн и барабан. Встречные машины останавливались и прижимались к краю дороги. Все спрашивали:

     – Откуда пионеры? Почему они здесь?

     А рабочие с гордостью отвечали:

     – Они нашу Ниночку приходили поздравлять. Оказывается, Ниночка–то наша – фронтовичка. Она подпольщицей была, а потом ещё и в Освенциме… Это ребята, спасибо им, рассказали…

     Мы были очень довольны собой.

     На проходной нас ещё раз долго благодарили, говорили, какие мы молодцы, отличные ребята, настоящие будущие строители коммунизма, такой смене, как мы, не страшно будет страну передать.

     Мы и сами гордились собой и знали – нам, когда мы вот так вместе, любое дело по плечу. Если потребуется, любой из нас готов совершить подвиг во имя своей Родины, самой лучшей страны на свете, самой доброй, самой честной, самой справедливой.

     Мы гордились своей Родиной и были счастливы, что именно в этой стране родились и живём. О том, что страна наша не так уж и справедлива и честна, что столько жуткого и тёмного есть в её истории, узнали мы лишь тогда, когда стали совершенно взрослыми. Как же тяжело было расставаться с детскими представлениями! И всё же каждый из нас искренне любит свою Родину. Хороша она или нет, но это наша Родина, а Родина, как и мать, у человека может быть лишь одна. Поэтому и любим её такой, какая она есть. Пусть частенько бывает «за державу обидно», но мы никогда не сможем покинуть её: жизнь вне Родины невозможна!

     СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

     И снова память моя растревожена. Не уснуть мне уже. Не уснуть… Светлый образ деда, пришедший из прошлого, словно протянул мне свою руку. Самый дорогой человек… При жизни был он «дедуся». Даже и в голову не приходило назвать его как-то иначе: любила очень. И ещё – всегда гордилась им. Окружающие величали дедушку уважительно – Пётр Михайлович…

     Один раз, правда, довелось быть свидетелем, когда всеми уважаемого человека обозвали, словно мальчишку, «Петькой». Это было летом 1972 года в Москве.

     Мы только что сошли с поезда на перрон Ярославского вокзала. Дедушка шёл впереди и нёс чемодан в одной руке, а в другой – сумку. Вдруг откуда-то со стороны раздался мужской голос: «Петь-ка!..» Что случилось с моим попутчиком! Его было не узнать: он оглянулся, бросил вещи и, словно молодой телёнок, подпрыгивая и высоко подбрасывая ноги, побежал через железнодорожные пути навстречу какому-то незнакомому человеку.

     Я стояла, широко открыв глаза от изумления, и смотрела, как пожилые мужчины с криками «Петька!... Лёшка!..» хлопают друг друга по плечам, обнимаются, целуются, а потом смахивают слёзы. Оказалось, встретились два друга – однополчанина…

     Во мне живёт светлый образ деда Петра Михайловича Печёнкина, запомнившийся с детства: большой и добрый великан с седыми, лохматыми бровями, крупным мясистым носом и с озорной улыбкой мальчишки. А как заливисто он смеялся, если было чему! Мои сыновья унаследовали от него это умение смеяться весело, открыто и заразительно, да так, что все, кто находится рядом, обязательно хотя бы улыбнутся…

     Прошёл мой дедушка три войны: с белофиннами, немцами и японцами. Удивительный всё же был человек – немногословный и замкнутый, но при этом очень добрый и справедливый. Меня всегда поражала его скромность: никогда он не выставлял напоказ солдатских наград (а было чем похвастаться!), ничего не требовал за свои заслуги.

     И ещё – несмотря на внушительные размеры (рост метр восемьдесят девять сантиметров), был миролюбивым и тихим. Несколько раз я видела, как бывший солдат успокаивал перебравшего соседа, зло и жестоко избивавшего жену и детей, – он просто подходил, клал большие ладони пьяному мужику на плечи, смотрел в глаза и говорил тихим, спокойным голосом: «Тебе не стыдно?!» И тому действительно становилось стыдно.

     То ли из скромности, то ли по другой причине он не любил рассказывать о войне. А у меня в юности была какая-то прямо патологическая потребность: хотелось узнать и понять, что же такое война. Прочитано громадное количество книг, просмотрено множество фильмов. Не пропущено ни одной встречи с ветеранами…

     А я смогла бы выдержать пытки, издевательства, даже принять мученическую смерть, но не выдать товарищей, не предать своей Родины – как и многие сверстники, часто задавала я себе этот вопрос. Естественно, отвечала на него положительно: казалось, быть героем просто – в фильмах и книгах обыкновенные девушки легко совершают подвиги и становятся героями. Как же я им завидовала! Как обижалась на судьбу за то, что не во время появилась на свет! Мне так хотелось совершить подвиг во имя Родины. Отдать жизнь за Родину – нет большего счастья! Я готова была всех врагов уничтожить, не задумываясь...

     Как в юности всё кажется просто! Но как жизнь устроена сложно, запутанно! Даже своего самого дорогого человека я поняла лишь сейчас...

     Он не слишком жаловал советский кинематограф. «Как в кино!» – такова была чаще всего его оценка. Лишь фильм «Живые и мёртвые» ему понравился. А мне показалось, что эта картина слишком тяжёлая и жестокая. Кто ж знал тогда, что правда о войне такая и есть – страшная, безжалостная, кровавая.

     Помню, я в десятом классе готовилась к уроку литературы и учила стихотворение Юлии Друниной:

«Я только раз видала рукопашный.
Раз наяву и тысячу – во сне…
Кто говорит, что на войне не страшно, -
Тот ничего не знает о войне…».

     Строчки запомнились мне буквально с первого раза, но я всё повторяла и повторяла вслух эти несколько предложений, словно пыталась проникнуть в их смысл с разных сторон. Жутью какой-то веяло от этих четырёх строчек.

     – Кто это написал?

     Я вздрогнула от неожиданности, потому что даже не слышала, как ко мне в комнату вошёл дедушка.

     – Ой! Ты меня напугал! – произнесла я, глядя на него.

     – Так кто же автор строк, что ты учишь? – повторил он свой вопрос.

     – Юлия Друнина. Она воевала в пехоте простым санинструктором…

     Дед помолчал немного, а потом вдруг начал рассказывать, сев рядом со мной на диван:

     – Служил я морским пехотинцем... Всю войну прошёл... Разные случались бои. Где-то страшные, кровавые… А однажды собрались штурмовать небольшой городок, но оказалось, его уже партизаны освободили… Да-а… – дед немного помолчал. – Всякое бывало… Врукопашную воевать довелось с японцем на Дальнем Востоке… Окружили они нас кольцом. Кругом только камни – ни травинки, ни кустика. Выскочил на меня огромный японец… Я даже и не знал, что среди них такие великаны бывают. Растерялся, даже про автомат забыл… Сцепились мы с ним, повалились на землю и принялись друг друга валтузить. К тому времени я закалённым бойцом стал. Но тут солдатский опыт был не нужен. Здесь, как в юности в деревне, сошлись стенка на стенку, и кто кого. Исход поединка решала только сила. Мы оба тяжело пыхтели от натуги. Видимо, силы были равны. Вдруг в какой-то момент почудилось, что мой враг начал сдавать, его хватка чуть ослабла. Я сразу же воспользовался этим: подмял японца и начал душить. Он хрипел под моими руками и страшно таращил глаза. Ещё мгновение, и дрогнули, проломились кости его гортани. Соперник дёрнулся в последний раз и затих. А я не мог прийти в себя и оторвать глаз от этого убитого мной человека…

     Дед замолчал. Поднялся с дивана, подошёл к окну и, отвернувшись от меня, вновь заговорил:

     – Конечно, за время войны я уничтожил много людей, но никогда не видел и не ощущал так близко смерти убитого мной человека… Смерти, виновником которой был я... Мне стало плохо. Я кое-как встал на ноги и стоял, шатаясь, держась обеими руками за голову. Казалось, что земля должна была вот-вот разверзнуться и поглотить меня… Такой тяжестью навалился этот смертный грех. Но подлетел ко мне друг мой Лёшка и вывел из ступора…

     Голос деда дрогнул. Наступила тишина. Его лица не было видно. Не могу поручиться, но показалось, что он ладонью смахнул непрошенную слезу. Может, и ошибаюсь, потому что, когда дедушка повернулся, лицо его было, как обычно, спокойное, непроницаемое – свои чувства он умел держать при себе.

     Подойдя ко мне, ветеран былых сражений сел рядом, положил большую, крепкую руку на моё плечо и сказал:

     – Эх, Танюшка, девочка моя! Ты вот думаешь, сочиняет дед: не может так подробно помнить всё? – и тут же сам ответил. – Да этот бой я лет пятнадцать после войны во сне видел во всех подробностях. И каждую ночь всё переживал как в первый раз. Думал даже, что с ума сойду. Но как-то это прошло само…

     Дед замолчал, а я смотрела на него и видела перед собой совершенно другого, не знакомого мне человека. Мне, семнадцатилетней, тогда было не понять, как это можно мучаться, убив врага. Он враг и должен быть мёртвым. Сказал же фронтовой поэт Константин Симонов: «Сколько раз увидишь, столько и убей!»

     И лишь спустя много лет я поняла и смысл строчек Юлии Друниной, и своего деда – каким бы ни был враг, он, в первую очередь, человек, а убить человека – смертный грех.


 

ЧУЖАЯ ПАМЯТЬ

     Наверное, никто и никогда не сможет объяснить, как устроена наша память, и почему вдруг совершенно забытые события однажды всплывают в памяти, свежо и чётко, словно происходили вчера.

     Странное что-то творится с моей памятью: я помню не просто события, людей, их лица и слова, дела и поступки, но в глубине моей памяти живут самостоятельной жизнью чувства, которые они у меня вызывали. Приходит день, и эти чувства начинают кричать во мне, заставляя переживать вновь и вновь давно забытую боль, так неосторожное движение порой вызывает бурное кровотечение из, казалось, затянувшейся раны. Бывает, слабый толчок вдруг вызовет такой шквал воспоминаний, что я несколько дней не могу вырваться из их цепких объятий.

     Самое странное и необъяснимое – чужая память, что живёт во мне. Особенно память о минувшей войне. Это засевшая в сердце боль, она – то затихает, то с неимоверной силой начинает саднить и кровоточить…

     Память о минувшей войне…

     В нашей семье всегда очень бережно и трепетно относились ко всему, что с ней связано. И не удивительно: мой дедушка с папиной стороны прошёл три войны – воевал с белофиннами, с немецкими фашистами, а потом ещё на Дальнем Востоке дрался с японцами. Его родная сестра Галина была угнана фашистами в Германию и сгинула. Родные моей мамы пережили блокаду. Да и сама моя мама восьми лет от роду была эвакуирована из блокадного Ленинграда осенью сорок второго. Эшелон их разбомбили немцы, и из большого количества детей уцелели только две девочки – моя мама и её подруга Галя, с которой она не расстаётся всю жизнь. У мамы на ноге остался шрам от фашистского осколка. В детстве мама часто нам его показывала, рассказывала о своём страшном, голодном, военном детстве.

     Иногда я думаю, что мне, своей старшей дочери, она передала всю боль, весь ужас, вошедший в неё однажды. И живу я с чужой памятью, раздирающей меня так, что кажется, сердце не выдержит и остановится. Но (в который раз!) выдержало, выстояло и готово вновь принимать, впитывать в себя вместе с потоком крови чужие горе, страдания, муки… В этом, наверное, моё призвание – брать в себя, впитывать память других людей и идти с ней по жизни. Услышанное и увиденное однажды оседает во мне, становится уже моей памятью, и нет никакой возможности от неё избавиться. Даже самое действенное лекарство не поможет. Медицина здесь бессильна…

     9 мая 1975 года. В тот день я была в гостях у маминых родственников – дяди Миши и тёти Дуси Кульмис в Ленинграде. Ещё с вечера тётя Дуся спросила меня про планы на этот праздничный день. Больше всего мне хотелось быть на Пискарёвском кладбище, где вместе со всем городом я могла бы отдать дань памяти погибшим ленинградцам, солдатам и гражданским, взрослым и детям. Тётя Дуся обрадовалась моему желанию, только предложила ехать не на Пискарёвское кладбище, куда попасть будет практически невозможно: все официальные делегации будут именно там возлагать венки и цветы, а позвала на Охтинское, где также похоронено огромное количество ленинградцев, умерших в блокаду. Помню, тогда тётя Дуся сказала ещё, что по-настоящему скорбеть можно лишь в тишине, вдалеке от шума и суеты.

     Мы вышли вдвоём из дома часов в шесть утра и на трамваях с пересадками стали добираться до кладбища.

     В памяти моей утро того дня отмечено ярко голубым небом, радостно светившим солнцем, весёлым щебетаньем птиц, сочными красками только что распустившейся листвы. Помню, что ехала на кладбище, но никакой скорби не было и в помине: окружающая природа невольно заставляла радоваться жизни. На душе было ожидание праздника.

     Ехали мы в почти пустом трамвае. Помню, что был город чист, прилизан и убран в разноцветье флагов и транспарантов. А я, словно маленький щенок, впервые выбежавший за пределы родительской будки, сидела, ошалевшая от избытка приятных впечатлений, крутила головой по сторонам и была готова визжать от переполнявших меня чувств.

     И вдруг этот калейдоскоп радости померк: в него вонзилась страшным осколком память о войне. Чужая память, ставшая моей.

     – Смотрю я сейчас на город, а вижу его таким, каким стал он в ту страшную зиму сорок второго… – нерешительно, словно ещё раздумывая, говорить ли, начала свой рассказ тётя Дуся.

     Надо заметить, что рассказывать мамина тётушка была мастерица: она знала про всех русских царей, про все дворцы и храмы, казалось, что она знает историю каждого ленинградского дома, каждой улочки… Сколько раз её рассказы собирали вокруг нас толпу и в Павловске, и в Петродворце, и на Мойке, и возле Эрмитажа!… А сколько стихов самых разных поэтов, от Пушкина и до Анны Ахматовой, она знала! Но в тот день мне предстояло узнать скрытую ранее от меня трагедию тёти Дусиной семьи.

     До сих пор живёт во мне тихий, приятный голос, повествующий простыми словами о жуткой, душераздирающей истории простой российской семьи:

     – Немцы подошли к Ленинграду как-то быстро и неожиданно. Дядю Мишу (тётя Дуся всегда так называла мужа) сначала не взяли на фронт, сказали, что он нужен здесь, в городе. Он работал на заводе. Но в сентябре ушёл на фронт, воевал под Ленинградом… Когда можно было легко уехать из города, я с четырёхлетним сыночком Лёнечкой не поехала: не верилось, что любимый город могут занять враги. Город Пушкина, Достоевского и вдруг – фашисты… Такого просто не может быть! Да и ехать-то, собственно, было некуда: все наши родные жили в этом же городе. Мы остались, а потом уехать стало практически невозможно…

     На какое-то время тётя Дуся замолчала. Я её не тревожила, понимала, что она в эту минуту была не со мной, а далеко в своём прошлом – там, где война и блокада.

     Я тихо сидела и смотрела в окно. Город за стеклом начинал просыпаться. На улицах всё чаще попадались спешащие по делам люди, иногда мелькали лица ветеранов, сосредоточенные глубоко в себе, овеянные лёгкой грустью.

     Трудно спустя тридцать лет точно сказать, но, помнится, что я не видела в то раннее утро радостных лиц. А может, это память меня подводит, ярче показывая контраст между ярким, солнечным днём, который должен был бы создать радостное настроение, и той тяжестью, что навалилась на сердце и сжала холодными тисками горло.

     – Танечка, девочка моя, как же это было страшно! Я до сих пор молюсь, чтобы никогда такое не повторилось, – словно очнувшись, заговорила тётя Дуся. – Помнится, все краски исчезли, померкли. Всё вокруг было грязно-серого цвета: дома, снег, люди. Сам воздух из прозрачного стал вдруг серым, осязаемым. Словно наступили вечные сумерки. Даже звуки исчезли. Город замер… Идёшь по улице, еле ноги передвигаешь, а на встречу тебе такие же, как ты еле-еле движущиеся люди, больше похожие на тени. И кругом – тишина. На улицах ни одной кошки, ни одной собаки – всех съели… Трудно поверить, но даже в очереди за хлебом всегда стояла жуткая тишина… Сейчас это даже трудно представить – несколько часов толпа угрюмых и совершенно ко всему равнодушных людей, в основном женщин и детей, стоит молча. И только глаза, как завороженные, следят за перемещениями буханок хлеба. Вот продавщица взяла кирпичик хлеба, отрезает кусочек, кладёт его на весы. И вот он уже переходит в протянутые, очень худые, почти прозрачные руки покупателя. Потом всё повторяется снова. И очередь молча, без эмоций смотрит на хлеб. Каждый ждёт своей очереди… Тогда мне казалось, что, когда кончится война, я буду есть и есть тёплый, с хрустящей корочкой, вкусно пахнущий хлеб и никогда не смогу насытиться. Честное слово, ничего так не хотелось тогда, как настоящего хлеба. Мы с Лёнечкой очень часто мечтали о том, как будет после войны…

     В квартире была ужасно холодно. Мы с ним лежали на кровати, одетые в пальто, валенки, шапки, сверху укрытые всеми одеялами, что только были у нас. Лежим и мечтаем, как после войны пойдём на Невский, купим прямо с пылу с жару пышные, божественно пахнущие булочки, пройдём в Летний сад, сядем на скамеечку и будем есть. Нам будет очень весело. Мы будем безудержно смеяться и есть булочки…

     Почему-то от этих разговоров нам становилось легче, и мы засыпали почти счастливые… Знали, что всё, о чём мечтали, сбудется, и очень в это верили. Понимали, что надо только немного подождать… Мы ждали…

     Тётя Дуся достала из сумки платочек и промокнула глаза. На этот раз она замолчала надолго. Мы вышли из одного трамвая, прошли по нарядным улицам, пересекли проспект и сели в другой трамвай. Здесь уже было народу значительно больше. Ехали, в основном, люди пожилого возраста. Ехали на Большую Охту. Кто-то держал в руках цветы. Попадались мужчины и женщины с орденами и медалями на груди…

     Всю дорогу в салоне трамвая висело тягостное молчание. С каждой остановкой народ всё прибывал и прибывал… Помню, что у входа на Охтинское кладбище нас уже оказалась целая толпа. Тётя Дуся, не спеша, шла по широкой аллее. Словно торжественный Реквием звучали шелест листвы деревьев и шуршание сотен ног. Даже сейчас я слышу эти звуки – торжественную и печальную музыку шагов.

     Я ожидала, что тётя Дуся приведёт меня к памятнику погибшим ленинградцам, может, не такому большому и величественному, как на Пискарёвском кладбище, но оказалось, что привела она меня к простым гранитным плитам с выбитыми на них цифрами: «1942», «1943», «1944». Цифры эти – год захоронения. Больше всего было плит с цифрой «1942». Тётя Дуся подошла к одной из множества братских могил с цифрой «1942», достала из сумки и положила на гранитную плиту горсть конфет и несколько печений.

     – В этой могиле покоится наш сыночек Лёнечка, – пояснила она мне. – Первенец наш! Не смогла я его уберечь, спасти… Словно крошечная свечечка угас он… Умер от голода и холода зимой сорок второго…

     Она уже не скрывала своих слёз. Где же ещё плакать, как не на кладбище!

     – Ты, девочка моя, ещё молодая, поэтому сама не знаешь, но поверь, нет ничего страшнее для матери – смотреть, как умирает дитя и не иметь возможности его спасти. Столько лет прошло, но до сих пор мой сыночек перед глазами – косточки, обтянутые кожей, и огромные, обведённые чёрными кругами, глаза. Глаза маленького старичка, великого мыслителя. Ему было лишь четыре годика, а он всё понимал… Я знала, что ему постоянно хочется кушать, но он никогда у меня не просил есть. Знал, что мне нечего ему дать. Лежал на кровати, укрытый множеством одеял, и, молча, смотрел в потолок, думал о чём-то… Мне уже никогда не узнать – о чём…

     Тётя Дуся вытирала платочком глаза, а слёзы всё бежали и бежали. Казалось, им не будет конца. Она присела на гранитное надгробье и продолжила рассказ:

     – Лёнечка умер от дистрофии. Однажды я пришла домой, а он уже неживой лежит… Я даже похоронить его не смогла, как полагается, в гробу, потому что купить гроб было не на что, а самой сделать мне его было не из чего… Возможно гроб и можно было купить за... хлеб. Но где ж его взять! Я и сама-то уже почти умирала от голода… Помню, увидела сына, и наступило какое-то торможение. Никаких эмоций. Даже горя тогда я не чувствовала. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что не надо теперь делиться с ним хлебом. Но мысль эта была просто констатацией факта: ни радости, ни облегчения она не вызвала… Хоронить Лёнечку мне помогала соседка. Она принесла большую корзину, в которую мы кое-как пристроили детский трупик. Корзину привязали к санкам. Санки везли с соседкой по очереди. Помню, везде лежал снег. Его в ту зиму было очень много, и никто его не убирал. Мы тонули в снегу… Сами едва волочили ноги, а тут ещё санки с трупиком надо было тащить… Очень часто останавливались, чтобы передохнуть… Где-то в пути мы выкинули корзину. Сначала показалось, что тащить санки стало легче, но потом тяжесть вновь вернулась… На подходе к Большой Охте мы увидели беспрерывную, как мне показалось, цепь с покойниками. Большинство покойников везли на саночках без гробов, как мы… Но везли и на повозках, на машинах… Раздетых, разутых, кое в чём одетых… Здесь были вырыты огромные ямы. Хоронили в общие ямы, прямо друг на друга…

     На обратном пути я всё время боялась, что упаду и у меня не хватит сил подняться… Наверное, у соседки были те же мысли, потому что она взяла меня под руку и всё время помогала мне идти… Эта соседка умерла весной. А я забыла её имя и никак не могу вспомнить…

     Тётя Дуся вновь замолчала, продолжая тихо плакать. Мне захотелось тишины. Все радостные краски дня для меня померкли. Радость, что была ещё, когда мы вышли из дома, ушла.

     И сейчас, по прошествии стольких лет, рассказ тёти Дуси не оставляет меня равнодушной. Сердце моё колет и щемит, словно не тётя Дуся, а я сама всё это пережила.

     Мы тихо сидели среди братских могил… До сих пор во мне осталось чувство, что ленинградцы, в них похороненные, тихо стояли за нашими спинами, скорбно сомкнув ряды. Мимо проходили какие-то люди, шелестела молодая листва, склонённой над могилой, берёзы, весело щебетали, скрытые среди ветвей птицы. Мыслей во мне никаких, помню, не было. Только чувства. Боль захватила такая сильная, словно это я, а не тётя Дуся, потеряла своего первенца, солнышко своё, радость и счастье. Слёзы потоком струились из глаз. Казалось, этими слезами омывалась душа. Боль отступала…

     Тётя Дуся вдруг резко очнулась от мыслей и, вспомнив, что скоро придут друзья – однополчане дяди Миши, засобиралась домой.

     Нам повезло: ждать трамвай долго не пришлось. Как только мы уселись, тётя Дуся снова вернулась к воспоминаниям:

     – Знаешь, Танюш, а я ведь ездила на фронт к дяде Мише навестить его. Это было после того, как умер Лёнечка. На передовую я ехала на трамвае. Правда, когда на конечной сошла, пришлось много часовых ещё пройти. Кого-то из них пришлось уговаривать, чтобы пропустили, кого-то обманывать, а иным дать что-то. Сейчас уже и не вспомню, что дала. Но, наверное, какую-то вещь, что несла дяде Мише. А несла я ему тёплые носки, свитер вязанный, немного папирос, пачку чая, ещё довоенного (сестра Женечка дала)…Какой-то военный проводил меня в землянку, где находился дядя Миша. Помню, его не было на месте, кто-то за ним куда-то побежал, а меня пригласили присесть к огню, рассказать, как живём мы в городе. Я рассказала. Вскоре пришёл дядя Миша. Я как увидела его… – голос у тёти Дуси сорвался. По щекам опять потекли слёзы.

     – Даже сейчас, вспоминая, каким он тогда предстал передо мной, не могу сдержать слёз: был он такой худой – одни кости… Ходить мог только с палочкой. Я как увидела его, так и упала перед ним на колени, не выдержала…

     Вот они какими были, наши защитники! Голодными, холодными, а врага в город не пустили!.. Я и жива-то осталась только потому, что держало меня на этом свете чувство любви к мужу, долга, преданности: у него же никого, кроме меня, не осталось. Я обязана была выжить, чтобы заменить ему всех, кого забрала у него война. А кроме нашего сыночка Лёнечки дядя Миша потерял в блокаду маму, сестру, племянников. И только ради любви я и смогла выжить… Мы и сына второго Лёнечкой назвали в честь того, первого Лёнечки, которого отняла у нас война… Поражаюсь сама – как мы выжили!...

     Дядя Миша не любит приходить сюда. Мужчины предпочитают встречаться с живыми. А я не могу не приходить: чем дальше то время уходит, тем больше прошлое меня тянет сюда. Словно это маленький Лёнечка зовёт… Съездила на кладбище, как будто побывала в прошлом, сыночка навестила. Кто ж его ещё навестит, если не я!.. А дядя Миша сейчас со своими друзьями – однополчанами встречается. Мало их остаётся. Каждый год кого-то не досчитываются. Они же после войны по всей стране разъехались, но на 9 Мая приезжают обязательно в Ленинград. Пока они соберутся, проедутся к местам боёв, мы с тобой стол накроем. К нам они обязательно часам к пяти приедут…

     Всё мы с тётей Дусей успели: и приготовить закуски, и стол накрыть. А потом встречали и усаживали гостей, вместе с ними пили за Победу и за тех, кто не дожил до неё, за тех, кого уже нет среди нас.

     А вечером была праздничная Нева с вошедшими в неё раскрашенными военными кораблями. И был праздничный салют. Дядя Миша и его друзья – ветераны, раскрасневшиеся и помолодевшие, прямо на Дворцовой площади под гитару и домбру пели военные песни. А я им подпевала. И только тётя Дуся стояла, молча, и смотрела на нас, изредка поднося платочек к глазам…

     Вот такой был праздник со слезами на глазах…
 

SENATOR - СЕНАТОР


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.