ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ-VII | Часть вторая. Роман-биография о Маршале Советского Союза Г.К. Жукове участника III МТК «Вечная Память»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ
(роман-биография)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

Начало

СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ,
писатель.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТРИУМФ ПОЛКОВОДЦА
 

XI. ВТОРОЕ ОКРУЖЕНИЕ ПОД ВЯЗЬМОЙ
«Шапка была набекрень у всех тогда…»

Маршал Жуков - Танец победителяСЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВКонтрнаступление под Москвой развивалось успешно. Тогда многим в Ставке и Генштабе казалось, что теперь, сорванные с позиций немецкие дивизии и корпуса, танковые армии, потерявшие большое количество бронетехники, будут отступать до границы и дальше, что война с Германией может быть победоносно завершена, возможно, уже к лету.
Жуков прекрасно понимал и эти настроения, которые порой охватывали и его штаб, но то, что реально происходило перед наступающими армиями Западного фронта, заставляло осторожнее оценивать свои возможности перед лицом по-прежнему сильного противника. Если же Ставка усилит фронт хотя бы двумя общевойсковыми армии, пополнит маршевыми ротами и батальонами поредевшие дивизии дерущихся армий, фронт сможет в самое ближайшее время выйти на линию Витебск-Смоленск-Брянск.
Но Верховный и Ставка, не пополняя части фронта и никак не усиливая их огневыми средствами, требовали: вперёд! вперёд! пока, мол, враг не опомнился.
Враг пребывал в замешательстве недолго. Немецкие генералы убедили Гитлера: отвод войск на новый оборонительный рубеж – это то неизбежное, что происходит на любой войне. Гитлер определил рубеж, дальше которого отступать запретил, а пока – «удерживать фронт до последнего солдата».
Когда читаешь боевые донесения армий Западного фронта периода московского контрнаступления, приходишь к выводу, что немецкие войска приказ Гитлера выполнили в точности. Отходили медленно, в основном выводя из зоны боёв тяжёлую технику и транспорт. На дорогах оставляли заслоны, которые, контролируя основные направления, эффективно сдерживали продвижение наших наступающих колонн. Так было на фронте 50-й армии, 49-й, 43-й, 33-й, 5-й и других. Попытки окружить противника путём узких глубоких прорывов конно-механизированных соединений с последующим охватом сколько-нибудь существенного успеха не имели. Противник контратаковал, расчищал от снега свои колонные пути и уходил на запад, эвакуируя и живую силу, и ценные грузы. Так было и южнее Тулы, и в районе Калуги, и в Верее, и под Мятлевом и Юхновом. Как заметил маршал Рокоссовский, наши войска в тот период, наступая по всему фронту, выталкиивали противника. На большее не хватало ни сил, ни умения, ни опыта.
В январе на Западный фронт прибыла делегация из дружественной Монголии. Возглавлял её давний друг Жукова по Халхин-Голу маршал МНР Чойбалсан. Войскам были переданы тёплые полушубки и меховые шапки, продовольствие. Жукову Чойбалсан вручил монгольский орден Боевого Красного Знамени. Жуков отдарил маршала трофеем – немецким автоматом МП-38/40.
5 января 1942 года Жуков прибыл в Кремль на заседание Ставки. С фронта ехал на поезде, от станции Обнинская. В Ставке обсуждался план дальнейших военных действий.
На заседание Жуков приехал с предложением продолжить наступление. Но и Западному, и Брянскому, и Калининскому фронтам, действовавшим по существу в одном направлении, необходимы «хотя бы четыре армии на усиление». Это было главным условием, без которого, как считал Жуков, да и другие командующие фронтов, «дальнейшее продвижение на запад невозможно».
Планы Верховного были грандиозными и мало сопрягались с реальной обстановкой. На заседании Ставки Сталин предложил повести наступление сразу на трёх стратегических направлениях: северо-западном, западном и юго-западном. Цель: нанести поражение основным группировкам противника, истощить их резервы до наступления весны. Весной фронты получат новые армии и усиление, которые позволят разгромить германские войска в 1942 году. При этом основной удар предполагалось нанести в полосе Западного фронта с целью уничтожения группы армий «Центр».
Жуков предложил все усилия сконцентрировать на западном направлении и, пока противник не успел закрепиться на новых рубежах основательно, пополнить войска личным составом, оружием, боевой техникой, в первую очередь танками и реактивной артиллерией. Создать сильные резервы. Особое внимание уделить артиллерии . «Без наличия мощных артиллерийских средств, – подытожил он, – наши войска не смогут прорвать оборону, сами измотаются и понесут большие, ничем не оправданные потери».
Когда Жуков сказал о бесперспективности наступательных действий на других направлениях, ему возразили Ворошилов и Маленков. Началась дискуссия. Жукова неожиданно поддержал заместитель председателя СНК СССР Вознесенский. Как член ГКО он отвечал за производство вооружения и боеприпасов. Вознесенский сказал о том, что «в настоящее время мы ещё не располагаем материальными возможностями, достаточными для того, чтобы обеспечить одновременное наступление всех фронтов».
Впрочем, как вскоре узнал Жуков, его столкновение с Ворошиловым и Маленковым было более чем бессмысленным -директива на начало наступления уже распечатывалась и готовилась к отправке в штабы почти всех фронтов.
Свой пакет Жуков получил 7 января поздно вечером. Задача фронта – совместно с войсками Калининского фронта окружить и уничтожить ржевско-вяземскую группировку противника. Конев должен был ударить на Ржев и Вязьму. Ему же предстояло атаковать на Юхнов и Вязьму.
10 января 1942 года пошли вперёд. А 19 января поступил приказ: вывести из боя 1-ю ударную армию и передать в управлении Северо-Западного фронта.
Тут же позвонил Верховному, хотя ответ знал наперёд – Сталин никогда не отменял свои решения.
Однажды в беседе с военными историками маршала спросили: мол, как же так, армию у фронта забрали, неужели невозможно было отстоять? На что он ответил: «Как забрали? Очень просто. Сталин мне приказывал не сам, а позвонил Василевский, сказал, что 1–ую ударную армию вывести в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. Я звонил, Соколовский звонил: «Приказано». Я Сталину позвонил: «Выводите без всяких разговоров». Я говорю, что ослабляется ударная группировка. «У вас войск много. Посчитайте, сколько у вас армий». А посчитайте, какой фронт – на всех направлениях идет драка. Идет же контрнаступление, вместо наращивания сил начинается их вывод! Ну, он в таких случаях кладет трубку, и все. У Сталина, безусловно, был особый характер и он умел приказывать безоговорочно».
В эти же дни новый командующий группы армий «Центр» фон Клюге опасно контратаковал силами Жизринской группировки на Сухиничи. Группировка прикрывала Брянск и состояла из моторизованного корпуса, усиленного пехотными дивизиями, только что прибывшими из Франции и Бельгии. Противник ударил во фланг 10-й армии и потеснил её. Ставка приказала срочно перебросить в район Сухничей 16-ю армию Рокоссовского.
На правом крыле и в центре вначале всё шло хоть и напряжённо, но так, как задумано. 33-я армия генерала Ефремова освободила Верею. 5-я армия ворвалась в Можайск. 43-я армия взяла Медынь. 49-я овладела Кондровом и продвигалась к Юхнову.
В самый разгар боёв разведка доложила: на стыке 43-й и 33-й армий в результате поспешного отступления противника образовалась брешь шириной около 40 километров. В неё и погнал Жуков группировку, спешно сформированную из самых боеспособных дивизий 33-й армии. В спешке наделали много ошибок. «Расчёт с просчётом на войне по соседним тропинкам ходят…» Три дивизии во главе с командармом Ефремовым ушли в разрыв между немецкими группировками с задачей захватить важнейший коммуникационный узел группы армий «Центр» Вязьму.
Одновременно к Вязьме таким же узким прорывом с севера шёл 11-й кавкорпус Калининского фронта. В полосе действия 50-й армии через Варшавское шоссе в том же направлении и с той же задачей – на Вязьму! – прорвался 1-й гвардейский кавкорпус генерала Белова. В районе Знаменки и Желанья были десантированы части 8-й воздушно-десантной бригады. Жуков усиливал группировку всем, чем мог.
В случае успеха группа армий «Центр» оказалась бы расколотой на две изолированных части, потеряла бы управление и устойчивость. Казалось, вот оно, желанное окружение, достигнутое в результате глубокого прорыва с последующим широким охватом целой группировки противника.
Вначале всё шло хорошо. И Ефремов с востока, и Белов с юго-востока продвигались к Вязьме по глубоким снегам, уничтожая по пути мелкие немецкие гарнизоны, и вскоре подошли к Вязьме. С севера давили части Калининского фронта. Конники 11-го кавкорпуса перехватили Минское шоссе. Авангарды Западной группировки 33-й армии оседлали шоссе Вязьма-Юхнов и железнодорожные перегоны.
Но дальнейшие действия войск, прорвавшихся к Вязьме, развития не получили.
Причин было несколько.
Операцию по штурму Вязьмы не имела общего плана и командования. И Западная группировка 33-й армии, и 1-й гвардейский кавкорпус, и конники Калининского фронта, и десантники действовали разрозненно, каждый на своём участке. Повторялась схема действий Западного фронта в предыдущие дни, когда каждая армия наступала на своём участке, когда силы и средства не массировались на отдельных направлениях с целью глубоких прорывов и последующих охватов.
В Вязьме в это время оказались полевые управления и 4-й, и 9-й армий группы армий «Центр». 4-й армией командовал генерал Хейнрици. 9-й – Модель. В вермахте именно эти два генерала считались лучшими оборонительными тактиками Восточного фронта. К тому же на вяземский участок обороны к этому времени вышли из окружения несколько довольно крупных группировок, сумевших вывезти даже тяжёлую артиллерию и бронетехнику. В их числе верейская и мятлевская. Это неожиданное пополнение значительно уплотнило оборону Вязьмы, насытило её огневыми средствами. Прибывали также свежие части из Германии, Франции и даже Африки.
Вначале немцы отбили 11-й кавкорпус Калининского фронта и начали теснить 39-ю армию. Впоследствии 39-я, части 29-й армий и 11-го кавалерийского корпуса будут сдавлены в «котле».
В таком же положении вскоре оказались войска Западного фронта, прорвавшиеся к Вязьме. В начале февраля коридор в районе Износок, по которому осуществлялся подвоз и связь с Восточной группировкой 33-й армии, был перехвачен танками и мотопехотой боевой группы «Тома», действовавшей в этом районе.
Командир диверсионной группы особого назначения майор Жабо в те дни доносил Жукову:

Доношу, что 29.01.1942 получил от Вас лично задачу. Батальон в составе 294 человека 2 февраля 1942 года выступил из штаба 33-й армии к линии фронта на выполнение поставленной задачи. В 2.00 3 февраля 1942 года батальон достиг деревни Пинашино, где было сообщено, что противник (в каком составе – неизвестно) занял деревни Воскресенское и Савино, перерезав коммуникацию 33-й армии к наступающим ее соединениям. Учитывая важность данной дороги, отсутствие войск от деревни Износки до деревни Пинашино, я решил отклониться от поставленной задачи и в 3.00 3 февраля 1942 года вступил в бой с противником, имея целью:
Очистить дорогу от противника и дать возможность движения по ней транспорта 33 А;
Не дать возможности противнику напасть на штаб 33 армии;
Уничтожение противника, т. к. имел сведения, что в данном районе он немногочислен.
Бой длился в течение 17 часов, т. е. до 20.00 3 февраля 1942 года. Общее руководство я принял на себя, т. к. в Пинашино, кроме моего батальона, находился батальон 1134 сп 338 сд, состоящий из 60 человек, и минометного взвода 120-мм минометов. В 12.00 на мой КП прибыл генерал-майор В.А. Ревякин, который возглавил ведение данной операции до конца боя. К исходу дня пришлось по приказу генерал-майора Ревякина отойти из деревни Пинашино в деревню Белый Камень.
Как я впоследствии выяснил в разведотделе 33 армии, против нас действовал 4-й полк СС, усиленный пятью танками и мощной авиацией, т. е. в один полет действовало до 17 самолетов штурмовой и бомбардировочной авиации, действовавшей в течение целого дня. Кроме того, против нас действовали отдельные группы финнов силою 20–30 человек каждая. Результаты боя: противник на рубеже Воскресенское, Савино был остановлен на 17 часов. Подбит один танк».

Владимир Владиславович Жабо – личность легендарная. Ему было в то время 32 года. В РККА с 1929 года. С октября 1941 по февраль 1942 года командовал отрядом особого назначения, который действовал на оккупированной территории. В ноябре 1941 года он со сводным отрядом красноармейцев и партизан совершил налет на штаб 12-го армейского корпуса 4-й полевой армии немцев в Угодском Заводе на родине Жукова. Отряд в тот период напрямую подчинялся Жукову и выполнял лично его приказы. В феврале 1942 года отряд особого назначения развернут в полк. Впоследствии Жабо командовал 4-й воздушно-десантной бригадой, затем 3-й гвардейской мотострелковой дивизией, 49-й механизированной бригадой. Погибнет он 8 августа 1943 года в бою за деревню Дуброво Хотынецкого района Орловской области в ходе Курской битвы.
Из оперативного отдела штаба 20-й танковой дивизии вермахта в штаб 20-го армейского корпуса в те дни ушла телеграмма:

1. За период с 23.1 по 1.2.42 г. 20-я танковая дивизия приняла на себя защиту южного фланга 4 танковой армии, при этом в ожесточенном бою она расширила предмостное укрепление и занимает положение: Истра до линии Мал. Ивановское – Букари-Тулизово, и захватила населенный пункт Буканово.
2.2–3.2.42 г. 20-я танковая дивизия атакой на юг установила связь 4 танковой армии с 4 армией и отрезала части противника, пробившиеся на запад. В ожесточенных боях, с большими потерями, против русской 9-й гвардейской дивизии противник был отброшен с позиции Малое Ивановское, Пинашино и Савино.
За период с 4.2 по 26.2 20-я танковая дивизия в районе по обе стороны и севернее Пинашино отбила большое количество атак противника, проводимых превосходящими силами соединений русских 33-й и 43-й армий, и одновременно расширила плацдарм к 4-й армии в тяжелых местных боях до реки Угра по обе стороны Прудки. Несмотря на ожесточенные атаки при поддержке танков, русским не удалось восстановить потерянную связь со своими отрезанными дивизиями.
После того как 20-я танковая дивизия 26.2.42 г. на своем западном участке заняла исходные позиции для атаки на запад, она повернула на восток для ликвидации русского прорыва в районе Гречищенки. Здесь также в упорных боях ей удалось отбить численно превосходящие атаки противника и помешать ему вновь объединиться с прорвавшимися дивизиями.
За этот период времени было получено пополнение лишь 1151 человек, из них 8 офицеров. Противник за этот же период времени понес значительно большие потери.

Таким образом, операция по отсечению Западной группировки 33-й армии и расширению фронта блокады немцам тоже обошлась дорого. Но наши потери были все же несоизмеримо большими.
Немцы начали сжимать кольцо окружения.
Начальник штаба 33-й армии (Восточная группировка) генерал Кондратьев, к сожалению, со своими обязанностями не справлялся, к тому же, постоянно пил и в пьяном состоянии зачастую отдавал нелепые приказы, которые солдаты оплачивали своей кровью.
Снова, как и под Спас-Деменском в 1941 году во время немецкого прорыва, не смог управлять ситуацией комбриг Онуприенко, в то время заместитель командующего 33-й армией. Ефремов их оставил в Износках. Контратьева – чтобы командовал Восточной группировкой армии. Онуприенко – чтобы обеспечивал коридор.
Летом 1942 года, когда шло разбирательство по поводу причин гибели Западной группировки 33-й армии, комбриг Онуприенко в личном письме генералу Жукову признавался:

По прибытии в штаб 33 армии бывший член Военного совета М.Д. Шляхтин мне передал: «Командарм приказал Вам лично заняться ликвидацией северной группировки противника». Эта задача мною была выполнена силами 222-й и 110-й стрелковых дивизий. Считаю своей ошибкой, что по прибытии в штаб я лично не проверил, как надежно прикрыт стык и коммуникации со стороны 43-й армии, а поверил докладу и сводкам, что 43-я армия в двух местах перерезала дорогу Гжатск – Юхнов.
Правда, к этому времени основную опасность составляла северная группировка противника, т. к. там он был на удалении 3-х и даже 2,5 км от коммуникации. В дальнейшем, когда противник захватил Захарово и Пинашино, необходимы были мои самые решительные и немедленные меры по его ликвидации.
Перед Вами и страной я в большом долгу за 33-ю армию; я этого никогда не забываю…

В марте 1942 года положение окружённых стало невыносимым. Поели почти всех лошадей, варили ремни и гужи. Раненым и больным заваривали сосновую хвою. Катастрофически не хватало боеприпасов, медикаментов, перевязочных материалов. Когда закончилось горючее, были приведены в негодность и брошены все грузовики. Танки вкопаны в землю. «Котёл» постоянно сжимался, и вскоре танки пришлось тоже бросить. Вдобавок ко всему в деревнях, где удерживала круговую оборону Западная группировка армии Ефремова, начался тиф.
Тем временем Жуков, всё ещё не теряя надежды выполнить приказ Ставки и взять Вязьму, буквально толкал в спину своих командармов вперёд. Потом, когда стало очевидным, что немцы укрепились основательно, задачу Болдину, Захаркину и Голубеву сузил до прорыва к окружённой Западной группировке 33-й армии и выводу её на восток. Но время было уже упущено.
Маршал впоследствии говорил, что, мол, напрасно Ефремов настоял перед Ставкой на выходе к Юхнову, по кратчайшему пути, что надо было выходить на юго-запад, к Кирову, на позиции 10-й армии, что соответствующую директиву он направил Ефремову, но тот через голову штаба Западного фронта напрямую обратился к Сталину… Ефремов, чувствуя, что Жуков не владеет реальной обстановкой, сложившейся в окружённой группировке, и, возможно, не верит его докладам, действительно обратился напрямую в Ставку с просьбой разрешить выход. Но вот директиву Жукова на выход через Киров исследователям истории гибели 33-й армии обнаружить в архивах не удалось.
Бывший шифровальщик штаба Западной группировки 33-й армии лейтенант И.В. Якимов, переживший немецкий плен, вспоминал, как однажды после очередного нервного разговора с Жуковым генерал Ефремов в сердцах обронил: «Тебя бы сюда хотя бы на недельку…»
По свидетельству Александра Бучина, Жуков в те дни ходил мрачнее тучи, его всё раздражало, и иногда он срывался на тех, кто оказывался рядом. Такое с ним случалось редко. Гибель генерала Ефремова и Западной группировки 33-й армии так и останется для Жукова незаживающей раной. Хотя он всячески пытался гримировать её…
В какой-то момент в штабе фронта почувствовали, что соседи 33-й попросту не хотят лезть под Вязьму, имитируют атаки и тут же откатываются на исходные.
К концу марта положение в котле стало катастрофическим. Участились случаи самоубийств и перехода на сторону противника. Жуков начал предпринимать более энергичные меры для оказания помощи окруженным. В ночь на 2 апреля фронтовая авиация доставила на полевой аэродром 33-й армии довольно много грузов. Назад «Дугласы» вывозили тяжелораненых. В те же дни Жуков телеграфировал генералу Голубеву:

Приказ тов. Сталина об очистке тылов Ефремова к 27.03.1942 года Вами не выполнен в срок, установленный к 30.03.1942 года. Сегодня 02.04, а у Вас абсолютно нет никаких успехов. Видимо, вместо энергичного и добросовестного выполнения приказа в армии крепко укоренилась система лживых заверений и невыполнений поставленных задач. Военный совет армии и командиры всех степеней в армии обязаны точно и беспрекословно выполнять поставленные задачи в назначенные сроки. Если это у Вас не делается, то это только свидетельствует об отсутствии элементарных основ дисциплины и полной потере чувства ответственности. Более какой-либо другой армии, фронт Вам оказывает помощь пополнением и боеприпасами, но Вы вместо разумного и бережного отношения к людям, боеприпасам подходите к этому исключительно легкомысленно и расточительно: для 5 гв. сд было дано 3500 человек пополнения. Вы умудрились за шесть дней боя потерять 2370 человек, не добившись никакого результата.
За невыполнение поставленной приказом тов. Сталина задачи объявляю Вам выговор и предупреждаю, что, если в течение ближайших трех дней задача не будет выполнена, я поставлю перед тов. Сталиным вопрос от отстранении Вас от командования армией.

3 апреля 1942 года: в этот день в окруженную группировку немцы сбросили ультиматум о капитуляции. Командарм немедленно шифром переслал его в штаб Западного фронта.
«1. Германское командование сбросило к нам письмо на мое имя с предложением о капитуляции войск со сроком переговоров 3.04.42 г.
Прошу покрепче продолбить район с врагом: Лосьмино, Кр. Татарка, Стар. Греково, Кошелево, Ломовка, Ежевицы, Бесово, Мелихово».
В архиве сохранился этот документ с резолюцией Жукова:
«Тов. Худяков, 3.04.42 года.
3.04.42 года всю авиацию бросить на указанные пункты.
3.04.42 года на Болдина не работать».

49-я армия генерала Захаркина тем временем наступала вдоль Вяземского шоссе на Климов Завод и Слободку – расчищался коридор к группировке генерала Ефремова. Жукова раздражала медлительность Захаркина.

Из переговоров Жукова и Захаркина по прямому проводу:
7 марта 1941 года.
Ж у к о в: Здравствуйте, доложите, как Вы выполняете приказ Военного совета?
З а х а р к и н: Здравствуйте. Докладываю. В течение вчерашней ночи и дня сегодня на всем фронте армии велся напряженный бой. Противник, упорно обороняясь на реках Угра и Ресса, на отдельных участках переходил в контратаки. Особенно упорно обороняется противником и применяются контратаки на реке Ресса; на Вяземском большаке в течение дня против 133 и 238-й дивизий предпринимал четыре контратаки. К данному времени части армии занимают следующее положение.
Ж у к о в: Где у Вас танки? Почему медленно продвигаетесь с армией, не выполняете приказ, кто за это наказан?
З а х а р к и н: Танки еще не прибыли.
Ж у к о в: Где шесть танков, которые я Вам послал? А у Вас что, нет огня? Вам дано включительно до тяжелой артиллерии.
З а х а р к и н: Артиллерия применяется очень широко, включительно до тяжелой, и противнику наносятся большие потери, но все же у противника силы огневые большие, что задерживает и замедляет наше наступление. Кроме того, дивизии имеют весьма малочисленный состав. Вчера прибыло пополнение, которое сегодня вводится уже в строй.
Ж у к о в: Напрасно Вы думаете, что успехи достигаются человеческим мясом, успехи достигаются искусством ведения боя, воюют умением, а не жизнями людей. Вы даете противнику все время возможности останавливаться и готовиться к бою, а затем, когда противник организуется, Вы начинаете наступать, а отсюда все качества Ваших действий. Приказ Военного совета о немедленном выдвижении за реку Угра и занятии в течение 7 марта Климова Завода Вы не выполнили. Я вынужден Вас строжайше предупредить о том, что мы не можем терпеть таких дел, которые творятся, тем более не выполняются приказы. У меня создается впечатление, что до Вас не дошло мое требование, если Вы не уяснили до сих пор того, что нужно разбить противника во что бы то ни стало; неплохо было бы в этом случае Вам лично доложить Военному совету. К сожалению, мы не можем оторваться, может быть, Вы сможете приехать поговорить подробно или обойдемся без разговоров, как Ваше мнение?
З а х а р к и н: Я просил бы сроку еще два дня. Я полагаю и надеюсь, что удар двумя правофланговыми дивизиями даст мне возможность разбить сопротивлявшуюся группу противника в районе Марьино. Кроме того, и на правом фланге есть надежда овладеть Русиново и Павлово, что позволит мне выйти на Вяземский большак. Докладываю, что дивизии ведут весьма напряженный бой и действуют весьма энергично, но противник еще крепко держится, главным образом, применяя большое минирование и огонь минометных батарей, и на этом рубеже дивизиям приходится наступать целиной, по глубокому снегу, лесистой местности и тащить на руках артиллерию. Большие потери несем от минированных полей. На дорогах и вне дорог разбросаны сотни мин. Так, например, от Пречистого до Емельяновки, то есть на расстоянии двух километров, на этой дороге изъято 360 мин. Вот это замедляет темп нашего наступления. Хотелось бы тоже прибыть к Вам и доложить лично, но сейчас прошу отсрочки, чтобы провести намеченные мной мероприятия на левом фланге, а также на правофланговой группе. Вопросов у меня много, чтобы доложить Вам и получить Ваши указания.
Ж у к о в: Нажимайте быстрее вперед, завтра во что бы то ни стало выйти на дорогу Юхнов – Вязьма.

А вот запись переговоров Жукова с командармом:

13 марта 1942 года.
«У аппарата Ж у к о в: Здравствуйте! Что же вы свои слова плохо держите. Обещали за два дня ликвидировать противника, а прошло четыре дня, вы ничего не делаете. Чем все-таки это объясняется?
З а х а р к и н: Здравствуйте! Докладываю: основное – уже не удастся применить танки, которые я имею к данному времени 9 штук. Чрезвычайно трудно устроить переправу для танков незаметно для противника. На 11-12.3 все как будто было подготовлено, однако противник обнаружил строительство переправы и в течение ночи начал обстрел, задерживая работу саперов. А сегодня днем артиллерией противника переправа была разрушена. Если бы, несомненно, быстрее и успешнее, я имею в виду на этом направлении, так как все остальные дивизии и, в частности, 133, 217, 154-я только могут оказать содействие ввиду их малочисленного состава. Считаю необходимым продолжать наступление на участке Бельдягино, перехватить Вяземское шоссе и с получением пополнения, пополнив 5-ю гвардейскую дивизию, продолжать развивать наступление с целью ликвидации противника в районе Крутое, Рыляки, Марьино. Все.
Ж у к о в: Я вас понял так, что вы настолько малочисленны, что можете развивать наступление только пополнившись, а сейчас до переправы танков и укомплектования частей вы на наступление не способны и успеха не ожидаете. Так ли я вас понял?
З а х а р к и н: Сейчас я имею более полнокровной 238-ю дивизию (до 700 штыков) и 34-ю бригаду (до 200 штыков), которыми я сумею овладеть...
Ж у к о в: Как вы считаете штыки: по моему приказу или как вам нравится?
З а х а р к и н: Отдельно от боевого состава».

Бедный Захаркин, стараясь предупредить гнев командующего войсками фронта, начал доклад с основного – с танков. Но Жуков на этот раз, плюнув на танки, вцепился в штыки. Причина, конечно, была в медленном продвижении 49-й армии к Климову Заводу. Не могли уже измотанные дивизии и бригады, от которых остались одни только названия да по нескольку взводов бойцов, успешно атаковать вперед. А Жуков, видимо, все-таки надеялся проломиться своими армиями к Вязьме. В дело уже ввязались по уши, отступать и выводить части из боя было уже слишком поздно.

«Ж у к о в: Не понимаю, по моему приказу в штыки входят все красноармейцы, вооруженные винтовкой, автоматчики, пулеметчики, разведчики, а вы как считаете?
З а х а р к и н: Как указывалось в вашем приказе. Штыками я считаю пехотинцев, разведчиков, кроме минометчиков, пулеметчиков, артиллеристов, вооруженных винтовками. Автоматчики тоже штыки.
Ж у к о в: Считаете, что у вас в 5-й дивизии автоматчиков, пехотинцев, разведчиков, ручных пулеметчиков – всего 80 человек? Так ли?
З а х а р к и н: В 5-й гвардейской дивизии такое количество осталось.
Ж у к о в: По вашему донесению на 10 марта в 5-й гвардейской дивизии было 7998 человек, с 10 марта 5-я дивизия почти боев не вела, спрашивается, куда она растеряла 8000 людей?
З а х а р к и н: Эта цифра общая, включая сюда артиллеристов, связистов и другие спецчасти, включая обозы. На 10 марта дивизия имела не более 450 штыков.
Ж у к о в: Это все ясно. Я знаю, сколько кого положено по штату, и при 8000 должно быть минимум полторы тысячи штыков, по-видимому, не совсем хорошо знаете штаты, а потом гадаете. Где люди, доложите? По вашему донесению штыков было в дивизии не 450, а 1330 штыков, доложите, где люди?
З а х а р к и н: Докладываю, что штыков в стрелковых полках осталось в дивизии не более 80, не считая штыков танковых, пулеметчиков, артиллеристов, минометчиков и ручных пулеметчиков. Все.
Ж у к о в: Вы запутались, слушая на веру несерьезных людей. Танки вы могли за это время переправить два раза. Наличие артиллерийского огня не есть основание для военного человека. Танки переправить немедленно, несмотря на наличие артиллерийского огня; в момент переправы артиллерию противника бомбить самолетами и взять под огонь своей артиллерии. Учет дивизии по штыкам, только по штыкам, неправилен. За время войны штыковых ран почти не видим, а вы все надеетесь на штык. Мы же воюем не с кремневым оружием. Сейчас решающую роль играет артиллерия, минометы, пулеметы, танки, авиация. Поэтому как-то странно звучит скорбь о штыке. 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которую вы считаете как потерявшую боеспособность, отвести в мой резерв в район Едрыши, Семеновское, где она будет приводиться в порядок и укомплектовываться. Какая у вас еще имеется дивизия на левом фланге слабая, по вашему мнению?
З а х а р к и н: Докладываю: 5-я гвардейская дивизия не потеряла боеспособности, а ее нужно пополнить хотя бы двумя маршевыми ротами пехоты, и она будет действовать по-прежнему хорошо. Менее боеспособная – это 340-я дивизия, которая действительно нуждается в укомплектовании, которую и разрешите отправить в ваш резерв. Все.
Ж у к о в: Хорошо. Возьмем и 340-й сд. Распоряжение о ней последует особо. Подумаем, кому передать ее участок обороны, а за 80 штыков, которые вы оставили в 5-й дивизии, командира дивизии и вас надо судить, потому что истребляете кадры. 194-й дивизией, 238-й дивизией, 34-й бригадой, танковым батальоном в течение завтрашнего дня овладеть районом Грачевка, Латыши, Русиново. Если успеха не будет, всю эту группу придется поднимать выше, примерно в район Шеломцы, где ее организовать в более мощную группу для удара. Вы докладывали вначале, что вы сломили оборону восточнее Грачевка, но это пока, видимо, только для красного словца, так как после взлома обороны обычно следует развитие успеха, а у вас его нет. У меня все. Какие у вас будут вопросы ко мне?»

Существует некий исторический спор о том, что, мол, Жуков недолюбливал Ефремова и при случае погубил того в окружении. Порой проповедники этой веры, которая как все новые веры постепенно становится ересью, иногда смягчают до упрёка: Жуков недостаточно сделал для того, чтобы выручить Западную группировку 33-й армии и спасти её командующего. Вышеприведённые документы и факты свидетельствуют об обратном.
Другое дело, что Жуков в ходе боёв зимы-весны 1942 года почувствовал, что исполнительская дисциплина в штабах, особенно армейских, упала. Летний приказ 1941 года за временем потерял остроту, актуальность его потускнела, и воздействовать им на подчинённых было уже трудно. По всей вероятности, об этом он докладывал в те дни Верховному, пытаясь объяснить отсутствие успехов в том числе и общим падением исполнительской дисциплины штабов.
В окружённой группировке 33-й армии в это время ждали разрешения на выход.
Немцы считали, что Ефремов с остатками своих войск у них в кулаке.
Существует версия: командование Группы армий «Центр» под влиянием сторонников «нового порядка» из числа русских, в том числе и вернувшихся на родину эмигрантов, решило пополнять свои поредевшие дивизии и полки за счёт «наших иванов» – русских, украинцев, белорусов, эстонцев, латышей и прочих, кто соглашался служить германской армии в её походе против большевиков; для этого нужен был генерал, желательно, выходец из низов, из той же социальной среды, к которой принадлежала основная масса солдат. Идеальный же вариант – генерал вместе с полевым управлением. Исследователи утверждают, что абвер засылал своих агентов к генералу Белову и что с ним якобы даже велись переговоры, но Белов ответил резким отказом и приказал своей контрразведке тщательно зачистить расположение на предмет выявления шпионов. Возможно, подобные предложения получал и генерал Ефремов. Не случайно последние часы жизни и сама смерть командарма 33 до сих пор покрыты тайной.
Летом 42-го на сторону немцев перейдёт генерал Власов. Без полевого управления. Он так и не сможет создать армии.
Итак, окружённая группировка 33-й армии доживала свои последние дни. Однажды в расположение одной из её частей немецкий истребитель, спикировав без открытия огня, а явно для привлечения внимания, сбросил вымпел с запиской. Это был ультиматум.

«Главнокомандующему 33 армией генерал-лейтенанту Ефремову и командирам 113, 160 и 338 стрелковых дивизий.
Германский солдат и германское руководство питают уважение к мужеству окруженной 33-й Красной Армии и подчиненным ей 113, 160 и 338 стрелковым дивизиям.
Эта армия храбро сражается. Она была окружена с начала февраля благодаря тому, что Советское правительство не сумело оценить значение германской военной мощи. Все попытки вашей армии прорвать образовавшееся вокруг нее кольцо оказались безрезультатными. Они только вызвали огромные жертвы. Также и в будущем этим трем храбрым дивизиям не удастся прорвать германские линии. Эта армия ждет своего избавления от 43-й армии и остатков 33-й армии, которые, придя с востока, должны прорвать немецкие линии у реки Угры и Вори.
Попытки к этому уже потерпели неудачу и принесли много лишних жертв.
Так и в будущем они потерпят неудачу. Три дивизии и один полк 9-й гвардейской дивизии окружены с начала февраля.
Скудное питание для себя эти дивизии могли брать только из деревни.
Германскому командованию известно, что в рядах вашей армии свирепствует голодный тиф, число заболевших тифом уже велико и оно увеличивается с каждым днем. Кроме того, и раненые имеют за собой плохой уход. Этим самым боевая сила армии с каждым днем слабеет.
329 стрелковая дивизия, ранее принадлежавшая к 33 армии, была окружена южнее Вязьмы и затем уничтожена.
Командир ее, полковник Андрусенко, отклонил почетную капитуляцию. В благодарность за это руководство Красной Армии отдало его под суд Военного трибунала.
Наверное, этот храбрый солдат, который до последней возможности боролся за безнадежное дело, уже расстрелян.
Командиры Красной 33-й армии, это также будет и Вашей участью, потому что полное уничтожение истощенных и больных дивизий есть только вопрос времени.
Германский солдат считает недостойным солдата делом бороться с безоружным противником.
Генерал Ефремов!
Командиры!
Подумайте о своей судьбе. Опасная заразная болезнь свирепствует в армии. Голод опустошает ряды солдат изнутри. Эта ваша армия идет навстречу своему уничтожению. Ничто, никакие ваши усилия не смогут предотвратить вас от неизбежной гибели.
В благодарность за вашу храбрость вам будет устроен Военный трибунал. Германское Верховное командование армии, которая держит вас в окружении, предлагает вам сдаться.
Жизнь всех командиров и красноармейцев будет гарантирована.
Германский солдат не убивает пленных. Это ложь.
Раненые и больные получат немедленную помощь.
До 18-ти часов 3-го апреля 1942 года мы будем ждать ваших посредников для переговоров.
Они должны идти по дороге от Горбы к Красной Татарке или к Лосьмино. Идти только днем, махая белым флагом».

Почти за месяц до этого Ефремов, видя бесперспективность усилий 43-й армии по деблокаде его группировки, обратился в Москву к начальнику Главного политуправления Л.З. Мехлису. Вскоре получил от члена Военного совета Западного фронта Хохлова шифрограмму следующего содержания:

«Вы жалуетесь в Москву на Голубева, на то, что он якобы плохо дерется и до сих пор не открыл Вам коммуникации, просите Мехлиса воздействовать на Голубева. Первое: оценку Голубеву и 43-й армии может дать только Военный совет фронта, главком и Ставка, а не сосед. Второе: 43-я армия действовала и действует лучше 33-й армии, что касается Голубева, мы также его ценим очень высоко. Следствие показывает: не Голубев виноват в том, что противник вышел на тылы 33-й армии, а Военный совет и штаб 33-й армии, оставивший только 90 человек без артиллерии и минометов на прикрытие своих тыловых путей, которые при появлении противника разбежались…
К сожалению, Вяземская группа 33-й армии до сих пор ни на один шаг не сдвинулась и это осложняет обстановку для Голубева на правом фланге.
Голубеву направлена категорическая задача в ближайшие 1–2 дня с Вами соединиться. Это, видимо, 43-й будет сделано, если только Вы не будете врагу сдавать своих тыловых путей. Боеприпасов по мере возможности Вам будем подбрасывать. Пошлите своих людей к Жабо и согласуйте с ним свои действия».
Ефремов ответил в штаб Западного фронта примерно в том же духе:
«Ни на кого я не жалуюсь, а по-большевистски сказал, что есть, и не кому-нибудь, а тов. Мехлису, что очень хочу скорейшей очистки коммуникаций 33-й армии.
Находясь под Вязьмой по Вашему приказу, я тыл никак не мог прикрыть, что Вы прекрасно понимаете – состав дивизий Вам был до выхода под Вязьму известен, как и растяжка коммуникаций 33-й армии.
Поймите, мы каждые сутки ведем бой вот уже полтора месяца почти без боеприпасов и уничтожили несколько тысяч немцев. Сами имеем три тысячи раненых. Воюем.
Не могу понять одного, как можно месяцами стоять перед какой-либо деревней, и терпеть не могу, когда свою вину сваливают на других. Эта система приносит огромнейший вред…
В последний раз Вам, как Военному совету, докладываю: положение дивизий армии тяжелое, я сделал и делаю все, чтобы врага бить и не допустить разгрома нас врагом.
Спешите дать боеприпасы, нет у нас боеприпасов».
В ответ на это Жуков отреагировал немедленно: «Вам не дано право вступать в полемику с Военным советом фронта и наводить критику на командарма-43». Ответ выдает крайнюю степень раздражения. В нем ни слова по существу. Ни о боеприпасах, ни о помощи раненым. Такую шифрограмму в окруженную группировку целесообразнее бы не посылать вовсе.
Наступала весна. Вскрывались реки. Это тоже сильно затруднит запоздалый выход окружённой группировки. Стали непригодными для посадки полевые аэродромы. Какое-то время транспорты ещё могли садиться и взлетать в ночное время, когда морозы подтягивали почву. Но потом и это стало невозможным. Когда прилетел последний борт, лётчик передал генералу Ефремову записку от Жукова. Некоторые исследователи говорят, что записка была от Сталина. В ней был приказ Ефремову вылететь последним бортом на Большую землю. Приказ этот генерал не выполнил. Сказал: «С солдатами сюда пришёл, с солдатами и уйду».
Возможно, лётчик передал эти слова Жукову, и они взвинтили комфронта ещё сильнее. Но это уже домыслы.
В начале апреля Ефремов повёл свою группировку на прорыв. Немцы встретили колонны 33-й армии огнём и танковыми ударами. Колонны сразу же распались. Ефремов утратил связь с командирами дивизий и полков. Начался хаос. Из 11 500 человек на позиции 49-й, 43-й и Восточной группировки 33-й армии вышло всего 889 человек. Некоторые группы и одиночки ушли в леса и воевали потом в составе партизанских отрядов. Некоторые растворились в деревнях – «в зятьях». Большинство погибли и попали в плен. Когда генерал Ефремов, к тому времени уже дважды раненый и потерявший способность передвигаться, понял, что может попасть в плен, застрелился.
Просчёт штаба Западного фронта, возможно, был в том, что к Вязьме, а затем и к блуждающему «котлу» Западной группировки генерала Ефремова армиям Болдина, Захаркина и Голубева ставились индивидуальные, автономные задачи, что не было сформировано единой ударной группы под единым управлением, которая могла бы более мощно и эффективно действовать на одном направлении, пробить коридор к 33-й армии и вывести её личный состав и обозы с тысячами раненых.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Развивая наступление из района Наро-Фоминска в общем направлении на Вязьму, 33-я армия в последний день января быстро вышла в район Шанского Завода и Доманова, где оказалась широкая, ничем не заполненная брешь в обороне противника. Отсутствие сплошного фронта дало нам основание считать, что у немцев нет на этом направлении достаточных сил, чтобы надежно оборонять город. Поэтому и было принято решение: пока противник не подтянул сюда резервы, захватить с ходу Вязьму, с падением которой вся вяземская группировка противника окажется в исключительно тяжелом положении.
Генерал-лейтенант М. Г. Ефремов решил сам встать во главе ударной группы армии и начал стремительно продвигаться на Вязьму.
3-4 февраля, когда главные силы этой группировки в составе трех дивизий вышли на подступы к Вязьме, противник, ударив под основание прорыва, отсек группу и восстановил свою оборону по реке Угре. Второй эшелон армии в это время задержался в районе Шанского Завода, а левый ее сосед – 43-я армия – в районе Медыни. Задачу, полученную от командования фронта об оказании помощи группе генерала М. Г. Ефремова, 43-я армия своевременно выполнить не смогла.
Введенный в сражение на вяземском направлении кавалерийский корпус П. А. Белова, выйдя в район Вязьмы и соединившись там с войсками М. Г. Ефремова, сам лишился тыловых путей.
К тому времени немецкое командование перебросило из Франции и с других фронтов в район Вязьмы крупные резервы и сумело стабилизировать там свою оборону, прорвать которую мы так и не смогли.
В результате пришлось всю эту группировку наших войск оставить в тылу противника в лесном районе к юго-западу от Вязьмы, где базировались многочисленные отряды партизан.
Находясь в тылу противника, корпус П. А. Белова, группа М. Г. Ефремова и воздушно-десантные части вместе с партизанами в течение двух месяцев наносили врагу чувствительные удары, истребляя его живую силу и технику.
10 февраля 8-я воздушно-десантная бригада и отряды партизан заняли район Моршаново–Дягилеве, где разгромили штаб 5-й немецкой танковой дивизии, захватив при этом многочисленные трофеи. В тот же день мы поставили об этом в известность генералов П. А. Белова и М. Г. Ефремова. Им было приказано увязать свои действия с командиром этой бригады, штаб которой находился в Дягилеве.
Командование фронта, установив с П. А. Беловым и М. Г. Ефремовым радиосвязь, в пределах возможного наладило снабжение их войск по воздуху боеприпасами, медикаментами и продовольствием. Воздушным путем было вывезено большое количество раненых. В группу неоднократно вылетал начальник, оперативного отдела штаба фронта генерал-майор В. С. Голушкевич, а также офицеры связи.
В начале апреля обстановка в районе Вязьмы серьезно осложнилась. Противник, сосредоточив крупные силы, начал теснить группу, стремясь к весне ликвидировать эту опасную для него «занозу». Наступившая в конце апреля оттепель до крайности сократила возможность маневра и связь группы с партизанскими районами, откуда она также получала продовольствие и фураж.
По просьбе генералов П. А. Белова и М. Г. Ефремова командование фронта разрешило им выводить войска на соединение с нашими главными силами. При этом было строго указано выходить из района Вязьмы через партизанские районы, лесами, в общем направлении на Киров, где 10-й армией будет подготовлен прорыв обороны противника, так как там она была слабее.
Кавалерийский корпус генерала П.А. Белова и воздушно-десантные части в точности выполнили приказ и, совершив большой подковообразный путь, вышли на участок 10-й армии 18 июля 1942 года. Умело обходя крупные группировки противника и уничтожая на своем пути мелкие, большинство частей вышло через прорыв, образованный 10-й армией, в расположение фронта. За время действия в тылу врага была утрачена значительная часть тяжелых орудий и боевой техники. Большинство частей все же вышло к своим войскам. Какой радостной была встреча для тех, кто вырвался из тыла врага, и тех, кто с фронта обеспечивал их выход! Бойцы и командиры не стыдились своих слез: это были слезы радости и самой крепкой в жизни солдатской дружбы.
Однако выйти удалось, к сожалению, не всем. Генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, считая, что путь на Киров слишком длинен для его утомленной группы, обратился по радио непосредственно в Генштаб с просьбой разрешить ему прорваться по кратчайшему пути – через реку Угру.
Мне тут же позвонил И. В. Сталин и спросил, согласен ли я с предложением Ефремова. Я ответил категорическим отказом. Но Верховный сказал, что Ефремов опытный командарм и что надо согласиться с ним. И. В. Сталин приказал организовать встречный удар силами фронта. Такой удар был подготовлен и осуществлен 43-й армией, однако действий со стороны группы генерала М. Г. Ефремова не последовало.
Как выяснилось позже, немцы обнаружили отряд при движении к реке Угре и разбили его. Командарм М. Г. Ефремов, дравшийся как настоящий герой, был тяжело ранен и, не желая попасть в руки врага, застрелился. Так закончилась жизнь талантливого и храбрейшего военачальника, вместе с которым погибла и значительная часть героических воинов его группы.
Генерал-лейтенант М. Г. Ефремов вступил в командование 33-й армией 25 октября 1941 года, когда немцы рвались к Москве. В битве за Москву войска армии под его командованием дрались мужественно и не пропустили через свои оборонительные рубежи противника. За боевую доблесть в битве под Москвой генерал М. Г. Ефремов был награжден орденом Красного Знамени.
Вместе с М. Г. Ефремовым погиб командующий артиллерией армии генерал-майор П. Н. Афросимов, способнейший артиллерист, большой души человек, и ряд других командиров и политработников, отличившихся в боях за Москву.
Критически оценивая сейчас эти события 1942 года, считаю, что нами в то время была допущена ошибка в оценке обстановки в районе Вязьмы. Мы переоценили возможности своих войск и недооценили противника. «Орешек» там оказался более крепким, чем мы предполагали».
В этом отрывке воспоминаний маршала много неточностей. К примеру, недавно опубликован приказ Жукова, о том, чтобы Ефремов сам возглавил Западную группировку, атакующую на Вязьму. Этот приказ последовал вслед за донесением командарма 33 о том, что он занимается обеспечением коридора, чтобы обезопасить тылы группировки, втянувшейся глубоко на запад по узкому разрыву.
М.П. Сафир, в то время полковник, командующий бронетанковыми войсками 33-й армии, писал, что отношение Жукова к Ефремову «было негативным», что воспоминания Жукова, «касающиеся М.Г. Ефремова и прорыва 33-й армии к Вязьме, носят предвзятый и необъективный характер, порой просто искажают действительность».
После войны маршала частенько беспокоили вопросами о трагедии 33-й армии.
Журнал «Коммунист» (№ 14) в 1988 году опубликовал ранее состоявшуюся беседу членов редколлегии «Военно-исторического журнала» и военных историков, авторов этого журнала, с маршалом. Кто-то спросил: «Расскажите о затухающих операциях Ефремова и Белова». И вот что ответил Жуков: «Там, собственно говоря, и операции никакой не было. Прорвались, Ефремова отсекли, Белова отсекли. Они остались в тылу... у Белова и Ефремова не было как такового затухания, потому что не было операции. Она началась против Вязьмы и прекратилась, Белов сам по себе вышел без тяжелых средств артиллерийских, без танков; Ефремов – у него немного больше было – тоже потерял много боеприпасов. Они перешли, собственно говоря, на положение партизанских отрядов. Так что о затухании операции здесь не может быть и речи, они престо не имели возможности вести таковую.
Полоса действий войск фронта зимой 1942 года простиралась на 600 км и, конечно, очень трудно было уследить за вопросами тактического порядка… Ефремов с частью сил армии прошел в свободную «дырку». Сзади у него остались главные силы армии. Я не мог уследить, что он для обеспечения флангов на Угре оставил, а он, к вашему сведению, оставил отряд в составе 90 человек – без танков, без пушек, с легкими средствами. Разделяю ли я ответственность за Ефремова? Ну, конечно, я за все войска отвечаю, но не за такие действия, которые я не организую. Вопрос обеспечения – это вопрос не командующего фронтом и я не считал нужным смотреть, что справа и слева. Что должен был сделать Ефремов? Он должен был за счет главных сил армии, которые задержались у Шанского завода, пару дивизий посадить, как распорки, для того, чтобы у него тыл был бы обеспечен. Он этого не сделал. Ну, шапка была набекрень у всех тогда – и я недооценил состояние вяземской группировки противника. Я, по-моему, там пишу о наших ошибках, что орешек оказался более твердым. Ну, а большую взять на себя ответственность для того, чтобы показать здесь себя самокритичным, я думаю надобности нет…»

Не в характере нашего героя было посыпать голову пеплом…


 

XII. 1942-й
«Почему вы не учитесь и не учите командиров искусству тактики у врага?..»

Это был тяжёлый год. Пожалуй, не легче предыдущего. И не менее трагичный.
В начале весны 1942 года на стол Верховного лёг очередной доклад Главного разведывательного управления: «Центр тяжести весеннего наступления будет перенесён на южный сектор фронта с вспомогательным ударом на севере при одновременной демонстрации на центральном фронте против Москвы…
Для весеннего наступления Германия вместе с союзниками выставит до 65 новых дивизий…
Наиболее вероятный срок наступления – середина апреля или начало мая».
Видимо, именно после этого доклада Верховный дал согласие генералу Ефремову на вывод Западной группировки 33-й армии из-под Вязьмы на Юхнов.
Западный фронт продолжал активные действия. Но ничего существенного армии добиться не смогли. Лишь в начале марта 49-я выбила противника из Юхнова. Но юхновская группировка отошла западнее, за реки Рессу и Угру и закрепилась там. В полосе 50-й армии противник оседлывал Варшавское шоссе. При этом занял ряд артиллерийских высот в районе Зайцевой горы и держал под своим контролем обширный район вокруг.
Жуков приказал генералу Болдину взять эти высоты – «внезапным ударом прорвать оборону противника на фронте Фомино 1-е, Каменка, овладеть Варшавским шоссе на участке Фомино 2-е, Кузёмки и, прочно обеспечивая фланги ударной группы, не позднее 27.3 ударом через Милятино соединиться с группой Белова, нанести главными силами удар в северо-восточном направлении вдоль Варшавского шоссе в тыл юхновской группировке противника. После её разгрома иметь в виду развивать стремительное наступление на фронт Дорогобуж, Ельня. Наступление армии с 24.3 будет поддержано ударной авиагруппой № 4. Для развития операции армия по ходу действий будет усилена четырьмя-пятью стрелковыми дивизиями и двумя танкбригадами из резерва Ставки».
Наступление провалилось.
Из переговоров Жукова и Болдина по прямому проводу 15 апреля 1942 года, когда судьба генерала Ефремова и его группировки была ещё неясна, а ударная группировка 50-й армии, взяв ключевую высоту, снова уступила её:

Ж у к о в: Сколько противника наступало на высоту 269,8 и сколько обороняло её? Где были ваши танки в это время, что делали артиллерия и миномёты?
Б о л д и н: На высоте 269,8 вёл бой полк 298-й стрелковой дивизии. Противник, по докладу товарища Захарова, из Фомино 2-е на высоту 269,8 наступал силой до 2-х батальонов пехоты и 7-8 танков. Наши танки в это время находились на северной окраине Фомино 1-е. Наши артиллерия и миномёты вели огонь мало, ввиду ограниченного количества боеприпасов.
Ж у к о в: Где же были 298-я и 290-я стрелковые дивизии, когда ваш полк сталкивали с высоты, или так же, как и танковая бригада, стояли поджавши руки и безучастно наблюдали? Непонятная тактика и больше чем странная. Отвечайте.
Б о л д и н: 290-я стрелковая дивизия в это время вела бой в лесу юго-западнее отметки 223,3; 298-я стрелковая дивизия – один полк вёл бой на юго-востоке высоты 269,8, и второй полк вёл бой в районе отметки 223,3, то есть на юго-западных скатах высоты 269,8, и третий полк выдвигался во втором эшелоне в направлении высоты 269,8. По докладу командира 298-й стрелковой дивизии, полк, который занимал эту высоту, решением командира полка под сильным воздействием артиллерийско-миномётного огня был отведён на юго-западные скаты высоты 269,8.
Ж у к о в: А Вы? Вы где были?
Б о л д и н: Я потребовал, когда узнал об этом, от командира дивизии и от товарища Захарова решительными действиями 198-й и 146-й стрелковых дивизий, 108-й и 11-й танковых бригад восстановить положение и продолжать выполнять задачу.
Ж у к о в: Почему же у Вас безнаказанно творятся такие преступления, и Вы не привлекаете виновных к ответственности?
Б о л д и н: Я приказал виновника оставления высоты 269,8 расстрелять.
Ж у к о в: Когда приказали?
Б о л д и н: Приказал тогда, когда мне стало известно о том факте. Приказ отдал товарищу Захарову.
Ж у к о в: Пусть Захаров донесёт исполнение лично мне. А вас я лично очень внимательно инструктировал о тактике действий, о руководстве частями, о требовательности и быстроте расправы с паникёрами и не выполняющими боевых приказов. Видимо, не всё вами понято, так как я не вижу точного выполнения, в частности:
из 15 соединений, которые Вы имеете, у Вас на сегодняшний день и вчерашний день активно дрались только три дивизии, а 10 действовали пассивно, оборонялись. Из 13 стрелковых дерутся только пять, остальные стоят на месте. Танковые бригады сегодня бездействовали. Что же это за тактика, не понимаю.
Противник вас гонит с семью танками. Вы имеете сто танков, то есть в четырнадцать раз больше. Что же это за тактика такая. Вы, видимо, читали доклад командира 10-й мотодивизии, как он одним полком всё время отбивал наступление Ваших семи дивизий. Такое поведение только дискредитирует Красную армию. Как же Вы можете мириться с подобными фактами, дискредитирующими Красную армию? Вы всё время жаловались на отсутствие танков. Сейчас у вас в десятки раз их больше, чем у противника, но результаты всё те же: дискредитация Красной армии. Непонятно, почему Вы узнаёте об отходах тогда, когда это уже совершилось. Значит, Вы не руководите боем. Не организовано у вас управление, нет у Вас своих глаз на передовых позициях, а это значит, армия действует без руля и ветрил. Я требую под Вашу главную ответственность занятия: Зайцева Гора, Фомино 2-е, Тычёк, Екатериновка, Бельская, Липовая Роща. Я требую заставить 116-ю и 385-ю стрелковые дивизии немедленно занять Малиновский и выйти в назначенные районы. Я требую для усиления удара завтра же ввести 58-ю стрелковую дивизию. Танковые бригады – 11-ю и 108-ю держать с пехотой на шоссе, 112-ю бросить на помощь левому флангу; к левому флангу подтягивать 69-ю. Устройство тыла немедленно перекантовать на Барятинскую, откуда и производить подачу войскам. В неподготовленности дорог виноваты только Вы. Проблагодушествовали, а сейчас пожинаете свои плоды. Шесть тракторов, что мы могли найти и оторвать временно от других частей, Вам послано, больше у меня помочь Вам нечем. Устраивайте тыл на Барятинскую. Прикажите 69-й, её правому крылу, приступить к энергичным, активным действиям, чтобы не дать противнику маневрировать своими резервами. Противник имеет четыре дивизии и ими маневрирует против Ваших 15 соединений так, как ему хочется. Он играет с Вами как кошка с мышкой. Почему вы не учитесь и не учите командиров искусству тактики у врага? Имейте в виду, что это не зазорно, наши предки всегда учились у врагов, а затем били их, своих учителей. А Вы, видимо, не хотите у врага хорошие и полезные примеры. <…> обязаны впитывать в себя все новинки и учить своих подчинённых. Поэтому у вас ничего не получается. Короче говоря, Вы должны строго помнить наш последний уговор, я о нём докладывал, считаю, что я мягковато поступил, но я уверил, что если ещё случится, то будет выдано в квадрате. Сейчас же передайте мои требования всем кому следует и организовывайте исполнение указаний…»

Своей волей отстранить командующего армией от должности и назначить на его место другого Жуков не мог. Это было не в его власти. Тем более что Болдин был не простой генерал, а генерал, попавший в приказ Ставки № 270 от 16 августа 1941 года в качестве положительного примера стойкости и лучших командирских качеств, проявленных в критической ситуации. Приказ подписал Сталин. Верховный нескоро избавлялся от собственных иллюзий, и Болдин был у него на хорошем счету. Счёт этот вскоре иссякнет. Но пока Жукову приходилось терпеливо читать командарму 50 лекции по тактике, учить, как прорвать оборону четырёх дивизий противника пятнадцатью своими. Как член Ставки Жуков тоже подписал тот приказ. Но прекрасно знал, что в его преамбуле, где красочно говорилось о подвиге заместителя командующего войсками Западного фронта, не всё правда. Болдина и его группу вывел из окружения Конев, в тот период командующий 19-й армией. Прорубил к нему коридор и по нему вывел, буквально вынес всех, кто ждал их помощи по ту сторону фронта.
Тот разговор по телефону стенографисты зафиксировали не полностью. Но офицеры штаба запомнили, что, когда командующий положил трубку, в сердцах пальнул одним привычным словцом, но значительно огрублённым, более соответствующим случаю.
Племянник Виктор Фокин рассказывал: «Мудачок» – любимое словцо Жукова. Но в этом словце не было жуковского гнева, скорее, редкие для Жукова снисхождение и ирония. Меня он тоже так называл».
Зимой 45-го командующего 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского, человека, как известно, интеллигентного и выдержанного, привела в ярость бездеятельность командующего 50-й армией и он отстранил генерала Болдина от командования и настоял на том, чтобы этого командира и духу не было в расположении фронта. К тому времени приказ № 270 подзабылся, превратился в этакий анахронизм первого периода войны, командиры стали инициативней, самостоятельней. Точно так же с маршалом бронетанковых войск поступит генерал армии Черняховский. Не взяли его к себе ни командующий 1-го Белорусского маршал Жуков, ни командующий 1-го Украинского маршал Конев. Закончил войну «герой» Зайцевой горы на 3-м Украинском в должности заместителя командующего.
Так что с теми, кто воевал спустя рукава, не с полной отдачей сил, у Жукова отношения не складывались. И своих эмоций наш герой не всегда скрывал.
Двадцатого апреля 1941 года после очередной провальной атаки 50-й армии Жуков вновь позвонил Болдину:

«Ж у к о в: 112 бригада у вас дерётся на левом фланге, и есть сведения, что она ворвалась в Гореловский, а 108 и 11 второй день бой не ведут. Почему они не помогают ни 112 бригаде, ни пехоте?»
Далее в документе идёт подробный доклад Болдина, которого следует, что «большая часть танков 108 и 11 танковых бригад бездействуют по технической неисправности», что атаки танков и пехоты на опорные пункты Гореловский и Малиновский закончились неудачей из-за сильного артиллерийского огня и налётов штурмовой авиации, «дело с дорогами очень плохо и с каждым днём ухудшается…»
Что ж, когда командарм жалуется командующего фронта на то, что наступила весна и по этой причине распустило дороги в тылу, то какими тут резервами ему поможешь?
«Ж у к о в: Во-первых, первый раз слышу, что 11, 108 танковые бригады растрепаны. Это, кажется, будет по счету пять или шесть растрепанных бригад. Вы были обязаны, согласно приказу, производить тщательное расследование о каждом погибшем танке или выбывшем из строя и немедленно доносить факт, достойный сожаления, невыполнение приказа. Вынужден буду назначить следствие. Вы все время доносили о том, что высота 268,8 находится в Ваших руках, а сейчас докладываете – северо-восточные скаты в руках противника. Не пойму я Вас, почему Вам понадобилось вести танки на артиллерийский огонь. Непонятно, можно было танки подвести по юго-западным скатам. Но дело, видимо, не в том, где их вести, а, главное, вести нечего Вам, все растрепали. Если так легкомысленно будут бросаться танки, как до сих пор вы бросаете на нерасстроенную систему огня, ничего у Вас не выйдет. Непонятно мне, для чего у Вас врываются танки на подобие: ворвались в Гореловский, ворвались в Малиновский, а пехота, оказывается, отбита организованной системой огня. Азбучная истина обязывает: прежде, чем бросить танки, нужно подавить систему огня, а тогда только бросать танки. А у вас делается наоборот. Вам об этом неоднократно давалось указание, но, видимо, до сих пор эти элементарные истины не поняты, и танки продолжают гибнуть без всякой пользы. Бросание танков без подавления системы огня противника я считаю АВАНТЮРОЙ. Виновников гибели танков, танкистов, безусловно, надо судить. В отношении паники от авиации противника, могу только предложить одно, пресекать эту панику в корне. Никакой массовой гибели от бомбометания на протяжении всей войны не было и нет сейчас. Все это выдумывается для оправдания невыполнения приказа, для оправдания потерь, которые получились при панике в Фомине 1-е, о чем нас информировал Быстров, и массовых потерь от плохой организации боя, массовых потерь, от той вакханалии и беспорядка, который существует и творится в армии. Ваша авиация сейчас бездействует, об этом Вы пишите в донесениях, но не отчитываетесь в невыполнении приказа, о подготовке аэродрома. А ведь был приказ, обязывающий Военный совет подготовить армейский аэродром, но Вы этого приказа не выполнили, авиация Ваша не летает сейчас. Могу только предложить Вам выполнить приказ о быстрейшем введении в строй аэродрома. Истребительной авиации фронтовой я больше 20 – 25 самолетовылетов вам дать не могу, и то они над полем боя, как показал опыт, могут быть не более 20 -25 минут. Значит, прежде всего, я обязываю Вас организовать настоящую зенитную оборону, средствами самих войск, твердой рукой бороться с паникерами и распространителями панических слухов, по существу агитирующих за немецкую авиацию и навести в этой части полный порядок, чтобы войска стойко встречали авиацию и не разбегались бы, как об этом свидетельствует в донесении Быстров и о чем Вы, к сожалению, до сих пор не донесли.
Вы сейчас докладываете, что противник подбрасывает резервы. Что же, об этом я Вас предупреждал неоднократно и лично и в документах. А Вы как считали, противник будет мух ловить? Нет, ловить мух он не будет. Каждую Вашу проволочку во времени он использует для маневра и постарается Вас обыграть, а обыграть Вас ему труда не составит потому, что Ваши войска стоят на месте, не маневрируют огнем сами, стоят на месте не двигаются, а такого противника бить не трудно. Если Вы в течение двух ближайших дней не разобьете противника в районе действия ударной группы, противник Вам подготовит большую неприятность, я бы сказал даже крупную неприятность, от которой и Вам, и нам придется краснеть, и отсюда делайте свои выводы и расчеты. Где сейчас находится Захаров, как он показывает свои способности?

Б о л д и н: Тов. Захаров находится на наблюдательном пункте в районе Зимницы. С моего НП, где находится тов. Захаров, организовано непосредственное управление войсками и боем правого крыла ударной группировки армии. Вместе с т. Захаровым находится начальник артиллерии армии и т. Мартынов. Они все втроем мне помогают управлять войсками и боем правого крыла ударной группировки армии. Тов. Захаров держит себя хорошо.
Ж у к о в: Армией командовать может?
Б о л д и н: На вопрос, может ли командовать армией, в данное время ответ пока дать затрудняюсь, так как мало еще его изучил».

Мало изучил… Зато Жуков за эти месяцы изучил командарма 50 хорошо. Создал нечто боевых участков, куда входили две-три дивизии и танковая бригада, перепоручил командирам этих участков всю работу и сидел в своём штабе, собирал донесения…
Жукову хотелось отстранить Болдина от командования армией и назначить Захарова. Но из Ставки добро на эту замену не дали.
Весной в 50-й армии начались перебои не только с боеприпасами, но и с продовольствием. Суточная норма на артиллерийский и миномётный ствол – один-два выстрела. Бойцы бродили по деревням в поисках пищи. Всё чаще наблюдались случаи голодных смертей среди солдат первого эшелона. Личный состав обносился. Зима кончилась, но солдатам не выдавали летнего обмундирования. По воде ходили в валенках…
Но самое страшное – безнадёжные атаки на цепь артиллерийских высот, которые тянулись вдоль Варшавского шоссе. И высоты, и дорогу контролировали немцы.
До сих пор в тех местах бойцы поисковых отрядов поднимают останки убитых советских солдат. Некоторые лежат в болотах прямо на поверхности. Каждый год хоронят в братской могиле на Зайцевой горе сотнями.
Из воспоминаний бывшего разведчика 290-й стрелковой дивизии Олега Александровича Набатова: «Всюду убитые, убитые, убитые, куда ни кинешь взгляд. Тут же в грязи ворочаются раненые. Особенно мне запомнился один из них, мимо которого я пробегал, когда нас подняли в очередную атаку. Это был солдат лет пятидесяти, превратившийся в ком сплошной грязи, только покрасневшие глаза блестели да зубы белели на чёрном фоне…»

В 1973 году земляки из Угодского Завода собрались в гости к маршалу, привезли деревенских гостинцев из родной деревни – картошку, ягоды… Сели за стол, разговорились. Земляки привезли альбом с фотографиями, местную газету. В альбоме – раздел фотографий, свидетельствующих о том, как на калужской земле чтут память героев Великой Отечественной войны. Жуков рассматривал снимки через лупу. И вдруг нахмурился и спросил:
– Болдин тоже Почётный гражданин города Калуги? – И не дожидаясь ответа, сказал: – Он же самый плохой командующий за всю войну! Он командовал ударной группой, бравшей Калугу. Она понесла большие потери и с опозданием на два дня взяла город. Напишу в ЦК партии о несправедливости.
– Георгий Константинович, – сказал кто-то из гостей, – в Калуге есть школа, которая носит имя Болдина…
– Да? – смягчился маршал. – Ну, раз школа носит имя… тогда писать не буду. – И начал рассматривать другую фотографию.
То ли маршал запамятовал, то ли не хотел вспоминать грязь и ужас Зайцевой горы, но в укор генералу Болдину он поставил не его вину. Калугу брала действительно 50-я армия, которой в то время уже командовал Болдин. Однако ударной группой, которая на узком участке прорвалась к Калуге, ворвалась в город и начала очищать улицу за улицей, квартал за кварталом, командовал заместитель командующего армией генерал Попов. И действовала эта группа решительно, храбро и умело. Вскоре после успешного взятия Калуги генерала Попова назначат на 10-ю армию. Армия, занимая Кировский выступ и узел важнейших коммуникаций, будет надёжно оборонять их почти два года и летом 1943 года пойдёт вперёд.
Трудные взаимоотношения, отягчённые теми или иными неувязками на фронте, столкновения крупных характеров после войны выплывут в мемуарах маршалов и генералов, старших офицеров и солдат. И порой наш герой в них будет выглядеть не так, как хотелось бы видеть фанатично любящим его. Но что поделаешь, на фронте ведь всякое бывало…
В середине мая немцы нанесли сильнейший удар по правому крылу Южного фронта и вышли во фланг Юго-западного фронта, угрожая его тылам. Наступление под Харьковом, на которое Ставка и Верховный Главнокомандующий возлагали основные надежды весенне-летней кампании, обернулось новой катастрофой. Оказались в окружении войска 6-й и 57-й армий. Красная армия потеряла около 277 тысяч человек, большое количество вооружения, боеприпасов. Основные поставки бронетехники, артиллерии, в том числе реактивных систем, производимых промышленностью, шли на Южный и Юго-Западный фронты. Сталин был взбешён. Полетели генеральские головы. На этот раз пострадал и непотопляемый комиссар по особым поручениям Мехлис: одним махом он был смещён с поста заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной армии, понижен в звании до корпусного комиссара. Как представитель Ставки, он развернул в Крыму такую деятельность, так подмял штаб Крымфронта и его командующего, что даже мелкие вопросы решались только с ведома Мехлиса.
Сталин, ошеломлённый новым поражением, 28 июля, уже как нарком обороны, подписал приказ № 227.
Это был приказ, который во многом обеспечил победу под Сталинградом.

«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена позором. Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток. Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.
Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза – это не пустыня, а люди – рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, – это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 80 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.
Из этого следует, что пора кончить отступление.
Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.
Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас – это значит обеспечить за нами победу.
Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.
Чего же у нас не хватает?
Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину.
Нельзя дальше терпеть командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.
Паникеры и трусы должны истребляться на месте.
Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования.
Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.
Таков призыв нашей Родины.
Выполнить этот приказ – значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.
После своего зимнего отступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали 100 штрафных рот из бойцов провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель – покорить чужую страну, а наши войска, имеющие цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.
Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?
Я думаю, что следует.

ВЕРХОВНОЕ ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЕ КРАСНОЙ АРМИИ ПРИКАЗЫВАЕТ

Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:
а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;
б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;
в) сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.
Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;
б) сформировать в пределах армии 3-5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;
в) сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.
Командирам и комиссарам корпусов и дивизий;
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду:
б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.
Народный комиссар обороны

И.СТАЛИН».

Фронтовики оценивали этот жестокий приказ положительно.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Этим приказом вводились жестокие меры борьбы с паникёрами и нарушителями дисциплины, решительно осуждались «отступательные» настроения. В нём говорилось, что железным законом для действующих войск должно быть требование «Ни шагу назад!»
Уж кто-кто, а Жуков, видя, что происходило весной в центре Западного фронта, понимал срочную необходимость этого приказа.
Через два дня после подписания приказа, который в войсках сразу же окрестили «Ни шагу назад!», началась Ржевско-Сычёвская наступательная операция. Идея разгромить вяземско-ржевскую группировку противника не оставляла ни Ставку, ни Жукова.
Замысел операции был таков: согласованными ударами левого крыла Калининского и правого крыла Западного фронтов по сходящимся направлениям – на Сычёвку – подсечь ржевский выступ, окружить основные силы 9-й немецкой армии и уничтожить их. Основная нагрузка ложилась на армии Западного фронта.
30 июля пошла вперёд ударная группировка Конева, а 4 августа после полуторачасовой артиллерийской подготовки атаковали армии Жукова. Они с ходу форсировали реку Держа, смяли немецкие порядки на другом берегу и начали свёртывать фланги. К исходу второго дня наступления ширина прорыва составляла 30, глубина – 25 километров.
Гальдер в тот же день записал: «Противнику удалось добиться глубокого прорыва на фронте 9-й армии (кажется, наступают семь дивизий и одна танковая бригада при усиленной поддержке артиллерии) в направлении Зубцова». Против них брошены соединения 39-го корпуса в составе 5, 2, 1-й танковых и 102-й дивизий. На фронте 9-й армии у Ржева отбито несколько крупных атак».
А вот какая запись в тот день появилась в дневнике Гальдера по поводу обстановки под Сталинградом: «Группа армий «Б». Гот, используя свои успехи, быстро продвигается вперед, преодолевая сопротивление на отдельных участках. На фронте западнее Дона незначительная боевая деятельность. Противник усиливается на участках 8-го и 14-го армейских корпусов. Интенсивное передвижение походных колонн и железнодорожных эшелонов северо-западнее Сталинграда. Под Воронежем затишье».
Под Сталинградом было тихо. Ставка активизировала атаки здесь, на центральном направлении.
Не утихают споры по поводу того, что это было – долгая и кровавая Ржевская битва – попытка устроить немцам второй Сталинград, или всё же «затратный маневр» на отвлечение немецких дивизий от южного участка фронта? Немцы вынуждены были держать здесь 42 дивизии. Когда генерал Модель проведёт операцию «Бюффель» – отвод войск с Ржевского выступа, – высвободится сразу 21 дивизия. Эти высвободившие войска перебрасывались южнее, под Орёл, где зрела операция «Цитадель». Но в 42-м немцы упорно держались за Ржев и Вязьму, недооценивая наши силы, накопленные в сталинградской степи, и надеялись на стойкость своих союзников – румынские, итальянские и венгерские части.
Пятого августа части Калининского фронта, атаковавшие на Ржев, были подчинены штабу Западного фронта.
Седьмого августа в районе Погорелого Городища на плацдарме, захваченном немцами на левом берегу Волги, разгорелось встречное танковое сражение. Исследователи Погорело-Городищенской операции утверждают, что с немецкой стороны в битве участвовало до 700 танков, с нашей – до 800 боевых машин.
Восьмого августа, наращивая удар, Жуков ввёл в бой 5-ю армию.
Из воспоминаний Александра Бучина: «Бои шли в лесистой, местами заболоченной местности, а лето в 1942 году выдалось на диво дождливое. На всю жизнь мне врезались в память названия речек Держа, Вазуза, Гжать. Сумрачные кармановские леса (по названию села Карманово). Георгий Константинович выдвинул свой командный пункт чуть ли не в боевые порядки войск. Он был везде – с пехотинцами и саперами, артиллеристами и особенно танкистами. Лазил везде, возвращался, шатаясь от усталости, в сапогах, грязных до верха голенища. До сих пор жуть берет, когда вспомнишь бешеную тряску на гатях, проложенных через топи, сумрак лесов, пропавших порохом и трупным смрадом, зловонную жижу, бившую фонтанами из-под колес. Нередко вода в речках чернела от крови. Нам пришлось форсировать Держу, топкие берега которой были нашпигованы минами. Многие ли знают, что происходило на небольшом участке на рубеже речек Вазузы и Гжати 9-10 августа 1942 года? В эти два дня тут гремело, ревело и лязгало встречное танковое сражение, до 1500 танков с обеих сторон. У Прохоровки бились в открытом поле, здесь – в лесу с густым подлеском, вязли в болотах, продирались через кустарник. Под Прохоровкой гибли на виду, а на миру, как известно, и смерть красна, в этом сражении убивали безымянными. На моих глазах на страшный грохот битвы шли наши танки, колонна за колонной. Бледные, измученные лица моложе меня, 25-летнего. Для многих кармановские леса – последнее, что им удалось повидать в куцей жизни».
К 23 августа наши войска овладели Зубцовом, Карманово и вплотную подошли к Ржеву. Но взять город не смогли.
Генерал Тппельскирх, а впоследствии военный историк, исследуя сражение у погорелого Городища, писал: «Прорыв удалось предотвратить только тем, что три танковые и несколько пехотных дивизий, которые уже готовились на южный фронт, были задержаны и введены сначала для локализации прорыва, а затем и для контрудара».
Всего генерал Модель вынужден был перебросить сюда двенадцать дивизий.
Войскам Западного и Калининского фронтов удалось продвинуться вперёд на 35-40 километров. Был ликвидирован опасный плацдарм на левом берегу Волги в районе Ржева. Но конечной задачи проводимой операции выполнить не удалось. Немцы держались за Ржев с яростным упорством. И это настораживало. Тем более что некоторые разведданные свидетельствовали в пользу того, что группа армий «Центр» готовит новый удар на Москву. Удобнее и выгоднее плацдарма, чем Ржевский выступ, трудно было представить.
К концу августа в районе Ржева наступило затишье. Но Ржевская битва не закончилась. Она лишь сделала вынужденную паузу, чтобы пополнить дивизии противостоящих сторон, подвезти огнеприпасы, отремонтировать танки, которые ещё можно было послать в бой. Живые хоронили убитых. Над полем боя на десятки километров стоял чудовищный смрад. Так могло смердеть только земля, на полметра пропитанная человеческой ненавистью.
По некоторым данным, только 20-я армия Западного фронта потеряла около 60 000 человек. Командовал армией генерал Рейтер. Воевал он примерно так же, как и Болдин.
Пережившие ту страшную битву рассказывали, что командиры зачастую гнали роты и батальоны на неподавленную оборону противника, что приказ № 227 освобождал от пули только мёртвых. Расстреливали не только трусов и паникёров, но попавших под горячую командирскую руку. Расстреливали для устрашения. Строили полк. Копали яму. Выводили «трусов» и «паникёров». Зачитывали приговор. Комендантский взвод, не мешкая, делал своё дело. И полк шёл в бой.
Тогда это считалось ни жестокостью, ни из ряда вон. Война вступала в очередной кровавый виток своей ярости и взаимной ненависти.
Буквально накануне наступления в газете «Красная звезда», которая в годы войны стала главной газетой сражающегося народа, было опубликовано стихотворение Константина Симонова:

Если дорог тебе твой дом,
Если ты русским вскормлен был…
Если мать тебе дорога –
Тебя вскормившая грудь…
……………………………..
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоём ходил
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел – так её любил, -
Чтоб фашисты её живьём
Взяли силой, зажав в углу,
И распятии её втроём
Обнажённую, на полу;
Чтоб досталось трём этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Всё, что свято берёг ты сам
Всею силой мужской любви…
……………………………..
Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоём дому чтобы стон,
А в его по мёртвым стоял.
Так хотел он, его вина, -
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой…
…………………………………
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

А на следующий день политинформаторы взводов и рот, парторги батальонов и батарей разнесли по окопам свежий номер «Красной звезды» со статьёй Ильи Эренбурга, которая значительно усиливала главную тему дня и определяла её, как оказалось, на годы. Статья называлась «Убей!»: «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружьё. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя. Он возьмёт твоих [близких] и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоём участке затишье, если ты ждёшь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай вёрст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»
И стихотворение Константина Симонова, и заметка Ильи Эренбурга, по жанру относящаяся, скорее, к листовке политрука, были своеобразным эмоциональным приложением к приказу «Ни шагу назад!»
Они западали глубоко в душу солдат и не выводились из крови на протяжении всей войну. Более того, чем ближе становилась Германия и «его дом», тем гуще и непреодолимей в солдатской крови становилась ненависть.
Британский писатель Энтони Бивор в своей книге «Падение Берлина. 1945» упрекнёт и авторов этих строк, и победителей, что «подобные лозунги спровоцировали на насилие, совершавшееся военнослужащими Красной Армии в отношении гражданского населения на территории Германии в 1944-1945 годах».


 

XIII. СТАЛИНГРАД
«Хорошо помню разговор 29 сентября в землянке, в балке севернее Сталинграда…»

Сталин позвонил 27 августа 1942 года и приказал: обязанности командующего войсками возложить на начальника штаба, а самому не медля выехать в Москву.
Снова князь Потёмкин призывал к себе своего верного Суворова…
Днём раньше Совет Народных Комиссаров СССР назначил генерала армии Г.К. Жукова первым заместителем наркома обороны, освободив от этой должности маршала С.М. Будённого.
Верховный встретил его невесёлыми словами:
– Плохо получилось у нас на юге. Может случиться так, что немцы захватят Сталинград. Не лучше дела обстоят и на Северном Кавказе. Очень плохо показал себя Тимошенко. Мне рассказал Хрущёв, что в самые тяжёлые моменты обстановки во время нахождения в Калаче штаба фронта, Тимошенко бросал штаб и уезжал с адъютантом на Дон купаться. Мы его сняли. Вместо его поставили Ерёменко. Правда, это тоже не находка…
Сталин сделал паузу. Жуков молчал.
– Мы решили назначить вас заместителем Верховного Главнокомандующего и послать в район Сталинграда для руководства войсками на месте. У вас накопился хороший опыт, и я думаю, что вам удастся взять в руки войска. Сейчас там Василевский и Маленков. Маленков пусть останется с вами, а Василевский сейчас же вылетает в Москву. Когда вы можете вылететь?
– Вылетать надо немедленно, – ответил Жуков.
Всё напоминало его вылет в Ленинград год назад. Только теперь предстояло лететь одному, без штаба. Все, кто мог пригодиться, были уже там.
– Ну, вот и хорошо. – И вдруг Сталин спохватился: – А вы не голодны?
– Подкрепиться не мешало бы.
Сталин позвонил в приёмную. Вскоре Поскрёбышев принёс горячий чай и тарелку с горкой бутербродов. Бутерброды простые – с сыром и с колбасой. Деликатесов Сталин у себя не держал. Следуя принципу простоты в своём быту, он был прост и в еде.
После чая с бутербродами Жуков тут же отбыл на аэродром. И через четыре часа самолёт приземлился в Камышине.
Работая над рукописью настоящей книги, я вдруг поймал себя на мысли, что почти все крупнейшие операции Великой Отечественной войны начинались со звонка Верховного Главнокомандующего Жукову и срочного вызова в Москву.
Судьба, а вернее цепь непонятых обстоятельств, соединили их на время боёв незримой, но прочной нитью долга, который в истории теперь можно рассматривать как миссию.
Кто-то наверняка воскликнет в негодовании: что ты любуешься им?! Ведь он стольких людей в ГУЛАГе погубил! И ещё погубит! Знаю. Но в годы войны это был другой человек и другой правитель. Так было. А до его злодейства – я имею в виду Сталина – мы ещё дойдём.
На Сталинградский фронт Жуков прибыл не с пустыми руками. Сталин за чаем напутствовал: «В связи с прорывом немцев к Сталинграду мы приказали срочно перебросить 1-ю гвардейскую армию генерала Москаленко в район Лозное. Необходимо с утра 2 сентября нанести ею удар по прорвавшейся к Волге группировке противника и соединиться 62-й армией. Туда же перебрасываются 66-я армия генерала Малиновского и 24-я армия генерала Козлова. Вам следует принять необходимые меры, чтобы Москаленко 2 сентября нанёс контрудар, а под его прикрытием вывести в исходные районы 24-ю и 66-ю армии. Эти две армии вводите в бой незамедлительно, иначе мы потеряем Сталинград».
Штаб Сталинградского фронта размещался в Малой Ивановке близ Камышина. В штабе фронта Жукову доложили обстановку. Докладывали начальник штаба и старый знакомый по Халхин-Голу генерал Никишев и начальник оперативного отдела полковник Рухле. Как вспоминал потом маршал, их путаный доклад производил впечатление, что они «не совсем уверены в том, что в районе Сталинграда противника можно остановить».
Через несколько дней и штабом Сталинградского фронта, и оперативным отделом будут руководить другие люди.
Это был обычный стиль Жукова. Каждую операцию, любое ответственное дело, за которое и сам отвечал головой и честью, он начинал с подбора надёжных людей.
Доклад комфронта генерала Гордова, напротив, ему понравился своей правдой и полнотой. Правда была тревожной. Но не безнадёжной. Переговорил с Москаленко. Его дивизии должны были первыми вступить в дело. Однако они опаздывали сосредоточением, находясь в пути.
Из донесения Жукова Сталину: «1-я гвардейская армия 2 сентября перейти в наступление не смогла, так как её части не сумели выйти в исходное положение, подвезти боеприпасы, горючее и организовать бой. Чтобы не допустить неорганизованного ввода войск в бой и не понести от этого напрасных потерь, после личной проверки на месте перенёс наступление на 5 часов 3 сентября. Наступление 24-й и 66-й армий назначаю на 5-6 сентября. Сейчас идёт детальная отработка задач всем командным составом, а также принимаем меры материального обеспечения операции…»
Очень характерное донесение. Жуков смело всю ответственность, в том числе и за перенесение операции на более поздние сроки, берёт на себя и приводит железные аргументы. Ни грамма намёка на то, что, мол, замешкался Москаленко и прочее.
Армия Москаленко атаковала в направлении Сталинграда в назначенное время после артиллерийской подготовки. Продвижение оказалось небольшим. Противник тут же контратаковал с танками при поддержке штурмовой авиации.
Сталин телеграфировал: «Положение под Сталинградом ухудшается. Противник находится в трёх верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленную помощь. Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь сталинградцам.
Недопустимо никакое промедление. Промедление равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду. В самом Сталинграде авиации осталось очень мало».
Жуков не дрогнул. Он видел, что положение почти безнадёжное, что с каждым часом оно ухудшается, что обстоятельства уже поползли по краю пропасти. Но бросать прибывающие дивизии по частям… Он отдал приказ начальнику авиации бросить на врага все силы. И запросил разрешение Сталина на общую атаку 5 сентября.
Сталин согласился.
На рассвете 5 сентября фронт на участке 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армий рыкнул сотнями орудийных стволов. Артиллеристы выпустили ограниченное количество огнеприпасов и замолчали. Вперёд пошли танки и пехота. Продвижение оказалось незначительным. И Жуков понял: тех сил, которыми располагает фронт, немецкую оборону не сокрушить.
12 сентября он срочно вылетел в Москву.
Из воспоминаний Александра Бучина: «Георгий Константинович нас, московских водителей, туда (Под Сталинград. – С.М.) не брал. Это не значит, что мы сидели без дела. На протяжении почти трёх месяцев – с конца августа до второй половины ноября 1942 года – он фактически делил время между Сталинградом и работой в Москве. Каждую неделю, а то и два раза в неделю Жуков прилетал и улетал из Москвы. Маршрут в городе у него был один и тот же – Центральный аэродром, Генштаб, Кремль и обратно. Где-то между этими пунктами назначения вклинивалась квартира, в которой он отдыхал несколько часов. Очень редко дача. После победы под Москвой правительство подарило ему пожизненно дачу в Сосновке. У меня впечатление, что в основном он отсыпался в полётах – в самолёте».
В этот раз у Сталина он застал начальника Генштаба генерала Василевского. Жуков доложил, прокомментировал неудачу проведённой операции и подытожил:
– Если ударную группировку срочно не усилить, имеющимися силами Сталинградский фронт прорвать оборону противника не сможет.
Сталин спросил:
– Что нужно Сталинградскому фронту, чтобы, наконец, ликвидировать коридор противника и соединиться с Юго-Восточным фронтом?
– Для успешных действий, – тут же доложил Жуков, – фронту нужны как минимум ещё одна полнокровная общевойсковая армия, танковый корпус, три танковых бригады и не менее 400 гаубиц. Необходимо также не менее одной воздушной армии.
Сталин вытащил из стола свою карту с пометками и долго рассматривал её.
Тем временем Жуков и Василевский, стоя у другой карты, обсуждали конфигурацию фронта. Потом, чтобы не мешать Верховному, занятому изучением карты, отошли к окну. Разговаривали вполголоса. Жуков был недоволен и последними событиями на Сталинградском фронте, и только что состоявшимся разговором. Сказал Василевскому, что всё это полумеры и они вопроса Сталинграда не решат, что нужна сильная, сокрушительная группировка и, самое главное, вводить в дело её надо иначе.
– Да, – согласился Василевский, – всё это – полумеры. Нужно искать иное решение.
– Какое «иное» решение? – Верховный поднял голову от карты и внимательно смотрел на них.
Жуков и Василевский молча вернулись к столу.
– Вот что, – сказал Сталин, – поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что необходимо предпринять в районе Сталинграда. А заодно подумайте и о Кавказском фронте. Завтра вечером жду ваши предложения.
6-я полевая и 4-я танковая армии противника всё больше втягивались в изнурительные бои. В районах Волги и Дона у немцев и их союзников могло быть не более пяти-шести резервных дивизий. Бои шли и на юге, и на севере. Гитлер уже не мог высвободить для усиления нажима на Сталинград ни одной дивизии. Конфигурация фронта склоняла к мысли, что немцы втянувшись в прорыв к Сталинграду, опасно растянули свои фланги, и этот выступ можно подсечь. Тем более что на флангах у 6-й армии стояли венгерские, румынские и итальянские дивизии.
Вот о чём вполголоса беседовали Жуков и Василевский в кабинете Сталина, когда тот внезапно их прервал.
Обсудив в Генштабе основной замысел операции, они тут же перенесли его на чистую карту.
Докладывал Василевский. Верховный некоторое время молча рассматривал карту, потом спросил:
– А это что за группировка войск в районе Серафимовича?
– Новый фронт, – ответил Василевский. – Его надо создать, чтобы нанести мощный удар по оперативному тылу группировки противника, действующей в районе Сталинграда.
– Хватит ли сейчас сил для такой большой операции? – покачал головой Сталин.
– Сейчас, конечно, не хватит, – сказал Жуков. – Но, по нашим расчётам, через полтора месяца операцию можно будет обеспечить необходимыми силами и средствами и хорошо её подготовить.
Чувствовалось, что их азарт Верховному не передался. Сталин был сдержан, осторожен в слова, решения не принимал и даже предварительное согласие давать не торопился. Усмехнулся и сказал, постучав трубкой по карте:
– Далеко замахнулись. А не лучше ли ограничиться ударом с севера на юг и с юга на север вдоль Дона? Подумайте.
– Это полумера, – решительно заговорил Жуков; он предполагал такую реакцию Верховного и заранее собрался с мыслями. – Мелкие контрудары не приведут к решительному изменению обстановки. В этом случае… – И Жуков сделал жест, повторяя направления предполагаемых сталинских контрударов. – Паулюс в этом случае может быстро развернуть из-под Сталинграда свои подвижные части и парирует наши удары. Удар же западнее Дона позволит нам глубоко охватить врага, не даст ему возможности из-за речной преграды быстро сманеврировать своими резервами и выйти навстречу нашим группировкам.
Операция делилась на два этапа: 1) прорыв обороны, окружение сталинградской группировки противника и создание прочного внешнего фронта с целью полной изоляции окружённых от воздействия внешних сил; 2) уничтожение «котла» и недопущения деблокады извне.
Верховному план операции понравился, но он снова сдержанно подытожил:
– Над планом надо ещё подумать и подсчитать наши ресурсы. А сейчас главная задача – удержать Сталинград и не допустить продвижения противника в сторону Камышина.
В это время позвонил новый командующий Сталинградского фронта генерал Ерёменко. Сталин взял трубку. После разговора с Ерёменко сказал:
– Ерёменко докладывает, что противник подтягивает к городу танковые части. Завтра надо ждать нового удара. – И, повернувшись к Василевскому: – Дайте сейчас же указание о немедленной переброске через Волгу 13-й гвардейской дивизии Родимцева из резерва Ставки. И посмотрите, что ещё можно направить туда завтра.
Уже через час Жуков был на аэродроме. Приказ Верховного: вылететь в расположение Сталинградского фронта, ввести в бой всю авиацию и изучить обстановку в районе Клетской и Серафимовича. Прощаясь, Сталин сказал, что к начатому разговору необходимо вернуться и что информация о том, что уже было произнесено в качестве общей концепции будущего масштабного контрудара с перспективой полного окружении 6-й армии Паулюса, должна сохраняться в полной тайне. Так и сказал: «О том, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать». И Жуков, и Василевский поняли, что идея захватила Верховного и над ней стоит работать дальше.
Контрудары, которые Жуков вместе со штабом Сталинградского фронта в те дни организовывал на различных участках, дали положительные результаты. Они изматывали противника.
Из дневника немецкого офицера, который в те дни пытался со своими солдатами оттеснить противостоящие им подразделения Сталинградского фронта: «… части нашего корпуса понесли огромные потери, отражая в сентябре яростные атаки противника, который пытался прорвать наши отсечные позиции с севера. Дивизии, находившиеся на этом участке, были обескровлены; в ротах оставалось, как правило, по 30-40 солдат».
В конце ноября Сталин вновь вызвал к себе Жукова и Василевского.
Василевский только что вернулся из-под Сталинграда – изучал условия для контрнаступления армий левого крыла Юго-Восточного фронта.
Прежде чем идти к Верховному они несколько часов совещались в Генштабе. Обменивались впечатлениями. Вносили поправки в первоначальный план.
Во время встречи в Кремле Сталин неожиданно предложил произвести реорганизацию фронтов и в связи с предстоящими планами масштабного наступления командующим войсками вновь образованного Донского фронта (бывшего Сталинградского) назначить Рокоссовского. А командующим создаваемого вновь Юго-Западного фронта – Ватутина. Всех такие назначения вполне устраивали.
В конце совещания Сталин сказал:
– Вылетайте обратно на фронт. Принимайте все меры, чтобы еще больше измотать и обессилить противника. Посмотрите еще раз намеченные планом районы сосредоточения резервов и исходные районы для Юго-Западного фронта и правого крыла Сталинградского фронта, особенно в районе Серафимовича и Клетской. Товарищу Василевскому с этой же целью следует выехать еще раз на левое крыло Юго-Восточного фронта и там изучить все вопросы, намеченные планом.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «После тщательного изучения на месте всех условий для подготовки контрнаступления мы с А. М. Василевским вернулись в Ставку, где еще раз был обсужден план контрнаступления и после этого утвержден».
Карту-план предстоящего контрнаступления подписали Жуков и Василевский. Сталин сделал резолюцию: «Утверждаю».
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Мне было приказано лично проинструктировать Военный совет Донского фронта о характере действий войск с целью всемерной помощи Сталинграду. Хорошо помню разговор 29 сентября в землянке, в балке севернее Сталинграда, где размещался командный пункт командарма К. С. Москаленко.
На мои указания активных действий не прекращать, чтобы противник не перебрасывал с участка Донского фронта силы и средства для штурма Сталинграда, К. К. Рокоссовский сказал, что сил и средств у фронта очень мало и что ничего серьезного мы здесь не добьемся. Конечно, он был прав. Я тоже был такого мнения, но без активной помощи Юго-Восточному фронту (теперь Сталинградскому) удержать город было невозможно.
Первого октября я вернулся в Москву для дальнейшей работы над планом контрнаступления. От Сталинграда до Москвы летел в самолете генерал-лейтенанта А. Е. Голованова, которым он управлял лично. Я с удовольствием сел в кабину к такому опытному летчику.
Не долетая до Москвы, почувствовал, что самолет неожиданно делает разворот и снижается. Я решил, что мы, видимо, уклонились от курса. Однако спустя несколько минут А. Е. Голованов повел машину на посадку на незнакомой мне местности. Приземлились благополучно.
– Почему посадили машину здесь? – спросил я Голованова.
– Скажите спасибо, что были рядом с аэродромом, а то могли бы свалиться.
– А в чем дело?
– Обледенение.
Во время разговора подрулил мой самолет, который летел вслед за нами, и на нем уже я добрался до Центрального московского аэродрома. Естественно, что полеты в сложных условиях, спешка с вылетами не могли быть всегда удачными.
Хорошо помню еще одну «самолетную» историю, едва не стоившую нам жизни. Это было также во время полета из Сталинграда в Москву. Погода в тот день стояла нелетная, шел дождь. Москва сообщала, что над городом туман, видимость ограниченна. А лететь надо: вызывал Верховный.
До Москвы летели неплохо, но на подходе к Москве видимость не превышала ста метров. По радио летчику была дана команда из отдела перелетов ВВС идти на запасной аэродром. В этом случае мы наверняка опаздывали в Кремль, где нас ждал Верховный.
Приняв всю ответственность на себя, я приказал летчику Е. Смирнову садиться на Центральный аэродром и остался в его кабине. Пролетая над Москвой, мы неожиданно увидели в 10 -15 метрах от левого крыла горловину фабричной трубы. Я взглянул на Смирнова, он, что называется, не моргнув глазом, поднял самолет чуть выше и через 2-3 минуты повел его на посадку…»
В своей книге «Дальняя бомбардировочная» Главный маршал авиации Голованов тоже рассказал об их полёте с Жуковым. Прекрасная возможность проверить память мемуаристов: «На другой день после совещания мы собрались лететь в Москву. Погода на трассе была плохая, нелетная. Я предложил Жукову лететь со мной, чтоб наверняка попасть в Москву. На том и порешили. После взлета к нам пристроились истребители сопровождения, но уже через десять – пятнадцать минут из-за сплошной и низкой облачности пришлось перейти на слепой полет. Истребители же, естественно, повернули домой.
Слепой полет продолжался довольно долго, лишь в районе Воронежа появился небольшой просвет, и мы опять перешли на полет в облаках. Дело это привычное, настроение у всех было хорошее. Не долетев километров сто до Москвы, мы перешли на визуальный полет под облаками на высоте триста метров. Скоро должен был появиться аэродром Раменское, где стоит приводная радиостанция, и рядом, можно сказать, Центральный аэродром. Вот мы скоро и дома! Уже вечерело. Немного времени осталось и до поднятия аэростатов заграждения.
Но, как говорят, иногда и близкое становится далеким. Самолет начал терять высоту, добавление мощности моторам лишь на короткий срок остановило снижение. Добавил еще мощности – повторилось то же самое: самолет обледеневал. Включили антиобледенители – результата никакого. Пришлось опять добавить мощность двигателям.
В голове с удивительной быстротой мелькали всякие случаи, связанные с обледенением. Наконец появился подобный. В финскую кампанию, вылетев однажды из Ленинграда в сторону Ладожского озера и пройдя под облаками десять-двенадцать минут, я заметил, что самолет стал терять высоту. [257] Добавление мощности двигателям и включение антиобледенителей положения не изменили. На форсаже развернулся обратно и бреющим еле дотянул до аэродрома. На самолете оказалось бугристое обледенение, которое нарушало его обтекаемость или, как принято говорить, аэродинамику. Естественно, нормально лететь самолет не мог, а попытка продолжать полет привела бы к печальному исходу.
Вот и сейчас надо было думать не о Центральном аэродроме, а о том, как бы дотянуть до Раменского. И этот очень короткий участок пути, да еще с таким «пассажиром», уже не доставлял нам, то есть экипажу, мягко говоря, никакого удовольствия. Наконец показался аэродром, и мы на полном газу приземлились.
У каждого летчика, достаточно полетавшего, не однажды в его летной жизни бывали случаи, которые ставили его, если так можно выразиться, на грань бытия. Но несмотря на это он все же продолжает летать, ибо летное дело, подчеркну еще раз, – это не ремесло, а искусство, которое является призванием и овладев которым – бросить уже невозможно.
Везет в жизни нашему брату летчику, как я уже говорил, не так уж редко, да к этому везенью еще добавляются иной раз и приятные неожиданности. Так получилось и на этот раз. Вызвав из штаба машину, я предоставил ее в распоряжение Жукову, а сам остался на аэродроме. Машиной этой была видавшая всякие виды «эмка». Жуков дорогой поинтересовался у шофера, на чьей машине он едет. Шофер ответил, что на машине командующего АДД. Георгий Константинович не поверил и переспросил. Шофер повторил – да, на машине командующего. На этом разговор закончился.
Несколько дней спустя, работая в штабе, я подошел к окну и увидел у подъезда новенький голубого цвета «ЗИС». Позвал порученца и спросил, кто это приехал.
– Сейчас уточню!
Возвратившись, порученец доложил, что эту машину прислал мне Жуков. Вскоре в штаб позвонил генерал Минюк, который состоял при Жукове для особых поручений, и сообщил, что Георгий Константинович послал мне машину «на память о нашем полете».
Действительно, полет был памятный. Не одну тысячу часов пришлось мне провести в воздухе и лишь дважды за всю свою летную жизнь довелось встретиться с таким редчайшим видом обледенения, которое появляется стремительно и может быстро расправиться с тобой, если не будет немедленно принято решение».
Так что, скорее всего, Жуков так и не понял, в какую передрягу попали они с лётчиком-асом Головановым. Воспоминания пилота более тревожные, чем его пассажира.
Нет необходимости, дорогой читатель, пересказывать хронику событий под Сталинградом. Наша задача – понять роль Жукова в этой величайшей битве Великой Отечественной и Второй мировой войны.
Тринадцатого ноября Жуков и Василевский снова были у Сталина. Как вспоминал маршал, Верховный пребывал в хорошем расположении духа «и подробно расспрашивал о положении дел под Сталинградом в ходе подготовки контрнаступления».
На этот раз обсуждали уже конкретные проблемы: соотношение сил и их боеспособности на флангах, показание пленных, опасность того, кто немцы могут заподозрить неладное и в самый последний момент перегруппируют на фланги свои свежие резервы. Разведка у них работала хорошо. Но пока всё шло так, как было задумано. 6-я полевая армия Паулюса и основные силы 4-й танковой втянулись в затяжные бом с нашими Сталинградским и Донским фронтами. Рокоссовский и Ерёменко медленно их изматывали, морозили в донской степи. Наши резервные части, предназначенные для удара, сосредоточились в исходных районах, и, похоже, немецкая разведка их маневр пока не обнаружила.
Василевский докладывал:
– Задачи фронтов, армий и войсковых соединений отработаны. Взаимодействие всех родов оружия увязано непосредственно на местности. Предусмотренная планом встреча войск ударных группировок Юго-Западного и Сталинградского фронтов отработана с командующими, штабами фронтов армий и тех войск, которые будут выходить в район хутор Советский-Калач. В авиационных армиях подготовка, видимо, будет закончена не раньше 15 ноября. Варианты создания внутреннего фронта окружения сталинградской группировки противника и внешнего фронта для обеспечения ликвидации окружаемого врага можно считать отработанными. Подвоз боеприпасов, горючего и зимнего обмундирования несколько задерживается, но есть все основания рассчитывать, что к исходу 16 -17 ноября материальные средства будут доставлены войскам. Контрнаступательную операцию можно начать войсками Юго-Западного и Донского фронтов 19 ноября, а Сталинградского фронта – на сутки позже.
Разница в сроках объясняется тем, что перед Юго-Западным фронтом были более сложные задачи. Он находится на большем удалении от района Калач-хутор Советский и ему предстояло форсировать Дон.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Верховный слушал нас внимательно. По тому, как он не спеша раскуривал свою трубку, разглаживал усы и ни разу не перебил наш доклад, было видно, что он доволен. Само проведение такой крупной контрнаступательной операции означало, что инициатива переходит к советским войскам. Все мы верили в успех предстоящего контрнаступления, плоды которого могли быть значительными для освобождения нашей Родины от немецко-фашистских захватчиков.
Пока мы докладывали, в кабинете Верховного собрались члены Государственного Комитета Обороны и некоторые члены Политбюро. Нам пришлось повторить основные вопросы, которые были доложены в их отсутствие.
После краткого обсуждения плана контрнаступления он был полностью утвержден.
Мы с А. М. Василевским обратили внимание Верховного на то, что немецкое главное командование, как только наступит тяжелое положение в районе Сталинграда и Северного Кавказа, вынуждено будет перебросить часть своих войск из других районов, в частности из района Вязьмы, на помощь южной группировке.
Чтобы этого не случилось, необходимо срочно подготовить и провести наступательную операцию в районе севернее Вязьмы и в первую очередь разгромить немцев в районе ржевского выступа. Для этой операции мы предложили привлечь войска Калининского и Западного фронтов.
– Это было бы хорошо, – сказал И. В. Сталин. – Но кто из вас возьмется за это дело?
Мы с Александром Михайловичем предварительно согласовали свои предложения на этот счет, поэтому я сказал:
– Сталинградская операция во всех отношениях уже подготовлена. Василевский может взять на себя координацию действий войск в районе Сталинграда, я могу взять на себя подготовку наступления Калининского и Западного фронтов.
Согласившись с нашим предложением, Верховный сказал:
– Вылетайте завтра утром в Сталинград. Проверьте еще раз готовность войск и командования к началу операции.
Лично для меня оборона Сталинграда, подготовка контрнаступления и участие в решении вопросов операций на юге страны имели особо важное значение. Здесь я получил гораздо большую практику в организации контрнаступления, чем в 1941 году в районе Москвы, где ограниченные силы не позволили осуществить контрнаступление с целью окружения вражеской группировки.
За успешное общее руководство контрнаступлением в районе Сталинграда и достигнутые при этом результаты крупного масштаба в числе других я был награжден орденом Суворова I степени.
Получить орден Суворова I степени № 1 означало для меня не только большую честь, но и требование Родины работать еще лучше, чтобы быстрее приблизить час полного разгрома врага, час полной победы. Орденом Суворова I степени были награждены А. М. Василевский, Н. Н. Воронов, Н. Ф. Ватутин, А. И. Еременко, К. К. Рокоссовский. Большая группа генералов, офицеров, сержантов и солдат также была удостоена правительственных наград».
Как вспоминал Александр Бучин, числа 15-16 ноября водителям был отдан приказ: заправить под завязку «хорьх» и обе машины сопровождения. Из Москвы выехали по Ленинградскому шоссе.
Жуков коротко сказал:
– К Пуркаеву.
Бучин водил машину лихо. Бывший спортсмен-автогонщик, он знал и чувствовал машину, как бывалый кавалерист коня. Жуков ему доверял. Он сам любил быструю езду и порой, когда ему казалось, что водитель недооценивает качество дороги, перекидывал через рычаг переключения скоростей ногу и давил на педаль газа или на ногу Бучина до предела. Бучин вспоминал, что часто, особенно когда опаздывали, они носились со скорость 140-150 километров в час. Охрана в «эмках» на «хвосте» безнадёжно отставала. Начальник охраны Бедов потом нервно выговаривал Бучину. А парень отворачивался и ухмылялся. Машина у него была куда сильней, чем у эскорта.
Когда надо было снизить скорость, притормозить, Жуков подавал кавалерийскую команду: «Короче!»
В этот раз на Калининский фронт вместе с Жуковым поехал и командующий авиацией дальнего действия генерал Голованов. Бучин, поймав хороший участок шоссе, разогнал машину так, что Голованов, которому, казалось, не привыкать к высоким скоростям, сказал:
– Потише.
– Не лезь, – отмахнулся Жуков, – он знает, как ехать.
Но вскоре на обледенелом участке дороги – снова проклятый лёд! – их понесло. Бучин с трудом удержал «хорьх». Когда машина снова зацепила твёрдое покрытие и уверенно помчалась дальше, Голованов вздохнул. Жуков даже не шевельнулся.
Примерно в двадцатых числах декабря, как вспоминал Бучин, «в строжайшей тайне» Жуков выехал на Юго-Западный фронт к Ватутину.
Странное дело, об этой поездке маршал в своих довольно подробных мемуарах даже не упомянул. Нигде не обмолвился и по тексту. Как будто тайну приказано было хранить постоянно.
Бучин запомнил ту поездку потому, что впервые им, водителям, пришлось грузить свои машины на платформы.
Специально оборудованный поезд, на котором с некоторых пор Жуков как член Ставки выезжал к фронту, на этот раз остановился в тупике на станции Анна. Машины скатили по помостям. Состав замаскировали.
Несколько дней колесили они на своём надёжном «хорьхе» по степным дорогам. Бучин всё время с опаской оглядывал незнакомую открытую местность, следил, чтобы не отстала машина охраны.
Из воспоминаний Александра Бучина: «Вот опять плутаем. Не знаю, куда ехать. Стали. Метёт. В салоне позади высказывает свои соображения генерал-майор Л.Ф. Минюк, значившийся у нас под пышным титулом старший генерал-адъютант первого заместителя Верховного Главнокомандующего. Титул, кажется, придумал Жуков. Минюк, видимо, подбодрённый тишиной на переднем сиденье, увлёкся и пошёл объяснять, как нам выбраться на верный путь. Я уже собирался тронуть машину, как Георгий Константинович потребовал карту. Разложил на коленях, я подсвечивал фонариком. Жуков довольно быстро разобрался в паутине степных дорог, отчеркнул нужное место ногтем и сказал, как ехать. Не поворачиваясь, он протянул карту через плечо назад в салон, Минюку, и от чистого сердца сказал:
– На, мудачок. Тебя в полковую школу отправить надо.
Генерал Минюк и сидевший рядом с ним Бедов притихли как мыши.
Какая-то мутная была поездка. По опустевшим дорогам. Фронт ушёл вперёд. Подолгу разыскивали нужные штабы и части. Снег милосердно покрыл шрамы войны, но не везде. Стояли сильные морозы, и трупы убитых и замёрзших красноармейцев и вражеских солдат иногда представали в жутких застывших позах. Иные даже стояли в сугробах. Я старался не смотреть по сторонам. Однажды вижу: мы едем навстречу чёрной массе – идёт колонна. Через снежную пелену старюсь разглядеть, кто, и похолодел – шинели и головные уборы не наши. Деваться некуда, подъехали. Оказалось, по дороге, как стадо, движется громадная толпа пленных итальянцев. Сыны солнечной Италии явились убивать нас и угодили в зиму. Именно в этом районе только что была наголову разбита итальянская армия. Вид у Итальянцев был самый жалкий. Они понуро брели между сугробами.
Бедов, наша охрана, тут же завертелся, забеспокоился, запричитал – где конвой? Георгий Константинович не проронил ни слова и безучастно смотрел вперёд. Неожиданно он сказал: «Стой!» – и вышел из машины. В хвосте колонны десяток пленных, взявшись за оглобли, тащили сани, в них сидел конвоир – раненый красноармеец с ППШ на коленях. Из-под бинта видны были только глаза и часть лица. Узнав по папахе генерала, он неловко отдал честь и попытался слезть с саней. Жуков жестом остановил его и подчёркнуто чётко отдал приветствие. «Вот и конвой», – сказал Жуков, ни к кому особенно не обращаясь. Несколько минут мы постояли на дороге, пока стадо итальянцев под присмотром раненого конвоира не скрылось в снежной мгле».
Район Среднего Дона. Конец 42-го. Разгром 8-й итальянской армии. Размашистый бросок корпуса генерала Баданова и уничтожение немецкой авиабазы и аэродрома вместе с самолётами в районе станицы Тацинской, после чего сталинградская группировка немцев – 6-я армия – осталась без подвоза. На всём этом лежала тяжёлая печать жуковского стиля – стремительного, мощного, всегда неожиданного удара.
В ту же ночь, как вспоминал Бучин, они погрузили «хорьх» и машину охраны на платформу и уехали в Москву.
Жуков увидел результаты боёв, видел плоды трудов штабов и мужества дивизий и полков. Увидел и главного творца этой победы, отдал ему честь и со спокойным сердцем уехал на доклад к Верховному.


 

XIV. И СНОВА – РЖЕВ И ЛЕНИНГРАД
«Это была воистину выстраданная радость!»

На юге в районе Сталинграда бушевала операция «Зимняя гроза» – командующий группы армий «Дон» фельдмаршал Манштейн пытался танковым ударом деблокировать 6-ю армию Паулюса, окружённую в волжской степи. А на севере, в районе действий Калининского фронта, готовилась операция «Марс». По своим масштабам и количеству войск, вовлечённых с обеих сторон, новая операция по ликвидации ржевско-вяземского выступа не уступала сталинградским «Урану» и «Малому Урану» вместе взятым.
Все действия армий Западного и Калининского фронтов должны были способствовать начавшемуся наступлению под Сталинградом.
Жуков в эти дни метался между Доном и Западной Двиной в районе Нелидова.
Немцы ждали атаки именно здесь, и потому держали сильную группировку, опасаясь ослаблять её хотя бы дивизией для возможного латания дыр на юге. Вот почему бои в рамках операции «Марс» с самого начала носили упорный и кровопролитный характер. Ни одна из сторон не уступала. Жуков бросал в бой армии и танковые корпуса, Модель короткими и сокрушительными контратаками парировал эти удары.
Для Моделя Ржев стал местом, где он нашёл свою славу полководца. Именно за Ржев Гитлер вручил ему вначале Дубовые листья к Рыцарскому кресту, полученному в первые дни кампании на Востоке за удачный прорыв в районе Бреста, а потом Мечи. За Ржев он получил и очередное воинское звание – генерал-полковник.
Противник вынужден был держать здесь, на сравнительно небольшом участке фронта тридцать дивизий, в том числе танковых.
Наступил момент, когда атаки на ржевско-сычёвский плацдарм уже не имели смысла – дело под Сталинградом было сделано. Рокоссовский блестяще провёл операцию «Кольцо», заблокировал в «котле» 6-ю армию фельдмаршала Паулюса и методично её дожимал. И Жуков скомандовал отбой.
Цена «отвлекающих» ударов под Ржевом была велика.
В начале января Жуков был уже в районе Ленинграда.
В Москве удалось побыть всего несколько часов. Встретился и переговорил с Верховным и – в путь. Домой заехать не успел. Александре Диевне нарочным передал письмо:

«8 января 1943 года.
Милый Шурик!
Какая неудача! Хотел я к тебе заскочить на 30-40 минут, но, увы, ты оказалась в театре. Ты, конечно, скажешь, что виноват я – не предупредил тебя о своём намерении. Так получилось, что задержался с передачей поезда с одной дороги на другую. Но что делать? Разделим вину пополам.
Как твоё самочувствие? Я пока ничего. Здоров. Кроме проклятого сустава. Он всё-таки меня угнетает. По возможности стараюсь лечить соляными ваннами и тепловыми лучами.
Ну, вот пока и всё…
Твой Жорж».

Письмо жене. Надо сказать, весьма сдержанное. Никаких проявлений чувств.
«Проклятый сустав» Жукову в это время исправно лечила младший лейтенант медицинской службы Лидия Захарова. А вот что за «тепловые лучи», непонятно. Солнце в январе холодное…
Верховный на этот раз отправлял своего Суворова под Ленинград, проводить операцию «Искра», целью которой было соединение войск Ленинградского и Волховского фронтов и создание сухопутного коридора между осаждённым Ленинградом и Большой землёй.
Спецпоезд, на котором Жуков отбыл на север, состоял из бронированного салон-вагона, нескольких вагонов охраны, связи и вагона, который занимала обслуга и водители. Кроме того, был вагон-гараж на две машины. Всего пять вагонов. Спереди и сзади были прицеплены платформы с бронеплощадками – 37-мм зенитными орудиями и счетверёнными пулемётными установками. Весь состав был закамуфлирован под «зиму».
Вскоре прибыли к месту назначения. Выслушал доклад штаба Волховского фронта. Сразу начал вживаться в обстановку. Остаток ночи просидел над картами и донесениями разведки. Утром 11 января позвонил Сталину и доложил, одновременно излагая свои соображения: в дивизиях, которым предстоит наступать слишком малое количество танков и артиллерии, кроме того, слабо отработано взаимодействие не только на стыках армий, но и дивизий, полков.
Наступление отменить было уже нельзя. Пошли вперёд так. Артиллерия не подавила огневые точки, не разрушила оборону противника. Танки действовали в отрыве от пехоты. В итоге – провал.
Из донесения Жукова Сталину: «Основной недостаток в организации прорыва 2-й ударной армии – неправильно спланированная методика артиллерийской подготовки. Больше времени отводилось на всякого рода огневые налёты и меньше времени на методическую прицельную стрельбу по огневым точкам».
Вскоре атаку повторили. Готовили её уже по методике Жукова.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Не скрою, в то утро мы волновались. Но вот началась операция. И словно гора свалилась с плеч! Нам стало ясно, что враг не знает, какими силами мы располагаем, и что время нанесения нашего мощного удара оказалось для него неожиданным».
Главный маршал авиации Голованов подметил одну весьма характерную черту полководческого дара нашего героя: «Есть люди, которые по ходу развивающихся событий на поле боя почти безошибочно могут сказать, будет успех или не будет. К таким людям, по моим личным наблюдениям, относился и Жуков».
Восемнадцатого января 1943 года войска двух фронтов сомкнулись. «Я увидел, с какой радостью бросились навстречу друг другу бойцы фронтов, прорвавших блокаду, – писал маршал. – Не обращая внимания на артиллерийский обстрел противника со стороны Синявинских высот, солдаты по-братски, крепко обнимали друг друга. Это была воистину выстраданная радость!»
В тот же день последовал Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Г.К. Жукову воинского звания Маршал Советского Союза.
Примерно через месяц маршальское звание было присвоено начальнику Генерального штаба Василевскому. Василевский делал карьеру стремительно. Ещё месяц назад, когда Жуков получил свой маршальский жезл, начальнику Генштаба присвоили генерала армии.
Однажды Сталин в своём кремлёвском кабинете среди портретов великих русских полководцев Суворова и Кутузова, заведя очередной разговор о том, кто же из них искуснее, а стало быть, более велик и значим для истории, вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, сказал: «Если бы можно было распоряжаться личными качествами людей, я бы сложил качества Василевского и Жукова вместе и поделил бы между ними пополам».


 

Продолжение


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.