ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ-V | Часть вторая. Роман-биография о Маршале Советского Союза Г.К. Жукове участника III МТК «Вечная Память»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ
(роман-биография)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

Начало

СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ,
писатель.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. ТРИУМФ ПОЛКОВОДЦА
 

V. КАТАСТРОФА ПОД МИНСКОМ И РАССТРЕЛ ГЕНЕРАЛОВ
«… арестовать и судить как труса и предателя».

Маршал Жуков - Танец победителяСЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВПорой слышишь категоричное: Жуков-де был человеком Сталина и выполнял то, что ему приказывал Верховный.
И да, и не совсем. А порой и вовсе не так.
Жуков был солдат. И в войне, в том, как она развивается и в том, как на неё влияют штабы, опыт и талант полевых командиров, стойкость бойцов, их умение владеть оружием и боевой техникой, – во всём этом он мгновенно определял свою роль и играл её мастерски. Правда, порой с некоторым перебором.
Сталин, прекрасно разбираясь в людях и расставляя их, как шахматные фигуры каждую в нужное и своё место, вовремя выдернул из шеренги верных и надёжных самого верного и надёжного, к тому же наделённого особым даром. Порой он казался Верховному равным себе, и это в конце концов превратится в пытку и будет иметь трагический финал, быть может, не только для маршала, но и для генералиссимуса. Но об этом – позже.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Поздно вечером 26 июня я прилетел в Москву и прямо с аэродрома – к И. В. Сталину. В кабинете И. В. Сталина стояли навытяжку нарком С. К. Тимошенко и мой первый заместитель генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин. Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами. И. В. Сталин был не в лучшем состоянии.
Поздоровавшись кивком, И. В. Сталин сказал:
– Подумайте вместе и скажите, что можно сделать в сложившейся обстановке? –
И бросил на стол карту Западного фронта.
– Нам нужно минут сорок, чтобы разобраться, – сказал я.
– Хорошо, через сорок минут доложите.
Мы вышли в соседнюю комнату и стали обсуждать положение дел и наши возможности на Западном фронте».
Предложения военных «И. В. Сталиным были утверждены и тотчас же оформлены соответствующими распоряжениями».
И Генштаб, и Ставку беспокоили события, происходившие в Белоруссии и Прибалтике. Серия запланированных контрударов силами механизированных корпусов вылилась в несогласованные между собой попытки сбить темп немецкого наступления и ничего, кроме колоссальных потерь в живой силе и технике, Красной Армии не принесли. Донесения свидетельствовали о низкой активности авиации, которая должна была осуществлять прикрытие механизированных корпусов на марше, когда они особенно уязвимы, а также взаимодействовать с танками и бронетехникой на поле боя. Почти везде катастрофически отставала от танков пехота артиллерия. И те удары, которые удалось осуществить, проходили практически без артиллерийского обеспечения. За исключением нескольких эпизодов, когда особенно результативно проявили себя истребители танков. На гродненском направлении удалось на короткое время приостановить немецкое наступление. Контрудар Северо-Западного фронта из района Каунаса закончился полным провалом.
Тем временем на постоянные запросы доложить обстановку штаб Западного фронта и штабы армий, действующих в районе Белостока и Минска, отвечали то невнятицей, то немотой. Молчали и представители Ставки, посланные туда. Жукова беспокоило то, что штаб Западного фронта, возможно, потерял управление, что действия армий и корпусов, брошенных в бой, скорее всего, носят характер беспорядочного сопротивления. Вот почему молчит Кулик, посланный разобраться в происходящем. Вот почему молчит Болдин.
Посоветовавшись с Тимошенко и своим штабом, Жуков доложил обстановку и предложил в качестве срочной меры создать группу резервных армий Главного командования. В состав резерва включить 19-ю, 20-ю, 21-ю и 22-ю армии. Этими сильными армиями заставить рубеж Невель-Витебск-Могилёв-Жлобин-Гомель-Чернигов и далее по Днепру до Кремнчуга. Одновременно создавался тыловой оборонительный рубеж по линии Селижарово-Смоленск-Рославль-Гомель. Сюда предполагалось срочно передислоцировать дивизии двух резервных армий Ставки.
Создавался Резервный фронт. Командовать им было поручено маршалу Будённому.
Сталин с неохотой, во многом переступая через себя, соглашался на предложения военных о переходе к обороне.
– Хорошо, – кивнул Сталин. – Мы подумаем. Товарищ Жуков, что ещё можно сделать для выправления положения на фронте и улучшения ведения боевых действий нашими армиями?
Следующее предложение, высказанное начальником Генштаба на том совещании, заставило многих вздрогнуть:
– В сложившихся обстоятельствах считаю необходимым срочно пересмотреть дела незаконно арестованных генералов и офицеров Красной армии. Их возвращение в войска существенно поможет общему делу.
Вскочил Каганович. Напрягся и заёрзал на стуле Ворошилов. У Берии задрожало пенсне.
– Разве у нас есть незаконно арестованные? – почти в один голос воскликнули они.
– Есть, – неожиданно встал Тимошенко. – Есть незаконно арестованные. Среди них прекрасные командиры, толковые специалисты. Они нужны сейчас на фронте, в штабах. Ни в каких заговорах они не участвовали, это честные патриоты, преданные партии и Красной Армии люди.
– Вы можете подготовить такой список, товарищ Тимошенко? – неожиданно отреагировал Сталин.
– Да, могу, – твёрдо сказал Тимошенко.
И Сталину, и всем членам Политбюро стало ясно, что этот вопрос начальник Генштаба и нарком обороны внесли предварительно договорившись и тщательно продумав все детали. И список у них наверняка уже подготовлен…
Несогласные ждали реакции Сталина. И Сталин уступил.
– Хорошо, – кивнул Сталин. – Давайте список. Мы подумаем.
Но пока Жуков докладывал, пока Ставка совещалась и принимала необходимые решения, события развивались с молниеносной быстротой, и многие расчёты, только что доложенные Генштабом в качестве предупредительных мер, оказались попросту смятыми гусеницами немецких танков.
И вот тут-то произошло второе серьёзное столкновение двух характеров.
Известно, что 28 июня Сталин провёл основной приём посетителей до 23.00, только Берия и Микоян вышли из его кабинета после полуночи.
29 июня канцелярия Сталина не зарегистрировала ни одного посетителя. Кстати, именно это дало некоторым исследователям повод для размышления в сторону версии о том, что, мол, Сталин в этот день был настолько расстроен, что впал в состояние медитации. Нет записей о посещении кремлёвского кабинета Сталина и за 30 июня.
На самом деле всё имело другой сюжет, довольно любопытный, потому как одним из главных его героев оказался Жуков.
Вот что пишет в своих мемуарах Микоян: «29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил нам всем поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой.
В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли. Потом Сталин и другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т.д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но, сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.
Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить. Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался, как баба, и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним.
Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были еще мокрые. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик (это Сталин предложил), потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.
Его сопровождал энергичный, смелый, расторопный военачальник Гай Туманян. Предложение о сопровождающем внес я. Главное тогда было восстановить связь. Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали успешно развиваться в районе Перемышля. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. Сталин был очень удручен».
Колоритная картина, не так ли? Но сразу вылезает наружу кавказский акцент. Хотя не это главное в воспоминаниях Микояна. «Энергичный, смелый, расторопный» Туманян на фоне плачущего, «как баба» начальника Генштаба – это всего лишь слабость. Сила же Микояна в другом. Он был человеком Хрущёва. В том числе и в мемуарах. Политики такого уровня, как известно, в отставку не уходят – они пишут мемуары, которые работают и после их ухода. На преемников, на семейный клан, наконец. Хрущёву выгодно было показать Сталина ничтожеством, в трудный момент растерявшимся человеком, которого надо было вытаскивать с дачи и заставлять руководить страной. И мы сейчас как раз рассматриваем дни «растерянности» Сталина.
Так что верить Микояну можно до определённой степени.
Молотов, обычно весьма сдержанный в характеристиках, в своих беседах с писателем Феликсом Чуевым и об этом дне, и Микояне сказал буквально следующее: «И сам-то Анастас был гнилой. Микоян очень связан с Хрущёвым. Я думаю, что он настраивал Хрущёва на самые крайние меры».
Совершенно иначе пересказал эту историю со слов Молотова писатель Иван Стаднюк. Иван Фотиевич, работая над романом «Война», встречался живыми свидетелями и героями тех лет, в том числе и с Молотовым. «Верно то, что вечером 29 июня Сталин потерял самообладание, узнав, что немцы второй день хозяйничают в Минске, а западнее столицы Белоруссии враг захлопнул капкан вокруг основной массы войск Западного фронта, что значило: путь гитлеровским войскам на Москву открыт.
Не дождавшись очередного доклада наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова об оперативной обстановке, Сталин с рядом членов Политбюро внезапно появился в наркомате обороны.
Это был самый опасный момент во взаимоотношениях верховной государственной власти и высшего командования Вооружённых Сил СССР, была грань, за которой мог последовать взрыв с самыми тяжёлыми последствиями. Подробно расспросив Молотова о том, как всё происходило, я, работая над второй книгой «Войны», написал главу, стараясь не смягчать в ней остроты случившегося, но и не давать неприятных деталей: уж в очень грубых, взаимно оскорбительных и нервных тонах вёлся разговор, с матерщиной и грозами…
Ссора закончилась тем, что Жуков и Тимошенко предложили Сталину и членам Политбюро покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения».
Нет, это была не просто ссора по поводу, а принципиальная схватка, которая определяла дальнейшие взаимоотношения. Сошлись два характера. И тот, и другой полезли на противостоящие стены, и обе стены оказались круты и высоки… Кто-то должен был отступить. Самый мудрый. И он отступил.
Историк Николай Зенькович, уже со слов Стаднюка, пересказывает историю схватки в наркомате так: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет... Изумленный такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу. Затем он тут же поехал на дачу».
Похоже, именно с дачи Сталин в этот день и приехал в наркомат. Вместе с членами Политбюро.
По воспоминаниям многих, кто в те минуты сопровождал Сталина, тот в сердцах выпалил: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали». Похоже, разговор с военными впечатлил его сильно.
Вот так, от микояновской политкорректности в пользу Хрущёва история откочевала к жуковским матюкам.
Читатель сам выберет, какая из вышеизложенных версий ему больше по душе.
Сам же маршал в своих мемуарах продемонстрировал верх сдержанности: «Ставка и Генеральный штаб тяжело восприняли известие о том, что нашими войсками оставлена столица Белоруссии». И далее, уже ближе к теме: «29 июня И.В. Сталин дважды приезжал в наркомат обороны, в Ставку Главного Командования, и оба раза крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку на западном стратегическом направлении».
Ни о «портяночниках», ни о «писаришках» маршал вспоминать не захотел. И уж тем более – о том, как «разговаривал» со Сталиным.
27 июня Жуков разговаривал по «Бодо» с начальником штаба Западного фронта генералом Климовских. Климовских докладывал, что Минск ещё наш, что немцы у Смолевичей высадили десант, но части 44-го стрелкового корпуса его уже добивают, что противник подошёл к укрепрайону, что «Барановичи, Бобруйск, Пуховичи до вечера были наши…»
Вопросы Жукова были кратки, но объёмны:
– Где Кулик, Болдин, Коробков?
– От Кулика и Болдина сообщений нет. Связались с Коробковым, он на КП восточнее Бобруйска. Соединение Хацкилевича подтягивалось к Барановичам, Ахлюстина – к Столбцам.
Климовских докладывал о 6-м генерала Хацкилевича и 13-м генерала Ахлюстина механизированных корпусах 10-й армии. Хацкилевич погибнет в эти дни во время попытки вырваться из окружения. Ахлюстин – через месяц в районе Пропойска при форсировании реки Сож. В плен попадёт командир 4-й танковой дивизии 6-го механизированного корпуса генерал Потатурчев. После допроса немцы его поставят к берёзе, но пуля, пробив грудь, не заденет жизненно важных органов, и он выживет. В январе 1942 года выйдет под Тулой на позиции 50-й армии, которой в то время будет командовать генерал Болдин. Выручить его Болдин не сможет или не захочет. Потатурчева арестуют. Умрёт он в тюрьме в 1947 году. В 1953 году его реабилитируют, вернут звание и орден Красной Звезды, вдове назначат пенсию.
– Где тяжёлая артиллерия? – спросил Жуков.
– Большая часть тяжёлой артиллерии в наших руках. Не имеем данных по 375-му и 120-му гаубичным артиллерийским полкам.
В завершение Жуков предостерёг:
– Смотрите, чтобы противник ваш Минский УР не обошёл с севера. Закройте направления Логойск-Зембин-Плещеницы, иначе противник, обойдя УР, раньше вас будет в Борисове. У меня всё. До свидания.
Так и случилось. Через несколько часов немецкие танки при поддержке мотопехоты обошли Минский укрепрайон с севера и атаковали порядки 100-й стрелковой дивизии генерала Руссиянова в районе Острошицкого городка. Дивизия дралась храбро и умело. Было подбито около 100 танков противника. Но сила силу ломит, и вскоре дивизию Руссиянова оттеснили, и немецкие танки хлынули в северный пригород Минска.
В ту ночь Жуков почти не спал. Прилёг в кабинете на диване около 5.00. В 6.00 был уже на ногах. Сердце было не на месте. В 6.45 по телефону связался со штабом Западного фронта. Потребовал командующего. Павлов ответил.

«Ж у к о в: Мы не можем принять никакого решения по Западному фронту, не зная, что происходит в районах Минска, Бобруйска, Слуцка. Прошу доложить по существу вопроса.
П а в л о в: В районе Минска 44-й стрелковый корпус отходит южнее Могилёвского шоссе; рубежом обороны, на котором должны остановиться, назначен Стахов-Червень. В районе Слуцка вчера, по наблюдении авиации, 210-я мотострелковая дивизия вела бой в районе Шишецы. В районе Бобруйска сегодня в четыре часа противник навёл мост, по которому проскочило двенадцать танков.
Ж у к о в: Немцы передают по радио, что ими восточнее Белостока окружены две армии. Видимо, какая-то доля правды в этом есть. Почему ваш штаб не организует высылку делегатов связи, чтобы найти войска? Где Кулик, Болдин, Кузнецов? Где кавкорпус? Не может быть, чтобы авиация не видела конницу.
П а в л о в: Да, большая доля правды. Нам известно, что 25 и 26 июня части были на реке Щаре, вели бой за переправы с противником, занимающим восточный берег реки Щары. Третья армия стремилась отойти по обе стороны реки Щары. 21-й стрелковый корпус – в район Лиды. С этим корпусом имели связь по радио, но со вчерашнего дня связи нет, корпус пробивается из окружения в указанном ему направлении. Авиация не может отыскать конницу и мехчасти, потому что всё это тщательно скрывается в лесах от авиации противника. Послана группа с радиостанцией с задачей разыскать, где Кулик и где находятся наши части. От этой группы ответа пока нет. Болдин и кузнецов, как и Голубев, до 26 июня были при частях.
Ж у к о в: Основная ваша задача – как можно быстрее разыскать части и вывести их за реку Березину. За это дело возьмитесь лично и отберите для этой цели способных командиров. Ставка Главного Командования от вас требует в кратчайший срок собрать все войска фронта и привести их в надлежащее состояние. Нельзя ни в коем случае допустить прорыва частей противника в район Бобруйска и в район Борисова. Вы должны во что бы то ни стало не допустить срыва окончания сосредоточения армий в районе Орша-Могилёв-Жлобин-Рогачёв. Для руководства боями и для того, чтобы вы знали, что происходит под Бобруйском, вышлите группу командиров с радиостанцией под руководством вашего заместителя. Немедленно эвакуируйте склады, чтобы всё это не попало в руки противника. Как только обстановка прояснится, сразу же обо всём доложите.
П а в л о в: Для удержания Бобруйска и Борисова бросим все части, даже школу».

Странное впечатление производит этот разговор. Жуков пытается узнать у командующего Западного фронта, в каком состоянии его войска. Тот отвечает неконкретно либо конкретно, но о не столь несущественном. О танковой колонне, которая прямиком шла к Бобруйску, он упомянул вскользь и почти пренебрежительно: проскочило, мол, двенадцать танков… При этом обещал драться за Бобруйск и послать туда едва ли не последний свой резерв. А между тем немцы были уже в Бобруйске. 3-я танковая дивизия генерала Моделя заняла город и захватила важнейшие бобруйские переправы через Березину ещё два дня назад, 28 июня. С эти немецким генералом Жукову ещё придётся столкнуться не раз – и подо Ржевом, и под Орлом, и на Украине, и в Польше, когда Модель, к тому времени генерал-полковник, а затем фельдмаршал, будет командовать 9-й армией, а потом группой армий «Северная Украина» и «Центр».
С занятием Бобруйска рухнула всё оперативное построение наших войск на возможный отвод частей на тыловой рубеж и эвакуацию складов и тяжёлого вооружения. Генерал Модель овладел крупнейшим железнодорожным узлом, где сходились также шоссейные дороги. Таким образом, у противника сразу же открылась возможность беспрепятственно наступать, ломая уже не боевые порядки, а тылы южного фланга Западного фронта. 24-й моторизованный корпус 2-й танковой группы Гудериана, авангардом которого была дивизия Моделя, мгновенно воспользовался ситуацией, и через четверо суток немецкие танки и мотоциклисты были уже на Днепре и с ходу попытались захватить плацдармы на восточном берегу. Но были отбиты решительными действиями 63-го стрелкового корпуса под командованием комкора Петровского.
30 июня Сталин, по всей вероятности, ещё не окончательно погасив в себе ярость, и уже приняв для себя решение по поводу судьбы командования Западного фронта, позвонил Жукову и приказал вызвать генерала Павлова.
Можно себе только представить, что происходило в душе нашего героя, когда он связался со штабом Западного фронта и приказал генералу Павлову срочно прибыть в Москву.
Жуков был неглупым человеком и, хоть до мозга костей военным, но и в тайны кремлёвского дворца постепенно постигал, хотя, надо признать, всегда старался держаться от них в стороне. Раньше обречённых своим звонком из военных округов в столицу вытаскивал нарком Ворошилов. Так было с командующими округами Якиром, Уборевичем, Великановым, Ефремовым. Последнему, к счастью, ареста, пыток и расстрела удалось избежать.
К слову, в архивах ФСБ выявлено около трёхсот санкций наркома Ворошилова на арест военачальников высшего командного состава. При этом Ворошилов не только давал санкции на убой, но и активно сотрудничал с оперативными работниками соседнего наркомата, помогая им арестовывать командиров. Их брали прямо на вокзале по прибытии. Сажали в машину и вместо наркомата везли во внутреннюю тюрьму НКВД. Либо в поезде, снимая с какой-нибудь промежуточной станции недалеко от Москвы.
И вот «работёнку» Ворошилова должен был сделать он, Жуков.
В своих мемуарах маршал о приезде Павлова написал очень коротко, но с явным сочувствием к обречённому: «На следующий день генерал Д.Г. Павлов прибыл. Я его едва узнал, так изменился он за восемь дней войны. В тот же день он был отстранён от командования фронтом и вскоре предан суду. Вместе с ним по предложению Военного совета Западного фронта судили начштаба генерала Климовских, начальника войск связи генерала Григорьева, начальника артиллерии генерала Клич и других генералов штаба армии».
В те дни Военным советом Западного фронта был Мехлис, он и писал предсмертные «реляции» на генералов штаба Западного фронта.

6 июля Мехлис, оперативно «во всём разобравшись», телеграфировал в Москву:
«Москва, Кремль, Сталину. Военный совет установил преступную деятельность ряда должностных лиц, в результате чего Западный фронт потерпел тяжелое поражение. Военный совет решил:
1. Арестовать бывшего начальника штаба фронта Климовских, бывшего заместителя командующего ВВС фронта Таюрского и начальника артиллерии Клич.
2. Предать суду военного трибунала командующего 4-й армией Коробкова, командира 9-й авиадивизии Черных, командира 42-й сд Лазаренко, командира танкового корпуса Оборина.
3. Нами арестованы – начальник связи фронта Григорьев, начальник топографического отдела фронта Дорофеев, начальник отделения отдела укомплектования фронта Кирсанов, инспектор боевой подготовки штаба ВВС Юров и начвоенторга Шейнкин».

Впрочем, изрядно демонизированный историками Мехлис был всего лишь не знавшей пощады и жалости дубиной в руках Сталина. И видимо, свою «миссию» на протяжении всей войны понимал правильно и совершенно определённо. Упорно и напролом гнул линию Хозяина, и всё ему сходило с рук. Даже гибель дивизий и корпусов он никогда не считал следствием своих неверных решений и близко к сердцу, к примеру, так, как член Военного совета Юго-Западного фронта Вашугин, такие провалы не принимал.
У Жукова с Мехлисом были всегда плохие отношения. Началась эта неприязнь ещё на Халхин-Голе, когда начальника Главного политуправления РКККА прислали в Монголию в район боевых действий «проверить» Жукова. Видимо, уже тогда между ними произошло нечто похожее на «разговор» с Куликом или со Штерном. Мехлис начал энергично давать советы штабу 1-й армейской группы, как лучше бить японцев. Его сдержанно, но поступали, так, как считали нужным. Вскоре он и вовсе был отозван из зоны боевых действий. К 41-му году взаимная неприязнь приняла характер устойчивый и, как впоследствии оказалось, непреодолимый. Судя по характеру стычек и их последствий, Мехлис предполагал в нашем герое человека, который носит камень за пазухой, т. е. замаскированного врага. А Жуков презирал в Мехлисе бездарного военного, комиссара по особым поручениям, и всегда не пропускал случая остудить его комиссарский пыл, когда дело касалось сугубо военных вопросов. Но, странное дело, фрагмент «Воспоминаний и размышлений» почти повторяет, пусть в урезанной редакции и более сдержанном тоне, телеграмму Мехлиса Сталину. И там, и там нет фамилии генерала Коробкова.
Дело в том, что свою резолюцию на предложении 3-го Управления наркомата обороны об аресте командующего 4-й армией генерала Коробкова поставил и начальник Генштаба: «Тов. Маленкову – Коробкова нужно арестовать и судить как труса и предателя».
Не пытаясь быть адвокатом в нелепых попытках как-то комментировать решение Жукова, скажу лишь: время было суровое, жестокое, и требовало адекватных решений, и будем благодарны своим дедам и прадедам, что тогда, в тех кромешных обстоятельствах у них хватило силы воли и характера переломить ход событий и выправить положение на фронтах, а всю эпопею завершить Победой.
Дневниковые записи командующего группой армий «Центр» фельдмаршала фон Бока дают исчерпывающий рисунок событий тех дней. Прошу обратить внимание на динамику изменения настроения автора дневника.

«29/6/41. Наши потери нельзя назвать незначительными. Тысячи русских солдат скрываются в лесах в нашем тылу; некоторые переодеты в гражданскую одежду. Когда им станет нечего есть, они обязательно выйдут из лесистой местности. Однако выловить их всех не представляется возможным, принимая во внимание обширность этих территорий. За сто километров от линии фронта, в Семятичах, 293-я дивизия продолжает сражаться за несколько сильно укрепленных дотов, которые ей приходится брать штурмом один за другим. Несмотря на сильнейший артиллерийский огонь и использование всех имеющихся в нашем распоряжении современных средств нападения, гарнизоны этих дотов упорно отказываются сдаваться.

30/6/41. Ездил из Белостока, где нашими войсками захвачены армейские склады русских, в штаб-квартиры XII корпуса и 23-й дивизии (Хеллмих), части которой я встретил на марше. Люди свежи, но лошади на пределе – во время передвижения по этим дорогам им следует выдавать двойную порцию овса.
Дорога Белосток-Волковыск на всем своем протяжении являет сцены полного разгрома. Она загромождена сотнями разбитых танков, грузовиков и артиллерийских орудий всех калибров. Люфтваффе неплохо потрудились, обрабатывая отступающие колонны. Здесь противнику был нанесен тяжелый удар.
Полевые командиры рапортуют, что русские делают вид, будто сдаются, после чего открывают по нашим войскам ураганный огонь. Подобные действия так обозлили наших людей, что они убивают на своем пути всех подряд. Впрочем, русские с нами тоже не церемонятся и, согласно рапортам, добивают наших раненых.
Когда вечером вернулся домой, обнаружил, что наши дела на правом крыле 4-й армии между реками Зельвянка и Шара все еще оставляют желать лучшего!

2/7/41. Утром позвонил Браухич и попросил проинформировать его о намерениях группы армий. Три проблемы вызывают у него озабоченность. Первая: обладают ли танковые группы достаточными силами для того, чтобы завтра перейти в наступление; вторая: хорошо ли подготовлены танковые группы в смысле снабжения; и третья, которая беспокоит его более всего: в состоянии ли оставшиеся танковые части сдерживать оказавшиеся в восточном «котле» крупные силы противника. Мне в значительной степени удалось развеять его сомнения, хотя я не мог не поставить его в известность о том, что материальное обеспечение танковых групп оставляет желать лучшего, поскольку говорить об устройстве баз снабжения в Минске пока не приходится.
Разведывательные донесения свидетельствуют, что противник обустраивает новые оборонительные линии на Днепре и у «ворот» Смоленска (Орша-Витебск). Говорят, что вчера в Смоленске побывали Ворошилов (член Государственного комитета по обороне) и Тимошенко (Народный комиссар обороны СССР), который курирует Западный фронт. Мои опасения относительно того, что впереди нас ждут тяжелые бои, похоже, оправдываются.

5/7/41. Противник удерживает переправы через Двину и Днепр, а также танкодоступные направления по линии Орша-Витебск. Оборону против нас частично держат войска, отступившие под нашим натиском за указанные выше водные рубежи.
Только на крайних оконечностях флангов – около Рогачева и Дзисны – танковым группам удалось захватить плацдармы на другом берегу Днепра и Двины. Потери в личном составе серьезные.

6/7/41. Время идет, а оборона русских на Днепре перед фронтом Гудериана все крепнет. Тут и там противник бросает свои войска в контратаки против южного крыла в районе Жлобина и даже на западном берегу Днепра. Пришло известие о неожиданном появлении частей противника в тылу армии к северу от Березины. Пока неясно, какие это части – возможно, парашютисты. Воздушная разведка сообщает о концентрации русских войск вокруг Гомеля.

8/7/41. Гот прекрасно отдает себе отчет в том, что атака его группы является нашей последней попыткой опрокинуть силы противника, сосредоточенные на Двине, и прорваться к Смоленску. Если эта попытка провалится, нам придется ждать подхода главных сил 9-й армии. Гота, однако, тревожит то, что в случае успеха ему придется повернуть к югу, чтобы помочь продвижению группы Гудериана. Я сказал ему, что подобный вариант развития событий пока не рассматривался. У Гота отлично налажено сотрудничество с Рихтгофеном и 9-й армией. Сильные передовые части 9-й армии стали сегодня выходить к реке, автоматически переходя под командование штаб-квартиры танковой группы. Я предложил Готу взять под свою команду ХХШ корпус, который почти на день опережает главные силы 9-й армии; Гот принял мое предложение с благодарностью.
Противник крупными силами контратакует плацдарм у Дзисны, где части корпуса Кунтцена (LVII моторизованный корпус) форсировали Двину. Русские, примкнув штыки, контратакуют позиции корпуса волнами, которые следуют одна за другой. По счастью, все эти контратаки отбиты».
Постепенно обстановка стабилизировалась. Отступление Красной Армии замедлялось. Сопротивление усиливалось.

Историк и писатель Святослав Рыбас, характеризуя этот период Великой Отечественной войны, очень точно заметил, что «вечный ресурс русских, решение нерешаемых задач за счёт колоссального перенапряжения и жертвенности, проявился здесь во всей полноте».
Жертвы же были огромными. В Белостокском и Минском «котлах» сгинули 11 стрелковых, 2 кавалерийские, 6 танковых и 4 механизированных дивизии. Погибли трое командиров корпусов и двое командиров дивизий. Попали в плен двое командиров корпусов и шестеро командиров дивизий. Пропали без вести один командир корпуса и двое командиров дивизий. В сводке германского Главного Командования 11 июля 1941 года были подведены итоги боёв группы армий «Центр»: Белостокском и Минском «котлах» взято в плен 324 000 человек, в том числе несколько старших генералов, захвачено 3 332 танка, 1 809 орудий и другие многочисленные военные трофеи. В результате «ослабления мобилизационной готовности войск» Белорусского Особого военного округа со стороны штаба округа под Белостоком, а затем западнее Минска в Налибокской пуще немцы окружили, уничтожили и пленили основные силы 3-й, 4-й, 10-й и 13-й армий Западного фронта.


 

VI. ЕЛЬНЯ
«Покончить с ельнинской группировкой противника…»

В конце июня был создан Государственный Комитет Обороны. ГКО возглавил Сталин. Государственный Комитет Обороны руководил всеми военными и хозяйственными вопросами в период войны. Руководство боевыми действиями осуществлялось через Ставку.
Теперь, когда стало очевидным, что основной удар немцы наносят в центре и танковый клин моторизованных корпусов нацелен на Москву, Ставка перебрасывала резервные армии на линию Западного фронта. 19-я, 20-я, 21-я и 22-я армии занимали оборону перед приближающимися колоннами группы армий «Центр». Это был, по сути дела, новый фронт, который так же, как и прежний, рухнувший и сгоревший в контратаках, назывался Западным.
Прежний штаб был расстрелян. Павлов, Климовских, Григорьев, Клич, Коробков. Командующий ВВС Западного Особого военного округа генерал Копец сумел предупредить арест и унизительные допросы: 22 июня он на самолёте поднялся в воздух, облетел аэродромы и, увидев чудовищные разрушения авиабаз и гибель авиационных полков и дивизий, вечером застрелился в своём рабочем кабинете.
Новым командующим Западного фронта назначили маршала Тимошенко.
Похоже, что Сталин не забыл военным нервного разговора в Генштабе. К тому же часть вины за поражение армий в Белоруссии он возлагал на наркомат обороны и Генштаб. Вот и отправил под Смоленск исправлять положение первого из них. Вскоре в помощь ему пришлёт и второго.
Напряжение на фронте не ослабевало. Обстановку тех дней весьма точно охарактеризовал в своих мемуарах Баграмян: «Во всех разговорах сквозила мысль: приграничное сражение проиграно, нужно отводить войска на линию старых укреплённых районов. Но прямо это никто не решался высказать. Все понимали, что укреплённые районы, расположенные на линии старой государственной границы, ещё не готовы принять войска и обеспечить надёжную оборону. А времени и сил на приведение их в боевую готовность было слишком мало».
Новый Западный фронт уже окапывался под Оршей, Витебском и Великими Луками.
Жуков всматривался в опасную конфигурации Юго-Западного фронта, следил за продвижением немецких войск. Фон Клейст снова начал давить, концентрируя удары на нескольких направлениях. И вскоре стало очевидны: немцы стараются опередить Кирпоноса, отсечь армии Юго-Западного фронта от линии укрепрайонов и навязать им бой в не защищённом и не оборудованном для обороны пространстве.
По воспоминаниям Баграмяна, штаб Юго-Западного фронта 30 июня получил приказ, «в корне менявший ранее утвержденный план действий. В телеграмме указывалось, что войскам Юго-Западного фронта до 9 июля надлежит отойти на рубеж Коростенского, Новоград-Волынского, Шепетовского, Староконстантиновского и Проскуровского укрепленных районов. В связи с этим и примыкавшая к нашему левому крылу 18-я армия Южного фронта должна была отвести свои правофланговые войска в Каменец-Подольский укрепленный район (по реке Збруч). С целью постепенного выравнивания линии отходящих войск нашему фронту было приказано до 6 июля удерживать промежуточный рубеж: Сарны, река Случь, Острог, Скалат, Чортков, Коломыя, Берхомет».
1 июля Жуков позвонил Пуркаеву:
– Учитывая стремление противника отрезать шестую, двадцать шестую и двенадцатую армии, необходимо проявить исключительную активность и изобретательность в руководстве отходом войск. Иначе не миновать катастрофы. Отвод войск необходимо прикрыть авиацией. Всю противотанковую артиллерию держать в непосредственной близости к наиболее опасным участкам и направлениям.
«Войска начали отход, – вспоминал Баграмян. – К этому маневру было приковано не только наше внимание. Им интересовались и Ставка, и Генеральный штаб. По нескольку раз в день Москва вызывала на провод то Кирпоноса, то Пуркаева. Утром 1 июля мне довелось присутствовать при разговоре нашего начальника штаба с Жуковым. С первых же слов стало ясно, что Ставку тревожит угроза, нависшая над сильно отстававшими войсками 26-й и 12-й армий. Жуков и начал с того, что спросил Пуркаева, какое принято решение относительно левофланговых армий фронта. Выслушав ответ, он подчеркнул опасность отсечения наших главных сил от линии укрепленных районов».
Но фон Клейст опережал Кирпоноса.
Жуков позвонил командующему Юго-Западного фронта в полночь 6 июля:
– Примите все меры, чтобы противник не оказался у вас в Бердичеве и не отрезал бы двадцать шестую и двенадцатую армии. Спешите с отводом за УР.
7 июля танки Клейста овладели Бердичевом и прошли через укрепрайон, не занятый войсками.
В эти же дни с территории Румынии позиции войск Южного фронта атаковали румынские и немецкие дивизии. Положение Юго-Западного фронта значительно осложнилось.
Как бы ни было тяжело, с каким бы перенапряжением ни работал Генштаб, но в войска за подписью Жукова уходили и такие приказы: «В боях за социалистическое отечество против войск немецкого фашизма ряд лиц командного, начальствующего и рядового состава: танкистов, артиллеристов, лётчиков и других проявили исключительное мужество и героизм. Срочно сделайте представление к награждению правительственными наградами в Ставку Главного Командования на лиц, проявивших особые подвиги».
Западнее Смоленска положение по-прежнему оставалось на грани критического. В десятых числах июля авангарды моторизованных корпусов группы армий «Центр» были уже на Днепре, Десне и Западной Двине, в некоторых местах с ходу форсировали реки и попытались развить наступление дальше на восток, в направлении Москвы. Началась не просто схватка за плацдармы – началось Смоленское сражение, которое будет длиться два месяца.
Ожесточённые бои почти одновременно вспыхнули сразу на трёх главных направлениях – великолукском, смоленском и рославльском. Первые же несколько суток противостояния, донесения штабов армий и данные авиаразведки выявили контуры замысла немецких штабов: 2-я танковая группа (Гудериан) и 3-я танковая группа (Гот) ударили одновременно из района Витебска на Духовщину и из района севернее Полоцка на Великие Луки. Фланговые удары этих двух группировок были направлены на Кричев-Рославль и на Ельню. Таким образом фон Бок намеревался ещё одним мощным ударом охватить группировку наших 19-й, 20-й и 16-й армий и придушить их в Смоленском «котле».
Первые бои продемонстрировали превосходство германской армии, и моральное, и численное.
Против пяти армий Западного фронта, расположенных в два эшелона, действовали 28 дивизий, в том числе 9 танковых и 6 моторизованных, а также одна моторизованная бригада. Во втором эшелоне двигались 34 дивизии и две бригады. К началу Смоленского сражения соотношение сил было в пользу немецкой стороны. Немцы превосходили наши армии в 1,6 раза в живой силе, в 1,8 раза в орудиях и миномётах, в 4 раза в самолётах. Маршал Тимошенко, вступивший в командование войсками Западного фронта, имел превосходство только в танках – в 1,3 раза, что, конечно же, немаловажно.
К сожалению, ни командование Западного фронта, ни Генштаб не смогли вовремя развернуть новый фронт в полосе от Идрицы до Речицы, чтобы прочно закрыть Смоленские ворота. 22-я армия вскоре оказалась расчленённой и вынуждена была частью войск драться изолированно, а частью с боями и большими потерями вырываться из окружения. 19-я армия была ещё в эшелонах, когда часть её сил во главе с командармом Коневым вступила в бой под Витебском. Именно к этим дням относится эпизод из фронтовой биографии Конева, когда ему, бывшему артиллерийскому фейерверкеру, пришлось вместе с уцелевшим заряжающим наполовину погибшего, а наполовину разбежавшегося расчёта противотанковой пушки, стрелять по колонне немецких танков. К середине июля немцы, постоянно наращивая удар за счёт 9-й полевой армии, к тому времени подошедшей своими основными силами к театру военных действий, завершили охват смоленской группировки части наших войск и захватили Смоленск. В эти же дни пали Орша, Кричев, Пропойск, Ельня.
Но Западный фронт по-прежнему сражался. Большинство дивизий смогли отойти на новые оборонительные рубежи, избежав уничтожения и пленения. В окружении на южном фланге продолжал драться Могилёв. Более того, войска Тимошенко постоянно контратаковали, нанося противнику новые и новые потери в живой силе и технике. По мере продвижения вермахта в глубь территории СССР компенсировать эти потери Гитлеру было всё сложнее и сложнее. Мы ещё подойдём в своём повествовании к тому моменту, когда потери германской армии именно на Восточном фронте станут непреодолимым препятствием на пути Гитлера к победе. Немецкий дух, немецкий «орднунг» и рейнский металл иссякнут именно в России.
Ставка создала ещё один фронт. Резервные армии заняли окопы на рубеже Старая Русса-Осташков-Белый-Рославль-Брянск.
Сталин тяжело переживал падение Смоленска. Какое-то время он даже не разрешал публиковать в печати и передавать в радиоэфир сообщение о сдаче Смоленска. Потеря, без сомнения, была огромной. Слишком много ассоциаций она несла – поляки, французы, Москва…
Но давайте именно здесь, дорогой читатель, остановимся на мгновение и задумаемся вот о чём.
Принято упоминать о том, какие душевные потрясения испытывал в начале войны Сталин, переживая поражения наших войск. Часто при этом говорят о его двухдневном отсутствии в кремлёвском кабинете. Но почему-то никто не пытался размышлять о том, что испытывал в первые дни войны начальник Генерального штаба. Когда на фронте от моря до моря в попытке контратаковать и отбить вторжение гибли механизированные корпуса, его детище. Соединения, которые, как ему казалось, определят на годы характер и мощь современных армий крупнейших держав мира. Сколько энергии, какие ресурсы и без того перенапряжённой экономики страны потрачены на их оснащение и вооружение! Лучшие командиры и специалисты, собранные со всей армии, отданы туда, на укомплектование корпусов.
И вот штабы и разведка доносят о том, как гибнут корпуса. Одни даже не успев развернуть свои порядки. Другие на марше. Третьи, оставшись без горючего, уничтоженного немецкой авиацией, и вовсе не вышли из лагерей. Но были и такие, кто схватился с авангардами противника, успешно контратаковали, пожгли много немецких танков и продемонстрировали в бою свои преимущества, но затем были атакованы авиацией, встречены мощной зенитной артиллерией, потеряли темп и, не поддержанные ни соседями, ни своей авиацией, ни артиллерией, стали отходить, теряя порядок, людей, технику, вооружение.
Мехкорпуса после летних неудач будут расформированы. Танки и бронетехнику передадут в бригады. Какое-то время танковые бригады будут составлять основу мобильных ударных сил. Именно танковыми бригадами спустя три-четыре месяца под Москвой будут усиливать стрелковые дивизии, армейские группы и общевойсковые армии. Но вскоре задачи изменятся, и в войска вернутся не только механизированные корпуса, но и танковые. Правда, значительно изменится их структура. С танковыми корпусами Жуков ворвётся в Берлин. К тому времени корпуса будут объединены в танковые армии. Но будут и отдельные механизированные и танковые корпуса резерва Главного Командования. Они как будто вернутся из прошлого, из жуткого лета 41-го.
А пока Сталин расточал свою ярость по поводу неудач на Западном фронте, требовал отбить Смоленск, вернуть контроль над «Смоленскими воротами». Требовал решительных мер от Генштаба.
Жуков со своими офицерами разработал новую операцию. 20 июля в войска ушла директива за его подписью о проведении контрудара с целью окружения и разгрома противника в районе Смоленска. Из дивизий фронта резервных армий, стоявших во втором эшелоне, создавалось пять оперативные группы. Они передавались в состав Западного фронта с задачей: нанести серию согласованных ударов, охватывая смоленскую группировку противника с северо-востока, востока, юго-востока и юга.
Июльский 1941 года контрудар в направлении Смоленска считается неудачной операцией наших войск. Мы, к сожалению, привыкли недооценивать многие действия Красной Армии в первый период войны. Исповедуя крайности и не признавая полутонов, придерживаемся комиссарского правила: если не победа, то – поражение, и если не хвала, то – хула.
Контратаки в направлении Смоленска были проведены веерно, согласованности достигнуть не удалось. В итоге все они были отбиты сильным противником. Но и фон Бок, и Гитлер оценили силы, упорство и решительность русских – на московском направлении немцы перешли к обороне. Наступательный ресурс во многом был израсходован, а те силы, которыми группа армий «Центр» всё ещё располагала, решено было направить на другой участок Восточного фронта.
Куда?
Из дневника фон Бока: «28/7/41. Поздно вечером приехал адъютант фюрера Шмундт и от имени фюрера сообщил мне следующее: наша главная задача – захват Ленинграда с прилегающими к нему районами, потом на повестке дня стоит захват источников стратегического сырья в районе Донецкого бассейна, Москва как таковая большой ценности для фюрера не представляет. Зато для него приобретает большое значение Гомель, захват которого обеспечит проведение масштабных операций в направлении Донецкого бассейна. Это несколько отличается от того, что говорится по поводу задач и целей группы армий в директиве Верховного командования сухопутных сил».
Жуков по-прежнему беспокоился за юный фланг фронта. Как только противник прекратил давление в центре, сразу стало понятно, что надо ждать удара в другом направлении. Скорее всего, на юге.
29 июля 1941 года он позвонил Сталину и доложил о том, что имеет важное сообщение и попросил принять его безотлагательно.
Сталин ответил:
– Приходите.
Жуков взял с собой необходимые документы карту стратегической обстановки и вскоре уже был в приёмной Сталина.
Личный шофёр Жукова Александр Николаевич Бучин вспоминал, что по Москве и за город начальник Генерального штаба передвигался в кортеже из двух машин. В первой «эмке» ехал Жуков. Вторая, на «хвосте» – охрана. Охранников, не считая водителя, было трое. Вооружены автоматами ППД. У водителя – револьвер «наган» и финский нож. «В то время Жуков ездил мало, – вспоминал Бучин. – Маршрут обычно: Генштаб-Кремль и обратно. Квартира и дача, конечно».
В тот день Бучин вёл машину охраны.
Жуков попросил секретаря Поскрёбышева доложить.
Поскрёбышев доложил. Но попросил подождать, так как Сталин вызвал на совещание Маленкова и Мехлиса. Вскоре те пришли. Наконец, пригласили и Жукова.
– Ну, докладывайте, что у вас, – сказал Сталин.
Жуков разложил карту и приступил к докладу. Как всегда, начал с северо-западного направления и закончил юго-западным. На карте указал расположение немецких войск, уточнил их основные группировки и высказал свои предположения о возможных и явно возможных, исходя из логики последних событий, намерениях противника. Сталин внимательно слушал. Он расхаживал по кабинету, попыхивал трубкой, время от времени подходил к карте и подолгу всматривался в условные обозначения.
– Откуда вам известно, как будут действовать немецкие войска? – неожиданно бросил Мехлис, словно устав слушать докладчика.
Кажется, все уже привыкли к тому, что вопросы начальника Главного политуправления почти всегда имели совершенно определённый акцент. К тому же было известно и то, что Мехлис злился на Жукова, что тот его в своё время выпроводил из Монголии и лишил возможности стать героем Халхин-Гола.
– Мне неизвестны планы противника, но исходя из анализа сложившейся обстановки, немцы будут действовать, скорее всего, именно так, – мгновенно, почти скороговоркой, ответил, отвлекаясь на реплику Мехлиса, Жуков.
Доклад был прерван. Жуков молчал.
– Продолжайте, будто не замечая напряжения, – сказал Сталин и кивнул трубкой на карту.
– На московском стратегическом направлении, – стараясь быть спокойным, продолжил Жуков, – немцы в ближайшее время, видимо, не смогут вести крупную наступательную операцию, так как они понесли слишком большие потери. Сейчас у них здесь нет крупных резервов, чтобы пополнить свои армии и обеспечить правый и левый фланги группы армий «Центр». На Украине, как мы полагаем, основные события могут разыграться где-то в районе Днепропетровска, Кременчуга, куда вышли главные силы бронетанковых войск противника группы армий «Юг». Наиболее слабым и опасным участком обороны наших войск является Центральный фронт. Наши Тринадцатая и Двадцать первая армии, прикрывающие направление на Унечу-Гомель, очень малочисленны и технически слабы. Немцы могут воспользоваться этим слабым местом и ударить во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта, удерживающим район Киева. – И Жуков резко чиркнул по карте указкой с севера на юг.
Именно так вскоре и ударит Гудериан своей 2-й танковой группой, отрезая армии Юго-Западного фронта от тылов.
Сталин насторожился и произнёс фразу, которую обычно произносил в таких случаях:
– Что вы предлагаете?
– Прежде всего, укрепить Центральный фронт, передав ему не менее трех армий, усиленных артиллерией. Одну армию – за счет западного направления, другую – за счет Юго-Западного фронта, третью – из резерва Ставки. Поставить во главе фронта опытного и энергичного командующего. Конкретно предлагаю Ватутина.
– Вы что же, – спросил И. В. Сталин, – считаете возможным ослабить направление на Москву?
– Нет, так не считаю. Но противник, по нашим расчётам, здесь пока вперед не двинется, а через двенадцать-пятнадцать дней мы можем перебросить с Дальнего Востока не менее восьми вполне боеспособных дивизий, в том числе одну танковую. Такая группа войск не ослабит, а усилит московское направление.
Снова нервно шевельнулся Мехлис и язвительно бросил:
– А Дальний Восток отдадим японцам?
Японцы, конечно, не давали покоя Мехлису.
На этот раз Жуков решил на реплику не отвечать. Главное, что было заложено в докладе, было ещё впереди. И он продолжил:
– Юго-Западный фронт уже сейчас необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий.
Сталин в упор посмотрел на начальника Генерального штаба и изменившимся голосом спросил:
– А как же Киев?
– Киев придётся оставить, – тем же уверенным тоном сказал Жуков.
Тишина, которая мгновенно установилась в кабинете Сталина, была похожа на ту, которая на короткое время царит перед артиллерийским налётом или атакой.
Жуков преодолел себя и продолжил доклад:
– На западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа. Ельнинский плацдарм противник может позднее использовать для нового наступления на Москву.
И тут Сталин пришёл в себя.
– Какие там ещё удары! Что за чепуха! – вспылил он. – Опыт показал, что наши войска не умеют наступать.
Снова наступила тишина. И вдруг Сталин закричал:
– Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?!
Биограф Сталина историк Святослав Рыбас, заметил: «В советских кинофильмах о войне Сталин изображён всегда спокойным, уверенным в себе вождём, но в действительности он бывал очень разным. Когда его охватывала ярость, он делался страшен. Его гнева боялись все». Рыбас приводит несколько эпизодов проявления неконтролируемой ярости. К примеру, после неудачного испытания танкового мотора Сталин позвонил наркому танкостроения Малышеву и крикнул в трубку: «Будь ты трижды проклят, предатель Родины!» Василевский, очень сдержанный в своих воспоминаниях, признавался, натерпелся от Сталина «как никто другой»: «Бывал он и со мной, и с другими груб непозволительно, нестерпимо груб и несправедлив». Но «предатель Родины» – это, своего рода, шедевр. Малышева после того «разговора» увезли в больницу с инфарктом.
Кажется, нечто подобное мог услышать и Жуков во время доклада, когда заговорил о необходимости оставления Киева. Но в тот раз Сталин сдержался. Быть может, потому, что знал: Жуков прав, и на грубость он, совершенно уверенный в том, о чём докладывает и что предлагает, ответит адекватно.
Смоленск и Киев, так же, как Ленинград и Москва, имели для Сталина не столько военное, сколько политическое значение. Он только что принял английского посла Криппса и на этой важной для обеих сторон встрече ещё раз напомнил о военной помощи, в которой нуждается Советский Союз. Через два дня после визита английского посла Черчилль направил Сталину, к тому времени уже Верховному Главнокомандующему, письмо с согласием на поставку воюющей Красной Армии вооружения, боеприпасов, снаряжения, продовольствия, а также необходимых материалов для военной промышленности СССР. В тот же день Черчилль продиктовал письмо, адресованное военно-морскому министру и начальнику военно-морского штаба: «Если бы русские смогли продержаться и продолжить военные действия хотя бы до наступления зимы, это дало бы нам неоценимые преимущества… Пока русские продолжают сражаться, не так уж важно, где проходит линия фронта. Эти люди показали, что они заслуживают того, чтобы им оказали поддержку, и мы должны идти на жертвы и на риск, даже если это причиняет нам неудобства, – что я вполне сознаю, ради того, чтобы поддержать их дух…»
В те же дни состоялся визит Гарри Гопкинса, посланника Рузвельта. Гопкинс внимательно изучал обстановку. Когда заговорили о возможной помощи США, Сталин неожиданно попросил высокооктановый бензин для самолётов и цветные металлы. Это произвело на американца впечатление: Гитлер уже пролез в «Смоленские ворота», а русские просят не солдат и даже не оружие, а озабочены перспективой…
Вот когда, ещё в июле, когда фронты трещали и их нужно было постоянно латать новыми дивизиями и подпирать резервными армиями, Верховный Главнокомандующий одержал одну из главных побед в той войне. Вполне понятно, что большего, почти невозможного, он требовал и от своих генералов и маршалов.
Но вернёмся к докладу Жукова.
Жуков не был таким терпеливым и покладистым, каким на должности начальника Генерального штаба окажется потом генерал, а затем маршал Василевский. Впоследствии Жуков сам признается, что «не смог сдержаться и ответил:
– Если вы считаете, что я как начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине.
После очередной тяжёлой паузы Сталин заговорил уже спокойней:
– Вы не горячитесь. А впрочем… мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдёмся…
Через полчаса Жуков получил новое назначение – под Ельню.
– Вот что, – сказал ему Сталин, – мы посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. На это место назначим Шапошникова. Правда, у него со здоровьем не всё в порядке, но ничего, мы ему поможем. А вас используем на практической работе. У вас большой опыт командования войсками в боевой обстановке. В действующей армии вы принесёте несомненную пользу. Разумеется, вы останетесь заместителем наркома обороны и членом Ставки.
– Куда мне прикажете отправиться?
– А куда бы вы хотели?
– Могу выполнять любую работу. Могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом.
– Не горячитесь, не горячитесь. Вы вот тут докладывали об организации контрудара под Ельней. Ну и возьмитесь за это дело. Действия резервных армий на ржевско-вяземской линии обороны надо объединить. Мы назначаем вас командующим Резервным фронтом. Когда вы сможете выехать?
– Через час.
– Шапошников скоро прибудет в Генштаб. Сдайте ему дела и выезжайте.
Так впоследствии эту историю с назначением «на Ельню» изложил в своих мемуарах сам маршал.
К тому времени Сталин, кажется, окончательно понял в Жукове главное. Потому и позволял ему многое. Свой кавказский гнев, принимавший порой самые безобразные черты, временами выплёскивал и на него, бывшего до сего дня начальником Генштаба. Но при этом знал, что тот может ответить. И ответы его терпел.
Известная история о том, как в апреле 1941 года прославленный лётчик-ас, заместитель наркома по авиации генерал Рычагов во время совещания на вопрос Сталина, почему в ВВС такая высокая аварийность, вольным экспромтом ответил: «Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах!» Эту вольность Сталин терпеть не стал. На реплику Рычагова он зловеще заметил: «Вы не должны были так сказать». Через три дня генерала сняли с должности, через два с половиной месяца арестовали, а через полгода расстреляли вместе с женой, прославленной лётчицей Марией Нестеренко.
Отправляясь на фронт, Жуков в первую очередь позаботился о семье. Понимал, что случиться может всякое.
Эра Георгиевна вспоминает, что с уездом в эвакуацию они тянули до последнего, что погреб на даче оборудовали под бомбоубежище и вполне надеялись так пережить самые трудные дни войны. Но «в конце июля 1941 года мы, спешно собравшись и взяв самое необходимое, поездом отправились в Куйбышев». В одном вагоне с Жуковыми в эвакуацию ехала семьи председателя Госплана и члена ГКО Вознесенского и генерала армии Тюленева. В Куйбышеве, как вспоминает Эра Георгиевна, семьи Тимошенко и Будённых и Жуковых поселили по соседству. Общались, дружили, «поддерживали друг друга». Дети из эвакуированных семей в школу пошли на месяц позже. О царившей атмосфере Эра Георгиевна рассказывала:
– Большинство учителей были также из Москвы. Занимались мы по полной программе, однако мысли были заняты делами фронта. Понятное беспокойство и разговоры дома, сообщения о пропавших без вести, попавших в плен и убитых не могли не сказываться на нас, детях. Мы постоянно писали письма на фронт, бережно собирали посылочки, обещая солдатам хорошо учиться. От папы получали редкие весточки, которыми он всячески нас подбадривал.
Жуков ехал в штаб Резервного фронта, а в голове с навязчивым беспокойством колыхались слова Верховного: «Какие там ещё удары!» «… наши войска не умеют наступать». «Что за чепуха!» «…не умеют наступать». «… не умеют».
Бучин вспоминал: «Внезапно распоряжение – ехать на войну. Генерал армии выехал на «паккарде», бывшей машине маршала Кулика. Открытый «паккард» начальника Генштаба, который Жуков взял на фронт, прослужил нам всю войну, точнее, числился за нами. После Ельни «паккард» стоял обычно на автобазе Наркомата обороны в Москве. Довольно редко Георгий Константинович приказывал взять его на фронт, например, во время битвы под Курском. Какими соображениями он руководствовался при этом, не знаю. Скоро в августе 1941 года Жуков пересел на вездеход ГАЗ-61».
Штаб фронта находился близ Гжатска в лесу в тщательно замаскированных землянках. В штабной землянке Жукова встретил начальник штаба фронта генерал Ляпин и командующий артиллерией генерал Говоров. Жуков выслушал доклад Ляпина и тут же, в сопровождении Говорова выехал в расположение 24-й армии. «Ехали при мрачном отблеске пожаров, полыхавших где-то под Ярцевом, Ельней и западнее Вязьмы, – вспоминал маршал. – Что горело – мы не знали, но вид пожарищ создавал тяжкое впечатление. Гибло в огне народное добро…»
Напротив ельнинского выступа оборону держала 24-я армия генерала Ракутина.
Командарм 24 произвёл на Жукова двойственное впечатление. «Чувствовалось, – писал он впоследствии в «Воспоминаниях и размышлениях», – что оперативно-тактическая подготовка у него была явно недостаточной. К.И. Ракутину был присущ тот же недостаток, что и многим офицерам и генералам, работавшим ранее в пограничных войсках Наркомата внутренних дел, которым почти не приходилось совершенствоваться в вопросах оперативного искусства».
Жуков изучил обстановку, осмотрел передний край. Буквально исползал его на животе. Побывал на полковых и батальных НП. Поговорил с солдатами и командирами. И 21 августа отдал Ракутину приказ: атаки прекратить, они только истощают силы, потому что противник залёг на плацдарме основательно, в несколько эшелонов и при мощном огневом обеспечении; произвести перегруппировку и готовить войска к новому наступлению.
Ельнинский выступ, образовавшийся в ходе летних боёв за «Смоленскские ворота», был не просто выступом. Немцы захватили, основательно укрепили, накачали войсками и огневыми средствами выгодный плацдарм на левом берегу реки Десны. К тому же с овладением Ельней фон Бок заполучил в своё распоряжение узел дорог, которые теперь мог контролировать и которыми мог пользоваться как выгоднейшей рокадой в своём тылу – по этой рокаде он мог перебрасывать войска, технику и грузы в любую точку довольно большого периметра ельнинского выступа. В обстоятельствах бездорожья и неблагоприятных погодных условий война в России для германских войск превратилась в постоянную, практически не прекращающуюся битву за плацдармы и дороги. Здесь, в районе Ельни, немцы имели и то и другое.
Для Жукова, когда он основательно изучил обстановку, всё живо напомнило Халхин-Гол. Только противник перед ним был другой – посильней, поопытней.
Однажды из штаба 24-й армии позвонили: захвачен пленный из элитного пехотного полка «Великая Германия».
– Давайте его сюда, – приказал комфронта.
– Только, товарищ командующий, вот какое дело, – замялся на другом конце провода генерал Ракутин. – Немец-то хорош, но разговаривать отказывается.
– Везите срочно. Заговорит.
Пленного вскоре привезли в Гжатск. Потом о разговоре с ним маршал рассказывал Константину Симонову: «Вспоминаю пленного немца, которого я допрашивал под Ельней. Это был один из первых взятых там в плен танкистов. Молодой, высокий, красивый, белокурый, эдакий Нибелунг, даже вспомнилась картина «Нибелунги», которую смотрел в кино в двадцатые годы. Словом, образцовый экземпляр. Начинаю его допрашивать. Докладывает, что он механик-водитель такой-то роты, такого-то батальона, такой-то танковой дивизии. Задаю ему следующие вопросы. Не отвечает.
«Почему вы не отвечаете?» Молчит. Потом заявляет: «Вы военный человек, вы должны понимать, что я как военный человек уже ответил на все то, что должен был вам ответить, – кто я и к какой части принадлежу. А ни на какие другие вопросы я отвечать не могу. Потому что дал присягу. И вы не вправе меня спрашивать, зная, что я военный человек, и не вправе от меня требовать, чтобы я нарушил свой долг и лишился чести».
Тогда я спрашиваю его: знает ли он, с кем разговаривает? Нет, не знает. «Переведите ему, что я генерал армии Жуков». Выслушав это, он отвечает. «Я не знаю вас. Я знаю своих генералов. А ваших генералов не знаю».
Молодец! Держится таким наглецом, просто на редкость. Ну как его не уважать? Нельзя не уважать.
Я говорю ему: «Если не будете отвечать – расстреляем вас, и все». Побледнел, но не сдался. Говорит: «Ну что ж, расстреливайте, если вы хотите совершить бесчестный поступок по отношению к беззащитному пленному. Расстреливайте. Я надеюсь, что вы этого не сделаете. Но все равно я отвечать ничего сверх того, что уже ответил, не буду».
Когда я потом докладывал Сталину о ельнинской операции, я рассказал ему об этом пленном, проиллюстрировал им, что представляют из себя немцы, с кем нам приходится иметь дело. Знать это и ясно оценивать – важно. Потому что эта оценка неотъемлемо входит в расчеты и планы. С такими вещами надо считаться и при оценке противника, и при оценке собственных возможностей. Планируя операцию, надо оценивать моральное состояние, уровень дисциплины и выучки солдат противника. Недооценив все это, нетрудно впасть в ошибки и просчеты».
Разглядывая карту порядков своего и соседних фронтов и наблюдая за действиями противника, который активизировался в южном направлении, Жуков 19 августа направил Сталину шифровку:

«1.Противник, убедившись в сосредоточении крупных сил наших войск на путях к Москве, имея на своих флангах Центральный фронт и великолукскую группировку наших войск, временно отказался от удара на Москву и, перейдя к активной обороне против Западного и Резервного фронтов, все свои ударные подвижные и танковые части бросил против Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов.
Возможный замысел противника:
Разгромить Центральный фронт и, выйдя в район Чернигов, Конотоп, Прилуки, ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта. После чего – удар на Москву в обход Брянских лесов и удар на Донбасс.
2. Считаю своим долгом доложить свои соображения о необходимости как можно скорее собрать крупную группировку в районе Глухов, Чернигов, Конотоп. Эшелон прикрытия сосредоточения сейчас же выбросить на реке Десна.
В группировку необходимо включить:
– до 1000 танков, которые собрать за счёт мехкорпуса Закавказского ВО, танков РГК и в дальнейшем 300 взять с Дальнего Востока;
– до 10 стрелковых дивизий;
– 3-4 кавалерийских дивизии;
– 400-500 самолётов.
Если ставить себе более активный способ противодействия этому крайне опасному плану противника, всю предлагаемую группировку нужно срочно собрать в районе Брянска, откуда и нанести противнику удар во фланг.
Не ожидая сосредоточения брянской группировки, необходимо усилить войска Западного фронта четырьмя – пятью стрелковыми дивизиями, восемью – десятью тяжёлыми артполками РГК и перейти немедленно в наступление с целью выхода на фронт Полоцк – Витебск – Смоленск.
Командующий Резервным фронтом генерал Жуков».

В тот же день Жуков получил ответ:
«Ваши соображения насчёт вероятного продвижения немцев в сторону Чернигов-Конотоп-Прилуки считаю правильными. Продвижение немцев в эту сторону будет означать обход киевской группировки с восточного берега Днепра и окружение наших 3-й и 21-й армий. В предвидении такого нежелательного казуса и для его предупреждения создан Брянский фронт во главе с Ерёменко. Принимаются и другие меры, о которых сообщу особо. Надеемся пресечь продвижение немцев. Сталин».
Командующим Брянского фронта, как известно, был назначен генерал Ерёменко. Маршал Василевский, в присутствии которого проходило назначение Ерёменко на должность командующего войсками Брянского фронта, после войны напишет в своих мемуарах: «Сталин сказал, что хотя возможность использования группы Гудериана для флангового удара по правофланговым войскам Юго-Западного фронта маловероятна, но опасаться этого всё же надо. Исходя из этого обязательная задача Брянского фронта состоит в том, чтобы не только надёжно прикрыть брянское направление, но во что бы то ни стало своевременно разбить главные силы Гудериана. Выслушав Сталина, вновь назначенный командующий Брянским фронтом очень уверенно заявил, что в ближайшие же дни, безусловно, разгромит Гудериана».
Двадцать четвёртого августа, по прямому проводу: Сталин – Ерёменко: «Если Вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать Брянскому фронту ещё несколько полков авиации и несколько батарей реактивных установок РС. Ваш ответ?»
Ерёменко – Сталину, уверенно и твёрдо: «Подлеца Гудериана безусловно разобью. Для этого прошу подчинить мне 21-ю армию вместе с 3-й».
Сталин немедленно отдал распоряжение о переподчинении штабу Брянского фронта 21-й и 3-й армий.
Ерёменко, как известно, «подлеца Гудериана» не разбил, но был разбит им.
«А как иначе я мог отвечать Сталину? – оправдывался после войны Ерёменко в одном из частных разговоров. – Шапошников и Василевский, несомненно, лучше знали общую обстановку, чем я, только что прибывший с Западного фронта, где занимался совершенно конкретным делом. Они могли бы меня поправить и сказать Верховному, что у них есть на сей счёт другое мнение».
Вот, дорогой читатель, почему Ерёменко – не Жуков, и почему Маршалом Победы стал никто другой, а именно тот, кто, не давая пустых обещаний, уверенно побеждал на Халхин-Голе и в районе Ельни.
Возвращаясь к разговору Жукова с пленным немецким танкистом, замечу, что о благородстве враг зачастую вспоминал оказавшись в руках противника, явно рассчитывая на его великодушие. В бою немцы в то лето вели себя иначе. Шла война на уничтожение. Россия – не Польша и уж тем более не Франция, здесь позволялось всё. Из рассказа Бучина: «Прохладный денек в конце лета. С запада беспорядочной стаей возвращались наши истребители И-15 и И-16. Машин с десяток. Наверное, они летали на штурмовку и израсходовали боезапас. А вокруг носились два «мессера», подбивавшие пушечно-пулеметным огнем наших по очереди. Особенно жалко выглядели бипланчики И-15; получив очередь, самолет клевал носом, входил в штопор и, как сорванный лист, устремлялся к земле. Из одного И-15 успел выпрыгнуть летчик. Над ним белым облачком развернулся парашют.
Георгий Константинович и мы, свидетели происходившего, с облегчением вздохнули: хоть этот спасется. Но в ту же секунду мелькнул «мессер», влепил в упор очередь в беспомощно качавшегося на стропах парня и ушел. Парашют как-то бережно опустил тело летчика на землю недалеко от нас. Подошли. Он был совсем мальчиком, в синем комбинезоне, кожаном шлеме, весь залитый кровью. Жуков отрывисто приказал – предать земле с почестями, повернулся и пошел прочь. Редко, когда я видел такой гнев на лице генерала, глаза сузились и буквально побелели».
Не об этом ли окровавленном мальчике в синем лётном комбинезоне и кожаном шлеме на пыльной траве под Ельней вспомнит маршал весной 45-го, оглядывая стереотрубу горящую столицу Третьего Рейха, когда из его уст сорвётся жестокое и справедливое: «Развалинами Берлина удовлетворён».
Двадцать пятого августа штаб Западного фронта получил директиву Ставки: «... 30 августа левофланговыми 24-й и 43-й армиями перейти в наступление с задачами: покончить с ельнинской группировкой противника, овладеть Ельней и, нанося в дальнейшем удары в направлениях Починка и Рославля, к 8 сентября 1941 г. выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи, Петровичи, для чего:
а) 24-й армии в составе восьми сд, одной тд, одной мд – концентрическими ударами уничтожить ельнинскую группировку противника и к 1 сентября выйти на фронт ст. Большая Нежода, Петрово, Строина; в дальнейшем, развивая наступление, нанести удар в направлении на Починок и, овладев последним, к 8 сентября выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи;
б) 43-й армии, оставив 22-ю и 53-ю сд на занимаемом фронте обороны и главные силы армии на обороне спас-деменских и кировских позиций, двумя стрелковыми и двумя танковыми дивизиями 30 августа перейти в наступление в общем направлении на Рославль и, овладев Рославлем, к 8 сентября выйти на фронт Хиславичи, Петровичи...»

Это было именно то, чего он ждал все эти дни и к чему готовил свои войска.
В период подготовки к операции Жуков основательно перетряс командный состав. Замены произошли в штабах, в дивизиях, в полках. Некоторые генералы за бездеятельность и халатность угодили под следствие.
Первая самостоятельная операция, разработанная и проводимая под руководством Жукова, действительно во многом напоминала Халхин-Гол. Охват сильными ударными группами, сосредоточенными на флангах, при активных действиях в центре.
Соотношение сил было примерно равным, при небольшом перевесе немецкой стороны в живой силе (70 тысяч солдат и офицеров против 60 тысяч наших) и в танках (40 против 35 наших). Однако Жукову удалось достичь перевеса в артиллерии: 800 орудий, миномётов, установок реактивной артиллерии против 500 немецких.
Тридцатого августа после мощной артподготовки дивизии генерала Ракутина атаковали немецкие позиции перед своим фронтом. Драка была яростная. Немцы с плацдарма уходить не хотели. В ходе сражения начали вводить в дело резервы второго эшелона. Все контратаки были отбиты. Порой с очень большими жертвами.
Второго августа фон Бок записал в своём дневнике: «Вопрос о сдаче ельнинского выступа становится в этой связи одним из самых актуальных. Задействованные там дивизии в буквальном смысле истекают кровью. Еще раз посовещавшись с Клюге, я решил ельнинский выступ оставить».
Порой эта запись комментируется исследователями ельнинского сражения как повод для облегчённого вывода: мол, немцы сами ушли из Ельни и оставили неудобный для обороны выступ…
Ушли – после нескольких суток упорных боёв, когда упорство стало перерастать в угрозу окружения на плацдарме основных сил 20-го армейского корпуса генерала Матерны – четырёх пехотных дивизий.
Пятого сентября 19-я стрелковая дивизия вошла в Ельню.
Восьмого сентября ельнинский выступ был срезан.
Жуков докладывал Верховному: «Всего за период боёв в районе ЕЛЬНИ противник потерял убитыми и ранеными 45-47 тысяч человек и очень большое количество разбитыми нашей артиллерией и авиацией станковых пулемётов, миномётов и артиллерии. По показаниям пленных, в некоторых частях 137, 15, 178 пд миномётов и артиллерии не осталось совершенно. По докладу большинства командиров частей и по оставленным трупам на поле боя, за последние 3-5 дней противник потерял убитыми не менее 5 тысяч. Чтобы скрыть от наших войск свои большие потери, перед отходом противник все братские могилы разровнял и замаскировал под окружающую местность. <…> Очень хорошо действовала вся артиллерия даже молодых дивизий. РС своими действиями производят сплошное опустошение. Я осмотрел районы, по которым вёлся обстрел РС, и лично видел полное уничтожение и разрушение целых оборонительных районов. <…> Преследуя противника, 7.9 наши части вышли на р. СТРЯНА, захватили её и с утра 8.9 имеют задачу развивать наступление, взаимодействуя с группой СОБЕННИКОВА. <…> В результате этой операции во всех войсках поднялось настроение и уверенность в победе. Сейчас части увереннее встречают контратаки противника, бьют его огнём и дружно, в свою очередь, переходят в контратаки».
Ельня помогла в октябре и ноябре выстоять под Москвой. Потому что Битва за Москву началась уже там, на Десне и Хмаре.
Возможно, для вермахта неудачи в районе Ельни действительно не выглядели большим поражением, но для Красной Армии контрнаступление на смоленской земле на центральном участке советско-германского фронта стало колоссальной победой. Здесь начал расправляться дух нашей армии.
Когда военные историки и публицисты, рассуждая о сражении под Ельней в августе-сентябре 1941 года, пытаются оценить эту победу или, напротив, обесценить, приводя цифры из арсенала сторон, безвозвратных и санитарных потерь, то они проходят мимо главного, что было добыто Красной армией – всей Красной армией, сражавшейся в те дни на огромном фронте, а не только на периметре ельнинского выступа, – они пытаются не заметить самого факта одержанной победы. Локальная, хотя и фронтовая, она в космосе всей войны, полыхавшей в те дни и в Африке, и в океанах, и на островах, стала тем поворотным фрагментом истории, после которого вермахт вступил в череду своих поражений. Победу под Ельней невозможно исчислить в цифрах. Там родился дух новой армии, которая завершит войну далеко на Западе, в Берлине. И Жуков, своим чутьём полководца, поцелованного Богом, мгновенно уловил это покуда ещё легкое движение, которое к 44-му году разгонится до урагана танковых прорывов на Запад. Своё донесение Верховному он подытожил значением именно «морального фактора».
В Ставке и в Кремле идея была развита и вскоре трансформировалась в решение о введении в войсках гвардейских частей. Пока на уровне дивизии.
Указ о введении гвардейских воинских званий и о ношении нагрудного знака «Гвардия» появится только весной 1942 года.
Великие битвы Второй мировой войны были ещё впереди – Битва за Москву, Сталинград, Эль-Аламейн, Курская Дуга, «Оверлорд», Битва за Берлин. Тем не менее Ельня, где сражалась едва ли сотая часть солдат любой из этих битв, стоит в этом списке впереди. Она была первой победой над непобедимой армией Третьего Рейха.
Сюда в дни сражения ехали журналисты и писатели со всего мира. Побывала в районе Ельни и корреспондент «Life» американка Маргарет Брук-Уайт. Она вскоре выпустит альбом своих фотографий, сделанных на Смоленщине. До сих пор мир смотрит на бои под Ельней через объектив её камеры. Американский писатель Эрскин Колдуэлл будет отправлять в Америку свои смоленские репортажи и очерки о мужестве и стойкости бойцов Красной армии. Во многом именно они убедят американцев в том, что Советский Союз нуждается в срочной помощи США. Через год на родине у него выйдут публицистические книги «Москва под огнём» и «Всё брошено на Смоленск», а также роман о советских партизанах «Всю ночь напролёт». Английский журналист Александр Верт, писавший для популярнейшей британской «The Sunday Times» и радиокомпании BBC, переправил на свой тоже сражающийся с фашизмом остров такие строки: «Августовские бои не были крупным сражением советско-германской войны, и, однако, нужно было пережить страшное лето 1941 года, чтобы понять, какое огромное значение имел этот небольшой успех для поднятия морального духа советских войск. Весь август и часть сентября советская печать уделяла большое внимание наступательным действиям в районе Смоленска, хотя это не соответствовало ни их тогдашнему, ни конечному значению. И все же это была не просто первая победа Красной Армии над немцами, но и первый кусок земли во всей Европе – каких-нибудь 150-200 квадратных километров, быть может, – отвоеванный у гитлеровского вермахта».
Четвёртого сентября, когда войска Резервного фронта проводили последнюю перегруппировку перед решающим ударом с целью перехватить горловину ельнинского выступа, ещё заполненного немецкими войсками, когда стал уже очевидным успех, Сталин вызвал по прямому проводу Жукова.
Кто-то из военных или штатских партийцев, серьёзно обеспокоенных успехом Жукова в районе Ельни, доложил Верховному, что тот, мол, закусил удила и якобы, вопреки общим планам Ставки, решил развивать наступление войск своего фронта в сторону Смоленска, бросая Брянский фронт один на один с «подлецом» Гудерианом...
В те дни вокруг Жукова оказалось, быть может, как никогда много работников НКВД. Одних только генералов несколько: командарм 24 Ракутин, член Военного совета фронта комиссар госбезопасности 3-го ранга Круглов, командарм 33 комбриг Онуприенко, командарм 31 генерал Долматов. 29-й армией командовал заместитель наркома внутренних дел СССР генерал Масленников. Да и заместитель командующего Резервного фронта генерал Богданов, которому Жуков вскоре передаст дела, срочно убывая в Москву, тоже был работником НКВД.
Жукову за «смоленскую инициативу» пришлось оправдываться. Так что победа под Ельней свои заслуженные лавры получила не сразу.

«С т а л и н: Здравствуйте. Вы, оказывается, проектируете по ликвидации Ельни направить силы в сторону Смоленска, оставив Рославль в нынешнем неприятном положении. Я думаю, что эту операцию, которую Вы думаете проделать в районе Смоленска, следует осуществить лишь после ликвидации Рославля. А еще лучше было бы подождать пока со Смоленском, ликвидировать вместе с Еременко Рославль и потом сесть на хвост Гудериану, двигая некоторое количество дивизий на юг. Главное – разбить Гудериана, а Смоленск от нас не уйдет. Все.
Ж у к о в: Товарищ Сталин, об операции в направлении на Смоленск я не замышляю и считаю, этим делом должен заняться Тимошенко. Удар Сто девятой, Сто сорок девятой и Сто четвёртой я хотел бы нанести сейчас в интересах быстрейшего разгрома Ельнинской группы противника, с ликвидацией которой я получу дополнительно семь-восемь дивизий для выхода в район Починок, и, заслонившись в районе починок в сторону Смоленска, я мощной группой мог бы нанести удар в направлении Рославля и западнее, то есть в тыл Гудериану. Как показывает опыт, нанесение глубокого удара тремя-четырьмя дивизиями приводит к неприятностям, ибо противник такие небольшие группы быстро охватывает своими подвижными частями. Вот почему я просил Вашего согласия на такой маневр. Если прикажете бить на Рославльском направлении, это дело я могу организовать, но больше было бы пользы, если бы я вначале ликвидировал Ельню. Сегодня к исходу дня правым флангом нашей Ельнинской группировки занята Софиевка. У противника горловина осталась всего шесть километров. Я думаю, на завтрашний день будет закончено полностью тактическое окружение. Всё.
С т а л и н: Я опасаюсь, что местность в направлении на Починок лесисто-болотистая, и танки в Вас застрянут там.
Ж у к о в: Докладываю. Удар намечается через Погуляевку южнее реки Хмара по хорошей местности с выходом в район Сторено-Васьково, тридцать километров северо-западнее Рославля, километров десять южнее Починок. Кроме того, наносить удар по старому направлению не следует. На нашу сторону сегодня перешёл немецкий солдат, который показал, что сегодня в ночь разбитая Двадцать третья пехотная дивизия сменена Двести шестьдесят седьмой пехотной дивизией, и тут же он наблюдал части СС. Удар севернее выгоден ещё и потому, что он придётся по стыку двух дивизий. Всё.
С т а л и н: Вы в военнопленных не очень верьте, спросите его с пристрастием, а потом расстреляйте. Мы не возражаем против предлагаемого Вами маневра за десять километров южнее Починок. Можете действовать, особенно сосредоточьте авиационный удар, используйте также РС. Когда вы думаете начать?
Ж у к о в: Перегруппировки произведу к седьмому. Седьмого – подготовка, восьмого на рассвете – удар. Очень прошу подкрепить меня снарядами РС-76, да и 152 мм 1930 года, минами 120 мм. Кроме того, если модно, один полк «Илов» и один полк Пе-2. И танков штук десять КВ и штук пятнадцать Т-34. Вот все мои просьбы. Всё.
С т а л и н: К сожалению, у нас нет пока резервов РС. Когда будут – дадим. РСы получите. Жалко только, что Ерёменко придётся действовать одному против Рославля. Не можете ли организовать нажим на Рославль с северо-востока?
Ж у к о в: Нечем, нечем, товарищ Сталин. Могу только отдельными отрядами, подкрепив их артиллерией, но это будет только сковывающий удар, а главный удар нанесу на рассвете восьмого, постараюсь, может быть, выйдет на рассвете седьмого. Ерёменко ещё далеко от Рославля, и я думаю, товарищ Сталин, что удар седьмого или восьмого – это будет не поздний удар. Всё.
С т а л и н: А прославленная Двести одиннадцатая дивизия долго будет спать?
Ж у к о в: Слушаю. Организую седьмого. Двести одиннадцатая сейчас формируется, будет готова не раньше десятого. Я её потяну в качестве резерва, спать ей не дам. Прошу Вас разрешить немедленно арестовать и судить всех паникеров, о которых докладывал. Всё.
С т а л и н: Седьмого будет лучше, чем восьмого. Мы приветствуем и разрешаем судить их по всей строгости. Все. До свидания.
Ж у к о в: Будьте здоровы».

Разговор весьма характерный. Во-первых, он свидетельствует о том, что, по всей вероятности, в штабах существовали мнения, которые радикально отличались от намерения Жукова решительно продолжать атаковать противника и ликвидировать ельнинский плацдарм. Во-вторых, Жуков, видимо, уже более или менее отчётливо понимая и принимая свою миссию при Верховном Главнокомандующем, терпеливо и с глубоким знанием дела обучал его тому, что Верховный Главнокомандующий должен знать. В-третьих, мягко уходит от идеи распыления сил. Но Сталин, видимо, чувствует, что настаивать бессмысленно, что жуковское «нечем, нечем» – это та последняя позиция, которую тот будет защищать до конца.
В разговоре Сталин упомянул 211-ю стрелковую дивизию полковника Фурсина. Во время боёв дивизия не выдержала ночной контратаки противника и побежала. Бег превратился в панику. Фланг соседней 149-й стрелковой дивизии оказался открытым. Немцы воспользовались этим, ударили во фланг 149-й стрелковой дивизии и смяли её полки. О прорыве на стыке дивизий 43-й армии Жукову доложили в тот момент, когда он по приказу Верховного собирался выехать в Москву. Но тут же приказал соединить его с приёмной Сталина. В архиве сохранилась стенограмма этого короткого разговора с секретарём Сталина Поскрёбышевым. Она датирована 1 сентября 1941 года.

Ж у к о в: Здравствуйте, товарищ Поскрёбышев. Только что сейчас получил неприятные сведения о 211 дивизии, действовавшей на Рославль. Она, эта дивизия, поддавшись в ночной панике, отскочила назад километров на три-шесть и создала этим отскоком невыгодное положение для другой стрелковой дивизии – для Сто сорок девятой. Ввиду сложности обстановки я хотел бы ночью выехать на участок Двести одиннадцатой дивизии и там навести порядок и прибрать кого следует к рукам, поэтому я просил бы, если только можно, отложить мой приезд, если нельзя его отложить, я могу через пятнадцать минут выехать.

Как Жуков наводил порядок на участке 211-й стрелковой дивизии и как «прибирал кого следует к рукам», об этом точных сведений нет. Многие архивы закрыты. К примеру, документы дивизионного уровня рассекречены лишь отчасти: донесения, ведомости расхода боеприпасов, списки выбывших и награждённых, приказы. Но закрыт фонд политдонесений и вся документация о работе военных прокуроров дивизий. Я уже не говорю об армейских и фронтовых фондах. Чем выше уровень, тем увесистей замки на архивных дверях.
Однако, известно, что полковник Фурсин был отстранён от командования. Жуков, решавший подобные задачи очень быстро и радикально, на 149-ю дивизию поставил подполковника Батракова, который командовал в соседней дивизии стрелковым полком. Получивший звание Героя Советского Союза за августовские бои и только что вернувшийся из госпиталя, подполковник Батраков быстро собрал разбежавшиеся войска, и брешь в порядках Резервного фронта была заделана. Полковник Фурсин, по всей вероятности, был отдан под суд. Но наказание было нестрогим, потому что в 1943 году он уже командовал гвардейской дивизией. Можно предположить, что виновных всё же нашли и наказали. И вовсе не потому, что комфронта лично приказал. А, прежде всего, потому, что части дивизии дрогнули, что подставили под удар своих товарищей. И – что действовал Приказ Ставки № 270. Приказ предельно жёсткий. Появился он уже когда Жуков был в Гжатске, в войсках, занимавших позиции по периметру ельнинского выступа, но подпись Жукова под ним есть. Как члена Ставки, то есть «военно-политическое руководство страны». Этим приказом вводились беспрецедентные репрессивные меры, которые развязывали руки, в первую очередь, особым отделам, работникам НКВД в войсках.
Согласно приказу от 16 августа 1941 года № 270, командиры и политработники, сдавшиеся в плен, ставили себя вне закона и подлежали расстрелу на месте. «Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, – требовал приказ, – уничтожать их всеми средствами». Члены семей военнослужащих, осужденных к высшей мере за измену Родине, подлежали немедленному аресту и ссылке сроком на пять лет. Семьи красноармейцев, сдавшихся в плен, лишались государственного пособия и какой бы то ни было помощи. Таким образом, уже в первые месяцы военно-политическое руководство страны сформировало отношение к военнопленным своей армии, и это отношение, хотя и затухая за давностью лет, длилось ещё долгие десятилетия после войны. Текст приказа писал, по всей вероятности, сам Сталин, писал в приступе гнева, и потому перепутал должности и звания генералов, попавших в плен. Никто из членов Ставки, подписавших текст, не посмел поправить Верховного. Жукова в Москве не было. Уже тогда было ясно, что под действие некоторых пунктов приказа подпадали и правые, и виноватые. Но впопыхах разбираться было некогда.
Можно предположить, что за прорыв на участке 211-й и за бойню на фланге соседней 149-й стрелковых дивизий ответили, скорее всего, командиры рот и рядовые красноармейцы, проявившие себя во время «отскока» назад особенно активно. Наверняка среди них были и действительно виновные, и попавшие под пули комендантского взвода по дурости и нелепому случаю. И сердце по этому поводу сжимается. Ведь это были чьи-то отцы, братья и сыновья. Но тут у меня есть для читателя один совет: откройте в Интернете страничку 149-й стрелковой дивизии и вы увидите фотографии пленных красноармейцев, захваченных немцами как раз в дни прорыва. Фотографии сделаны немецким фотографом в концлагере, когда оформлялись карточки учёта. Кто в шинели, кто в гимнастёрке, уже без петлиц и знаков различия, с фанерными бирками на шее, как скот. На бирках пятизначные и шестизначные цифры. Небритые осунувшиеся лица с застывшим в ужасом глазах. В графе «судьба»: умер в Ашвитце, Цейтхайне, Маутхаузене, Хоенштайне, Замброве…
Война – работа коллективная. Любое подразделение в бою – это всегда триста спартанцев. И если дрогнул хотя бы один, меч судьбы зависает над всеми.
В эти дни на Брянском фронте появились первые заградторяды. 12 сентября Ставка специальной директивой сделала эту крайнюю меру удержания войск в окопах нормой, грозно предостерегая малодушных: «в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме врага бросают оружие, начинают кричать: „Нас окружили!“ – и увлекают за собой остальных бойцов». Заградительные отряды отныне формировались в каждой стрелковой дивизии из расчёта: рота на каждый полк. В директиве говорилось: «Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твёрдой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством».
Кстати, никакого отношения к войскам НКВД и подразделениям СМЕРШа эти заградотряды не имели. Подчинялись они исключительно командирам стрелковых полков и дивизий. Архивные исследования действий 29-й, 50-й и 43-й армий Западного фронта в период Битвы за Москву свидетельствуют о том, что заградотряды, созданные на основании директивы Ставки, формировались из лучших красноармейцев и сержантов, взводами и ротами командовали лучшие, проверенные в бою офицеры, укомплектовывались новым стрелковым оружием, в том числе автоматическим, полностью обеспечивались транспортом; кроме того, каждому заградотряду придавалась либо танкетка, либо бронеавтомобиль, либо лёгкий танк. В самые напряжённые дни подмосковного противостояния эти мобильные и хорошо вооружённые подразделения, как правило, выполняли функции пожарных команд – командир дивизии бросал их туда, где ситуация напрягалась до предела. В период контрнаступления очень часто в донесениях командиров дивизий и полков появлялась такая фраза: «Первыми в опорный пункт противника ворвались отдельный разведбат и заградотряд под командованием капитана…» Так что стрелять из пулемётов по толпам отступающих частей им было попросту некогда. Хотя и позади передовых порядков полков и батальонов заградительные подразделения стояли. Перехватывая узлы дорог и важнейшие направления, они задерживали дезертиров и подозрительных, не допуская их в тыл и в зону военных действий.
Одновременно с летних боёв существовали заградительные взводы и роты войск НКВД. Их целью были немецкие шпионы и диверсанты, агенты немецкой разведки.
С начала войны и по 10 октября 1941 года заградотрядами различного подчинения было задержано 657 364 человека. В основном это были дезертиры. Их направляли на пункты сбора. И вскоре бежавшие с фронта снова оказывались в окопах. Но были и те, кто при проверки документов вызывали подозрение. Их подвергали аресту и начинали более тщательное разбирательство. В полосе Западного фронта за период до 10 октября арестовано 4013 человек. Из них 2136 человек расстреляно. 556 – перед строем.
Когда немцы начали отступать, в их дивизиях тут же появились заградительные отряды. Отступление пожирает гораздо больше ресурсов.
Были ль среди расстрелянных 2136 человек солдаты и офицеры 211-й стрелковой дивизии из числа тех, кого грозил «прибрать к рукам» Жуков, неизвестно. Может быть когда-нибудь, когда снимут с архивных дверей, где хранится история нашей трудной и высокой победы, исследователи установят поимённо и этот нерадостный список. Нужен ли он нам? Нужен. Он – тоже правда той войны и цена её больших и малых побед. А правда нужна всегда. Любая.


 

VII. ЛЕНИНГРАД
«Сталин сказал мне: либо отстоите город, либо погибнете там вместе с армией, третьего пути у нас нет…»

Когда Жуков прибыл из-под Ельни в Москву и услышал от Верховного, что дела под Киевом особенно плохи, он решил, что теперь его дорога туда, на Юго-Западный фронт. Ведь пока занимался делами Резервного фронта и ползал на пузе по ельнинским полям, несколько раз писал в Ставку о своих предположениях по поводу развития событий под Киевом и необходимости отвода войск.
Верховный расспросил его о 24-й армии, о дивизиях, которые особо отличились в боях за Ельню. И вдруг неожиданно, без всякого перехода:
– Вам придётся лететь в Ленинград и принять от Ворошилова командование фронтом и Балтфлотом.
– Готов выполнить любое задание.
– Город почти в безнадёжном состоянии. Если немцы возьмут Ленинград и соединятся с финнами, они тут же с северо-востока, в обход, ударят на Москву. – Сталин сделал паузу. – Имейте в виду, в Ленинград вам придётся перелетать через линию фронта или через Ладожское озеро, которое контролируется немецкой авиацией.
Верховный взял со стола блокнот и быстро что-то написал своим размашистым твёрдым почерком. Затем вырвал лист из блокнота, сложил и подал Жукову:
– Лично вручите товарищу Ворошилову. – И, раскурив трубку, сказал: – Приказ Ставки о вашем назначении будет отдан, когда прибудете в Ленинград.
На вопрос Сталина, какие будут просьбы, Жуков сказал, что ему в помощь нужны два-три генерала. Сталин кивнул:
– Берите кого хотите.
Настроение Верховного было подавленным. И он снова заговорил о Киеве:
– Плохо складываются дела на юго-западном направлении. Мы решили заменить там главкома. Кого, по вашему мнению, следует туда послать?
– Маршала Тимошенко, – по-солдатски прямо сказал Жуков.
Сталин ценил в людях прямоту, особенно в военных. Но на этот раз посмотрел на Жукова вопросительно – требовал мотивировку. И Жуков продолжил:
– Маршал Тимошенко за последнее время получил большую практику в организации боевых действий, да и Украину он знает хорошо.
– Рекомендуете Тимошенко?
– Да.
– Пожалуй, вы правы. А кому поручим вместо Тимошенко командовать Западным фронтом?
– Командующему Девятнадцатой армией генерал-лейтенанту Коневу.
Как впоследствии вспоминал маршал, Сталин тут же, по телефону, отдал распоряжение начальнику Генштаба Шапошникову вызвать в Москву Тимошенко и готовить приказ на назначение Конева.
Тема встречи была уже исчерпана. Решения приняты. Назначения состоялись. Но Верховный не отпускал своего генерала.
Жуков при Сталине, если забежать и вперёд, вплоть до 45-го, был тем же, кем был Суворов при Потёмкине. Когда случилась неувязка под Измаилом, Потёмкин незамедлительно вытребовал туда «своего очаковского недруга» и предоставил ему самый обширные полномочия, даже «отступить, если найдёт нужным». «А когда Измаил был взят, то настоял, чтобы Суворова не наградили – зависть опять взяла верх». В отличие от завистливого и жадноватого светлейшего князя Верховный Главнокомандующий оказался мудрее и щедрее, и Жукова наградит достойно – маршал Советского Союза, Дважды Герой Советского Союза, кавалер двух орденов «Слава», двух орденов Суворова 1-й степени, в том числе ордена № 1. Но как только к его ногам рухнут штандарты Германии и самурайские мечи Японии, «обширные полномочия» русского маршала Сталин прекратит. Хрущёв же будет бояться и ненавидеть Жукова пуще своего предшественника.
– Как вы расцениваете дальнейшие планы и возможности противника? – спросил Сталин, затягивая встречу и явно не желая отпускать от себя своего Суворова.
И Жуков снова заговорил о Юго-Западном фронте и о необходимости отводить войска на восток и оставлять Киев.
– Группа армий «Центр», – сказал он, – вышедшая в район Чернигова– Новгород-Северский, может смять Двадцать первую армию и прорваться в тыл Юго-Западного фронта. Уверен, что группа армий «Юг», захватившая плацдарм в районе Кременчуга, будет осуществлять оперативное взаимодействие с армией Гудериана. Над Юго-Западным фронтом нависает серьёзная угроза. Ещё раз рекомендую немедленно отвести всю киевскую группу на восточный берег Днепра и за её счёт создать резервы где-то в районе Конотопа.
– А как же Киев?
– Как это ни тяжело, товарищ Сталин, а Киев придётся оставить. Иного выхода у нас нет.
Сталин снова связался по телефону с Шапошниковым, спросил:
– Что будем делать с киевской группировкой? Жуков настойчиво рекомендует немедленно отвести её. – И, выслушав ответ начальника Генштаба, сказал: – Завтра здесь будет Тимошенко. Продумайте с ним этот вопрос, а вечером переговорим с Военным советом.
В тот же день Жуков заехал в Генштаб. Зашёл к заместителю начальника Генштаба Василевскому. Разговаривали, конечно же, о Ленинграде, о той обстановке, которая сложилась там в результате последних немецких ударов. Но, расставаясь, Жуков спросил о юго-западном направлении.
– Думаю, что мы уже крепко опоздали с отводом войск за Днепр, – сказал Василевский.
Состоялся разговор и с маршалом Шапошниковым. Борис Михайлович подробно рассказал о том, какая обстановка сложилась к этому времени в районе Ленинграда: ещё к концу августа немцы вышли к Неве, 8 сентября заняли Шлиссельбург и вышли к Ладожскому озеру, полностью блокировав город с суши, так что теперь сообщение с городом осуществляется только по воде и по воздуху. Командующий войсками Ленинградского фронта маршал Ворошилов отдал приказ на уничтожение важнейших объектов и начал готовить город к эвакуации. Но комиссия во главе с Молотовым, которая только что завершила свою работу, пришла к выводу, что действия и планы Ворошилова мало согласуются с действительностью, что командующего срочно необходимо заменить.
Шапошников сказал, что положение Ленинграда не такое уж и безнадёжное, и дал несколько советов по поводу расположения и использования войск, а также возможных действий противника. Советы Шапошникова Жуков всегда ценил.
Вылететь в Ленинград немедленно после разговора в Кремле и в генштабе, как предполагал Жуков вначале, не получилось. Зарядили дожди, и самолёт не выпускали.
Жуков в своих мемуарах пишет, что вылетели в Ленинград 10 сентября. Начальник охраны Бедов, с которым встречался во время работы над книгой о маршале Владимир Карпов, называл другую дату – 11 сентября. Федюнинский написал в своих воспоминаниях, что только «утром 13 сентября самолёт ЛИ-2 поднялся с Внуковского аэродрома и под охраной звена истребителей взял курс на Ленинград. В самолёте находились генерал армии Г.К. Жуков, назначенный командующим Ленинградским фронтом, генерал М.С. Хозин, П.И. Кокорев и я».
По рассказу Бедова, перед тем, как сесть в самолёт, Жуков сказал генералам, которые должны были лететь вместе с ним: «Полетим в Ленинград через линию фронта. Немецкие войска вышли к Ладожскому озеру и полностью окружили город. На подступах к городу идут очень тяжёлые бои. Сталин сказал мне: либо отстоите город, либо погибнете там вместе с армией, третьего пути у нас нет. Кто согласен, проходите в самолёт».
В самолёт вошли все.
Что ж, они летели по существу в окружение. И то, что он в последнюю минуту предложил генералам выбирать, свидетельствует о том, что приказ № 270 не всегда властвовал над ними.
В Тихвине ЛИ-2 сделал посадку, дозаправился и снова взлетел, взяв курс на Ленинград. Его сопровождали три звена истребителей ЛаГГ-3. Перед вылетом местные лётчики предупредили командира экипажа транспортника: «Трасса трудная, опасная, «мессершмитты» все время шныряют».
Истребители сопровождения принадлежали 3-й резервной авиагруппе Ставки Верховного Главнокомандования. Их задачей было обеспечить перелёт транспортника из Тихвина на Комендантский аэродром в Ленинграде. Перед вылетом на построении командир авиагруппы полковник Холзаков предупредил своих соколов: «Сейчас поведёте этот «дуглас». Любой ценой. Понятно? Если не доведёте транспортника до Комендантского, домой не возвращайтесь…»
Погода была абсолютно нелётной. Низкая облачность. Дождь.
Транспортник тянул низко над лесом курсом на северо-запад. Девятка истребителей шла выше. Вот как рассказывал об этом вылете маршал авиации Силантьев, в то время младший лейтенант: «Вылетели двумя группами. Первая, в которой находился и я, состояла из двух звеньев – впереди и сверху «дугласа». Возглавлял ее опытный боевой летчик штурман полка капитан Панюков. Вторая в количестве одного звена под руководством комиссара эскадрильи Николая Киянченко непосредственно прикрывала сопровождаемый самолет. На всем пути к Ладожскому озеру было пасмурно, накрапывал дождик. Но над озером погода оказалась безоблачной. «Дуглас» перешел на бреющий полет, чтобы не привлечь к себе внимание постоянно шнырявших в этом районе вражеских истребителей. Минут через пять полета над Ладогой с северо-запада на встречно-пересекающихся курсах появилась четверка «мессершмиттов», а за нею – другая. Наша группа с ходу их атаковала, стремясь оттянуть как можно дальше от «дугласа». Замысел удался. Постепенно бой переместился к Карельскому перешейку. В районе мыса Кюля мне удалось сбить один «мессершмитт». А всего противник потерял в этом бою два истребителя. Вторая группа, отбивая непрерывные атаки «мессершмиттов», довела транспортный самолет до Комендантского аэродрома, расположенного в черте Ленинграда».
А дальше, по прилёте нового командования Ленинградского фронта, события развивались так. И этот сюжет существенно дополняет к характеру нашего героя.
В Ленинграде на Комендантском аэродроме генералов никто не встретил. Не поступило никаких распоряжений и начальнику гарнизона аэродрома. В Смольный поехали, можно сказать, на попутке. Жукова это, конечно же, взвинтило. Но пока он держался. Правда, как вспоминал потом начальник охраны, фуражку надвинул на глаза – это означало, что туча в нём уже сгущалась в грозовую…
Дальше – больше. Во двор Смольного машину не пропустили. Остановили возле ворот и потребовали пропуск. Начальник охраны ответил коротко: «На вас пропуска нет – пропустить не могу». Жуков, не выходя из машины, потребовал вызвать начальника караула. Через некоторое время появился старший лейтенант. К нему вышел Бедов, показал своё удостоверение и пояснил, кто находится в машине. Но старшего лейтенанта это не смутило. Он следовал уставу и начал звонить по телефону, связываясь со своим начальством. Наконец, получив разрешение, предложил прибывшим выйти из машины и следовать за ним. В приёмной история повторилась.
Тогда Жуков надвинул фуражку ещё ниже и пнул дверь ногой. Он вошёл в кабинет комфронта не снимая шинели, в фуражке, низко надвинутой на лоб, сдержанно и холодно кивнул присутствующим и сел на свободный стул.
В кабинете маршала Ворошилова шло заседание Военного совета фронта. Жданов, Кузнецов, Исаков, Клементьев… Жуков мгновенно уловил нить проблемы, которую решали собравшиеся – как уничтожить важнейшие военные и промышленные объекты города, поскольку, как решили собравшиеся, удержать позиции вокруг осаждённого Ленинграда уже невозможно.
Жуков достал записку Сталина и молча передал её Ворошилову.
Текст записки был таким: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву». Приказ Ставки о назначении Жукова командующим войсками Ленинградского фронта прибыл чуть позже. Сталин не объяснял своих действий по этому поводу, но они были вполне понятны: если бы немцы сбили транспортник, на котором летели генералы, погиб бы не просто генерал Жуков, в то время ещё не особенно известный, хотя уже довольно опасный для противника, а командующий фронта. Это обстоятельство ещё сильнее бы воодушевило атакующие Ленинград войска фон Лееба и отняло силы у обороняющихся. Верховный Главнокомандующий учитывал всё. Таким образом, Жуков и его спутники летели в Ленинград наполовину обречёнными. К счастью, истребители авиагруппы РГК оказались хорошими пилотами и храбрыми воинами. Командир ЛИ-2 тоже вёл машину уверенно. Полёт прошёл успешно. Они всё дело сделали превосходно, и теперь Жукову предстояло действовать уже самому.
Ворошилов прочитал записку и сразу сник, но пытался не подавать виду. Возможно, смысл записки Сталина испугал его. За подобный провал генерал Павлов заплатил головой.
Видя замешательство Ворошилова, Жуков решительно встал и, прервав заседание, сам представился как новый командующий войсками Ленинградского фронта. Тут же предложил закрыть совещание Военного совета и с этой минуты прекратить любые разговоры о сдаче города, но немедленно озаботиться тем, как отстоять Ленинград. Закончил своё вступление в должность такой фразой:
– Будем защищать Ленинград до последнего человека!
И только после этого снял фуражку и шинель.
Константину Симонову маршал рассказывал о том памятном заседании Военного совета Фронта так: «Моряки обсуждали вопрос, в каком порядке им рвать суда, чтобы они не достались немцам. Я сказал командующему флотом Трибуцу: «Как командующий фронтом запрещаю вам это. Во-первых, извольте разминировать корабли, чтобы они сами не взорвались, а во-вторых, подведите их ближе к городу, чтобы они могли стрелять всей своей артиллерией». Они, видите ли, обсуждали вопрос о минировании кораблей, а на них, на этих кораблях, было по сорок боекомплектов! Я сказал им: «Как вообще можно минировать корабли? Да, возможно, они погибнут. Но если так, они должны погибнуть только в бою, стреляя». И когда потом немцы пошли в наступление на Приморском участке фронта, моряки так дали по ним со всех кораблей, что гни просто-напросто бежали. Ещё бы! Шестнадцатидюймовые орудия! Представьте себе, какая это силища!»
Снова мы видим, как Жуков принимая радикальные и решительные меры, берёт на себя всю ответственность. Не удержи измотанные дивизии фронт в районе Пулковских высот и Урицка, рухни наша оборона, и что бы тогда грозило командующему фронта за оставление боевых кораблей противнику? В эти дни расстреливали за брошенную на поле боя винтовку…
С моряками Жуков поговорил на том совете, видимо, хорошо. Взаимоотношения натянулись надолго. Возможно, именно отсюда происходит столь критичное отношение некоторых флотских мемуаристов к Жукову.
Откровения Константину Симонову по поводу судьбы балтийских кораблей вообще выводит на глубинные, быть может, ключевые размышления о характере и судьбе нашего героя. Умереть в бою или выстоять! Третьего не дано. Именно так строил свою войну, в том числе и под Ленинградом, Жуков. И себя подставлял под трассы «мессершмиттов» над Ладожским озером, и других не щадил.
Соперник у Жукова под Ленинградом был матёрый. Жуков ещё не родился, когда фон Лееб поступил на военную службу и стал фанен-юнкером. А когда Егорик брыкался в мокрых пелёнках в небогатом доме в Стрелковке, будущий фельдмаршал и командующий группой армий «Север» уже получил своё первое офицерское звание.
Под Ленинградом их поединок начался практически в первые же часы прибытия нового комфронта в Смольный.
В дневнике фон Лееба, опубликованном на русском языке совсем недавно, записи, датированные началом сентября, полны предвкушения скорого падения северной столицы русских: «если Ленинград вследствие голода изъявит желание сдаться, то нужно будет лишить его возможности вновь оказать сопротивление: отправить в лагеря военнопленных всех солдат и военнообязанных, собрав при этом всё их наличное оружие…», «русские части, окружённые севернее Луги, всё ещё продолжают попытки вырваться…», «…сегодня мой день рождения – 65 лет. Полковник Шмундт передал поздравление от фюрера и денежный подарок – 250 000 марок».
Фон Лееб уже размышлял о том, кого назначит комендантом Ленинграда и как лучше поступить, русский гарнизон выбросит белый флаг, входить в город или подождать, удерживая блокаду, когда там все перемрут…
Но уже скоро тон записок меняется.
«Воскресенье, 14 сентября 1941 г. Сегодня я побывал в расположении 4-й танковой группы. Там узнал от начальника штаба, что в отличие от предыдущих оценок о том, что между 41-м корпусом и Ленинградом противника почти нет, на самом деле Пулковские высоты представляют собой укрепленный район обороны, плотно занятый войсками противника. Дальнейшее наступление 41-го корпуса через Пулково до ближнего рубежа окружения, как было приказано вчера, должно было бы привести к сильным потерям. Чтобы избежать этого и оставить 41-й корпус по возможности боеспособным, каким он сейчас и является, ему приказано пока оставаться у дальнего рубежа окружения, исключая Пулково.
20 сентября 1941 г. В 17.00 у меня был разговор с генерал-полковником фон Кюхлером. Он подчеркивает, что в боях под Ленинградом пехота уже очень измотана. Командир 28-го корпуса заявляет, что он не в состоянии продолжать наступление. Более оптимистичен командир 50-го корпуса. Генерал-полковник фон Кюхлер также придерживается мнения, что окружение Ленинграда нужно сделать более плотным. Он жалуется на большой урон от огня тяжелой артиллерии русских боевых кораблей, которые ежедневно выводят из строя около сотни солдат. Из-за этого резко сокращается численность боевого состава. В том случае, если бы появилась необходимость усилить наступление на ближний рубеж окружения или придать дополнительные силы 39-му корпусу, подкрепление можно было бы выделить только за счет Кронштадтской наступательной группировки. Но затем возник бы вопрос, каким образом можно будет вести наступление на самом Кронштадтском направлении.
Вторник, 23 сентября 1941 г. Положение в полосе ответственности 39-го корпуса по-прежнему неудовлетворительное, так как корпус, вынужденный перейти к обороне, должен отражать многочисленные атаки противника, а плацдарм у Выборгской на Неве все еще удерживается противником. Исходя из этого, необходимо ввести на этот участок дополнительные силы.
Среда, 24 сентября 1941 г. Напряженная ситуация в полосе 39-го армейского корпуса приобрела кризисный характер. 8-я танковая дивизия сегодня вновь несколько раз подвергалась сильным атакам и вынуждена была отойти за речку Черная. 39-й армейский корпус перешел к обороне, наступление прекращено.
Общая обстановка складывается следующим образом: ...атаки противника направлены, в первую очередь, против 39-го корпуса с тем, чтобы вывести Ленинград из осады...
В группе армий «Север» резервов больше нет. То, чем она располагала, пришлось отдать. 39-й армейский корпус, исходя из этого, может опираться только на наличные силы. Позднее ускоренным порядком будет выведена из Кронштадтской группировки одна из дивизий, которая совершит марш в направлении 39-го корпуса. Это создает предпосылки к тому, что как кронштадтская, так и ленинградская группировки, в конечном итоге, перейдут к обороне.
Пятница, 3 октября 1941 г. Противник не оставляет попыток разорвать кольцо вокруг Ленинграда. Об этом свидетельствуют: создание плацдарма у Ивановского на Неве, а также сильные атаки на Урицк и высадка десантов западнее Урицка».
Положение города было на волосок от катастрофы. И возможно, моряки наиболее реально оценивали обстановку, минируя корабли. Но новый командующий приказал: драться до последнего солдата, до последнего матроса.
Генерал Федюнинский тут же был назначен на 42-ю армию, где создалось особенно тяжёлое положение. С категоричной задачей: не пропустить противника к Ленинграду через Пулковские высоты.
Вице-адмирал Трибуц получил приказ: разминировать корабли, подойти ближе к южному берегу Финского залива и, взаимодействуя с командармами, крушить боевые порядки противника из всех калибров. Основные направления огня – Пулковские высоты и Урицк.
На танкоопасных направлениях Жуков приказ строить оборону и эшелонировать её в глубину. Зенитки использовать в качестве противотанковой артиллерии.
Каждый день Жуков связывался со Ставкой, с Генштабом. Докладывал, советовался с маршалом Шапошниковым. Приходилось буквально на ходу исправлять ошибки, допущенные штабом маршала Ворошилова. Особенно уязвимым город оказался с юга. Сюда была брошена авиация флота и последний резерв – дивизия войск НКВД с артиллерийским усилением. Поэтому, 14 сентября докладывая Шапошникову, Жуков попросил срочно помочь авиацией, особенно бомбардировочной и штурмовой. Разговор был нервный. Жуков докладывал о фактах нестойкости некоторых подразделений, о дезертирстве с боевых позиций и завершил разговор такими словами: «Сейчас приходится принимать пожарные меры и наводить должный порядок в частях… Если придётся, не остановимся ни перед какими мерами».
Храбро дрались дивизии 54-й армии, которые занимали оборону по обрезу правого берега реки Волхов за пределами кольца и пытались деблокировать города с востока. Армией командовал маршал Кулик. Но в какой-то момент Жуков почувствовал, что командарм сосредоточен на безопасности собственных позиций, отодвигая на второй план задачи защиты Ленинграда. В ночь на 15 сентября Жуков связался с Куликом и приказал ему начать наступление. Однако, занятый отражением локальной немецкой атаки на своём правом фланге, Кулик ответил, что в назначенные комфронта сроки перейти в наступление не может: «не все части вышли на исходное положение» да «не подтянута артиллерия»…
Разговаривали на повышенных тонах. Жуков пытался сдерживаться. Всё-таки на другом конце провода был маршал Советского Союза.
Жуков – Кулику: «Противник не в наступление переходил, а вёл ночную силовую разведку! Каждую разведку или мелкие действия врага некоторые, к сожалению, принимают за наступление… Ясно, что вы прежде всего заботитесь о благополучии 54-й армии и, видимо, вас недостаточно беспокоит создавшаяся обстановка под Ленинградом. Вы должны понять, что мне приходится прямо с заводов бросать людей навстречу атакующему противнику, не ожидая отработки взаимодействия на местности. Понял, что рассчитывать на активный маневр с вашей стороны не могу. Буду решать задачу сам. Должен заметить, что меня поражает отсутствие взаимодействия между вашей группировкой и фронтом. По-моему, на вашем месте Суворов поступил бы иначе. Извините за прямоту, но мне не до дипломатии. Желаю всего наилучшего!»
Другой бы в таких обстоятельствах не сдержался и обложил подчинённого, не выполнившего приказ, матюгами. Или принудил к повиновению иным способом. Прокурорским. Во всю тогда, как хорошо смазанный подшипник, работал приказ № 270. Или завёл бы себе хорошую палку, как Конев, чтобы не доводить дело до суда. Тонкой иронии маршал Кулик, видимо, не понял. И поэтому вскоре был заменён генералом Хозиным.
Тем временем на юге танковые авангарды 1-й и 2-й танковых групп фон Клейста и Гудериана к 15 сентября сомкнулись в районе Лохвицы и завершили окружение основных войск Юго-Западного фронта. В «котёл» угодили и полевые управления армий, а также штаб фронта вместе с командующим. Через несколько суток генерал Кирпонос погибнет во время боя на прорыв.
В эти же дни до предела обострилось положение под Ленинградом.
Фон Лееб, проведя перегруппировку, сформировал мощную ударную группировку – около шести дивизий с усилением, – и после мощнейшего огневого налёта предпринял атаку на узком участке фронта в районе Пулковских высот. Армия генерала Федюнинского истекала кровью. Немецкая штурмовая авиация почти постоянно висела над обороной 42-й армии. Жуков хорошо чувствовал организм войны, течение боя, его направления, повороты и изгибы. Он знал, что рано или поздно немцы добьются своего, прорвут оборону и хлынут в город.
17 сентября, в самый пик кризиса ленинградской обороны, из штаба фронта в войска ушёл приказ.

ВОЕННЫМ СОВЕТАМ 42-й и 55-й АРМИЙ
Боевой приказ войскам Ленинградского фронта 17.9.41

Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинграда рубежа Лигово, Кискино, Верх, Койрово, Пулковских высот, района Московская Славянка, Шушуры, Колпино, Военный Совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного Совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу.
Настоящий приказ командному и политическому составу объявить под расписку. Рядовому составу широко разъяснить.
Исполнение приказа донести шифром к 12.00 18.9.41.

Командующий войсками Член военного совета ЛФ
Герой Советского Союза секретарь ЦК ВКП(б)
генерал армии ЖУКОВ ЖДАНОВ
Начальник штаба ЛФ Член военного совета ЛФ
Генерал-лейтенант ХОЗИН,
дивизионный комиссар КУЗНЕЦОВ».

И – что, спросите вы, дорогой читатель, расстреливали?
Конечно, расстреливали.
Как говорил Суворов: напролом идут – голов не жалеют.
И город не сдали. Не дали задушить Ленинград и уничтожить ленинградцев голодной блокадой.
Находясь в позиции обороняющейся стороны, Жуков постоянно бросал войска в короткие контратаки. Они, несомненно, истощали силы, но ещё сильнее действовали на врага.
Пятого октября 1941 года начальник штаба сухопутных сил генерал Гальдер записал в своём дневнике: «Группа армий «Север». ОКХ отодвинуло срок начала наступления на ладожском участке фронта (оно было намечено командованием группы армий на 6.10) и отдало приказ об отводе с фронта подвижных соединений, которые могут только зря понести потери в этом районе, поскольку условия местности здесь крайне неблагоприятны для действий подвижных соединений. Наступление будет начато, как только удастся сосредоточить достаточное количество пехоты за счет перебрасываемых сюда пехотных частей из тыла. Тем временем подвижные соединения отдохнут и пополнят личный состав и материальную часть.
Генерал Бранд доложил о соотношении сил артиллерии в районе Ленинграда. Согласно этому докладу противник имеет в районе Ленинграда 16 батарей и на кронштадтском участке фронта – 12 батарей. Наша артиллерия значительно превосходит по численности артиллерию противника на обоих участках фронта. Нам недостает лишь единого руководства и единой службы наблюдения».
Что ж, вот и начальник немецкого Генштаба признал, что советское военное руководство в районе Ленинграда оказалось лучше.
Гитлер на одном из совещаний в «вольфшанце» в те дни произнёс следующий монолог, в сущности, посвящённый нашему герою: «Лееб не выполнил поставленную перед ним задачу, топчется вокруг Ленинграда, а теперь просит дать ему несколько дивизий для штурма города. Но это значит ослабить другие фронты, сорвать наступление на Москву. А будет ли взят Ленинград штурмом, никакой уверенности нет. Лееб предлагает перейти к глухой обороне. Он более не способен понять и осуществить мой замысел скорейшего захвата Ленинграда. Этот город надо уморить голодом, активными действиями перерезать все пути подвоза, чтобы мышь не могла туда проскочить, нещадно бомбить с воздуха, и тогда город рухнет, как переспелый плод... Что же касается Лееба, то он явно устарел и не может выполнить эту задачу».
Жуков свою задачу, таким образом, выполнил. Соединение немецких и финских войск не произошло. Стойкость ленинградской обороны значительно облегчила судьбу Карельского фронта. И судьбу Москвы.
Немецкие атаки стали ослабевать. Разведотдел фронта доложил: моторизованные и танковые части противник отводит к Пскову; там танки грузят на железнодорожные платформы для отправки в неизвестном направлении.
Как вскоре выяснилось, танки 4-й танковой группы Гитлер направлял в район Рославля для предстоящего «решающего удара» на Москву.
Читая сводку разведотдела, Жуков понял, что выстоял. Но он ещё не знал, что с танками 4-й танковой группы генерала Гёпнера ему предстоит встретится, и очень скоро.


 

Продолжение


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.