ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ-IV | Часть вторая. Роман-биография о Маршале Советского Союза Г.К. Жукове участника III МТК «Вечная Память»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ
(роман-биография)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

Начало

СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ,
писатель.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТРИУМФ ПОЛКОВОДЦА
 

I. РОДИНА. ТЕКУЩАЯ РЕКА
«Таково указание товарища Сталина…»

Маршал Жуков - Танец победителяСЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВСизая туча, напиравшая на пойму со стороны Лыковского леса, грозила скорым дождём.
Надо возвращаться к дороге, где ждёт машина и где мается его водитель, и ехать в сторону Угодки. Глупо попасть под дождь. Но маршалу хотелось посмотреть, как первые капли ударят по воде, и зарябит у берегов, словно от стаи вспугнутых мальков. Родиной надо насладиться, подумал он и решил немного подождать.
Недавно он принялся за мемуары. И неожиданно увлёкся, ушёл в воспоминания всем своим существом, как увлекался всегда, что считал в своей жизни главным. Там были – армия, война, семья. А тут… Впрочем, если учитывать то, как западные историки, некоторые политики и мемуаристы из числа тех, кого он когда-то хорошо бил под Москвой, под Киевом и на берлинском направлении, изображают Вторую мировую, роль и значение Восточного фронта, то нынешняя его работа – ещё одна война. Не меньше. Если драться всерьёз.
Мемуары начинались главами о родине, о детстве, о школе и учителях, о первой любви…
Родиной надо дышать. Очищать её воздухом засорившиеся лёгкие и отравленную кровь. Освежать память. Возвращать забытые запахи и звуки.
Маршал поднялся к берёзам и сел в окопе. Некогда глубокие ячейки оплыли и теперь были по колено. Время затягивало рубцы на земле.
Вспомнил, как в октябре 41-го приехал сюда, под Малоярославец, когда всё казалось безнадёжным, когда войска группы армий «Центр» шли колоннами по Варшавскому и Минскому шоссе к Москве. В самый последний момент, буквально из-под носа у немцев, выхватил из Стрелковки мать и семью сестры…

Жукову трудно было расставаться с войсками. Родная стихия. Ему нравилось здесь всё: построения на плацу, запах конюшен, артиллерийские залпы на полигоне и взводные колонны на марше, стриженые затылки бойцов, поблёскивающие молодым здоровым потом, как свежее жнивьё на солнце…
Но – Генштаб. Так решил тот, кто теперь долгие годы будет его непосредственным начальником. Оспаривать его приказы и решения в ту пору он ещё не смел, да и не умел. Сталин ему, как и многим вокруг, казался самым мудрым и опытным, в том числе и в военных делах, а его указания самыми верными.
Настанет час, и довольно скоро, когда Жуков впервые попытается защитить свою мысль, и не просто мысль, а целую концепцию, связанную с началом войны, и эта концепция, система мер и действий будет принципиально отличаться от указаний Сталина.
А тем временем в Европе Гитлер развёртывал всё новые и новые дивизии, тайно перебрасывая их к границам СССР.
Мир накануне войны проиграла дипломатия. Английские, французские и советские дипломаты не смогли найти общие интересы и на их основе, уже усилиями политиков, создать антигитлеровскую коалицию, чтобы ограничить германскую агрессию в Европе, пресечь её объединённой военной мощью ещё в конце 30-х годов, когда это вполне можно было сделать. Англичане флиртовали с фашистской Германией, уступали ей лакомые куски – то Чехию, то Австрию. Нашёптывали Гитлеру пойти походом на Восток. При этом, свято надеясь на то, что Гитлер не решится воевать на два фронта, а значит, ринувшись на Советский Союз за хлебом, лесом, рудами и нефтью, оставит в покое Англию и даже, быть может, союзную Францию.
Сталин нервно наблюдал за этой вознёй. Все предложения советской стороны приструнить Гитлера силой дивизий коалиции, которая, к несчастью всего мира, так и не была создана, отвергались англичанами под различными предлогами. Немецкая дипломатия, конечно же, не желая этого союза, начала усиленно искать пути сближения с Советским Союзом. Сближения, как оказалось вскоре, временного, чисто дипломатического. Сталин, понимая, что с Англией и Францией не договориться, согласился на союз с Германией. Он как мог оттягивал начало войны, хорошо понимая, что Красная армия ещё не готова в полной мере к схватке с вермахтом.
Договор между Германией и СССР лишь отложил начало войны. Эта пауза нужна была всем – и Германии, и Советскому Союзу. Гитлер всё ещё надеялся впрячь в свою огненную колесницу, уже стоявшую у советской границы, и английских коней. А Сталин, чувствуя коварство англичан, которые были всегда непредсказуемы в своём выборе, пытался умиротворить Германию. Сталин знал историю: англосаксы никогда не ценили союза со славянами, в особенности с Россией, не стремились к такому союзу.
В исторической драме нападения немецких армий на СССР 22 июня 1941 года до сих пор не хватает каких-то ремарок и реплик. Фактов. Документов. Мотивов с предысторией. Поэтому почти самопроизвольно рвётся логическая нить, распадается при детальном рассмотрении. По этому поводу историк Андрей Ильич Фурсов недавно весьма точно заметил в одном из своих интервью: «Гитлер не пересекал Ла-Манш, потому что он не хотел завоевать Англию, но всё время ожидал, что англичане объединятся с ним в войне против России. Англичане очень долго водили его за нос. По совокупности косвенных доказательств совершенно ясно, что Гитлер никогда не осмелился бы напасть на Советский союз, если бы он о чём-то не договорился с англичанами, которые, естественно, с самого начала его обманывали. Им нужно было толкнуть Гитлера на Советский Союз, чтобы потом разделаться с Германией, как с потенциальным конкурентом».
В 1946 году во время суда в Нюрнберге генерал-фельдмаршал Паулюс, отвечая на вопросы советской стороны по поводу полёта Гесса в Англию и его секретных переговоров, обмолвился: «Я думаю, что «миссия Гесса» не окончена и по сию пору. В том случае, если Гитлер сочтет, что война не может быть им выиграна, он уйдет, передав свои полномочия Гессу…» И ещё: «Лондон был заинтересован в войне между Германией и Советским Союзом. Столкнуть лбами своих врагов и отойти в сторону – это так по-английски!..»
Если принять концепцию профессора Фурсова, то в эту логику, как пистолет в родную кобуру, ложится «неожиданный» для Берлина полёт, а точнее – отлёт в Англию Рудольфа Гесса. Рейхсминистр, рейхсляйтер, обергруппенфюрер СС 10 мая 1941 года на самолёте «мессершмитт-110» взлетел с военного аэродрома в Южной Германии и взял курс на север. Самолёт пересёк Ла-Манш и на последних каплях топлива потянул в сторону Шотландии, к имению лорда Гамильтона. Лорд был приятелем Гесса. Они познакомились во время Олимпийских игр в 1936 году. Лорд Гамильтон должен был предоставить возможность высокопоставленному германскому дипломату встретиться с той частью британского политического и делового мира, которая находилась в оппозиции к Черчиллю и желала его устранения. Но, как это часто бывает во время проведения тщательнейшим образом спланированных операций, всё пошло не так.
Гесс был превосходным пилотом. В Первую мировую воевал в составе авиаэскадрильи «Рихтгофен», получил два ранения и два Железных креста. При подлёте к контрольной точке в баках двухмоторного «мессершмитта», заправленного, кстати, только в одну сторону, закончилось топливо, и пилот выбросился на парашюте. И попал в руки людей Черчилля. То есть не в те руки.
Странным остался в истории Второй мировой войны этот «самовольный» перелёт второго человека Третьего Рейха.
Гитлер, немного выждав, объявил Гесса сумасшедшим. Ведь всё пошло не так. Не мог же он в самый канун вторжения в СССР признать факт переговоров с Англией, а стало быть, и явную подготовку к войне на Востоке. Перед атакой советских границ Гитлеру нужны были гарантии, что британские дивизии не ударят в спину. Война на два фронта однажды уже погубила Германию.
Историки говорят о том, что Сталин знал об интриге, что донесения он получал едва ли не со стола переговоров. Переговоры Гесса шли. Правда, не с той стороной, на которую миссия Гесса была рассчитана в Берлине. У Гитлера был свой план, который он решил реализовать именно теперь. Сформулировал он его ещё в своём манифесте «Mein Kampf»: «Только с Англией в качестве союзника, с прикрытой спиной, можно начать новое германское вторжение в Россию».
И вот тут-то, пожалуй, приоткрывается ещё одна щель, откуда веет сквознячком-намёком на вопрос: почему именно Гесс?
После провала «Пивного путча» в 1923 году Гесса, какое-то время скрывавшегося в Австрии, арестовали и приговорили к семи месяцам заключения. В тюремном замке Ландсберг он сидел вместе с другим участником неудавшегося переворота – Гитлером. История их заключение – классическая иллюстрация того, что сажать людей «за политику» не только бессмысленно, но и опасно, и именно для существующей власти. А порой и для всего мира.
Именно в тюрьме Гитлер, страницу за страницей, главу за главой, надковывал своему сокамернику Герману Гессу манифест национал-социализма, ставший книгой «Mein Kampf». Вскоре личный секретарь Гитлера стал председателем центральной партийной комиссии и депутатом рейхстага, а 21 апреля 1933 – заместителем Гитлера по партии.
Когда Гитлер узнал о провале миссии Гесса, пришлось объявить своего секретного посланца сумасшедшим. Другого выхода не было. Хотя передислокация войск у границ с Советским союзом была временно приостановлена и возобновилась только 18 июня.
Реакция же Сталина была иной.
Бывший нарком иностранных дел Молотов в одной из бесед с писателем Феликсом Чуевым рассказал такую забавную историю: «Когда мы прочитали об этом, то прямо ошалели. Это же надо! Не только сам сел за управление самолётом, но и выбросился с парашютом, когда закончился бензин. Гесс назвал себя чужим именем. Чем не подвиг разведчика? Сталин спросил у меня, кто бы из наших членов Политбюро способен решиться на такое? Я порекомендовал Маленкова, поскольку он шефствовал в ЦК над авиацией… Сталин предложил сбросить Маленкова на парашюте к Гитлеру, пусть, мол, усовестит его не нападать на СССР…»
В ответ на вероломную дипломатию Германии, которая, в случае её успеха, могла обернуться для Советского Союза катастрофой, Сталин предпринял весьма рациональный и, пожалуй, единственно верный в тот момент шаг: 13 июня 1941 года по радио было передано срочное сообщение ТАСС. Оно прозвучало вначале по зарубежным каналам, а 14-го числа вышло в печати – в «Правде», «Известиях» и других центральных газетах.
В заявлении говорилось, что «СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными», а также то, что, «по данным СССР, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям».
Гитлер на заявление не ответил. И Сталин понял – война у порога.
Но заявление ТАСС было игрой – долгой и многоходовой: в больше степени оно адресовано не Гитлеру, и даже не Черчиллю, а Рузвельту, американцам. Ещё в 1937 году президент США заявил: если Германия нападет на Советский Союз, то Соединенные Штаты будут поддерживать Советский Союз; если же Советский Союз станет на путь агрессии, то Соединенные Штаты поддержат сторону, подвергшуюся атаке, а именно Германию.
Воевать со всем миром, даже с прекрасно оснащённой и вооружённой, отмобилизованной и укомплектованной специалистами армией, было бы безумием. На такой шаг Сталин не пошёл. Попутно, и именно здесь, стоит напомнить о нелепости самого существования теории «превентивного удара», к которому якобы готовили, в том числе и Генштаб, всю группировку войск, сосредоточенных на западном направлении, с целью уничтожения дивизий вермахта в районах их сосредоточения. Как заметил профессор Фурсов, «нападение на Германию означало бы для Советского Союза войну со всем миром…»
Из беседы Молотова с Феликсом Чуевым: «Это дипломатическая игра. Игра, конечно... Не наивность, а определенный дипломатический ход, политический ход... это, так сказать, попытка толкнуть на разъяснение вопроса. И то, что они отказались на это реагировать, только говорило, что они фальшивую линию ведут по отношению к нам. Они старались показывать перед внешним миром, будто бы какое-то законное мероприятие с их стороны проводилось... Это действительно очень ответственный шаг. Этот шаг направлен, продиктован и оправдан тем, чтобы не дать немцам никакого повода для оправдания. Если бы мы шелохнули свои войска, Гитлер бы прямо сказал: «А, вот видите, они уже там-то войска двинули! Вот вам фотографии, вот вам действия!». Говорят, что не хватало войск на такой-то границе, но стоило нам начать приближение войск к границе – дали повод! А в это время готовились максимально.
У нас другого выхода не было. Так что, когда нас упрекают за это, я считаю, это гнусность. Сообщение ТАСС нужно было как последнее средство... И получилось, что двадцать второго июня Гитлер перед всем миром стал агрессором. А у нас оказались союзники».
Англия же, удерживая в Лондонском Тауэре своего ценнейшего узника, по сути дела, исполняла некие договорённости – с Гитлером! – ещё три долгих года, до 1944-го, когда, наконец, решилась на открытие второго фронта.
Англосаксы обещали своим союзникам, и прежде всего СССР, что начнут высадку на континентальной Европе в 1942 году. Не высадились. Потом – в 43-м. Имитировали локальную высадку и снова замерли до – аж 44-го. Большая игра. Как заметил немецкие фельдмаршал, прошедший окопы Сталинграда: это так по-английски... Бойцы Красной Армии по поводу обещаний союзников будут сочинять весёлые и скабрёзные частушки, хоть как-то скрашивая своё одиночество в жестокой войне со всей Европой.
Три года вермахт трепал Красную армию и три года Красная армия трепала вермахт. И когда стало очевидным, что первая берёт верх, союзники организованно высадились в Нормандии, чтобы не остаться на островах и других архипелагах, когда русские в одиночку, пусть и с большими потерями, но всё же доберутся до «логова».

О подписании Гитлером плана «Барбаросса» советская разведка узнала через две недели. В марте 1941 года начальник разведуправления Генштаба генерал Голиков доложил Сталину: германские войска тремя группировками сосредоточены в пограничных районах, удары следует ожидать одновременно на Ленинград, на Москву и на Киев.
Наша разведка ещё в феврале определила: немецкие дивизии усиленно перебрасываются из внутренней Германии на восток и дислоцируются непосредственно по линии новой советской границы. Доклады регулярно шли на стол Сталина. И странным выглядит послевоенное признание Жукова: «Как начальник Генерального штаба, принявший этот пост 1 февраля 1941 года, я ни разу не был информирован И.В. Сталиным о той разведывательной информации, которую он получал лично».
Нет оснований не верить Жукову.
Но Сталин вёл свой сюжет. Ему важно было начать войну так, чтобы первый удар нанесла Германия, и удар этот был неспровоцированным.
Понимал это и Гитлер, и потому в первый удар 22 июня 1941 года вложит всю силу своих войск, всю мощь вооружения, опыт своих генералов и солдат.
Жуков в эти дни работал по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки. И часто ночевал прямо в рабочем кабинете. Донесения из штабов Западного особого и Киевского особого военных округов свидетельствовали о том, что молния вот-вот полыхнёт в набухшем войсками и военной техникой пространстве между Чёрным и Балтийским морями. Теперь его больше беспокоил вопрос: где?
Сталин не хотел верить. У него были свои мотивы, которыми он, как и разведданными, не только с начальником Генштаба, но и вообще ни с кем не делился.
Жукову и тогда, накануне грозы, и десятилетия спустя, когда засел за мемуары, поведение Сталина казались чем-то похожим на нерешительность.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «По долгу службы я пытался выяснить, почему военному руководству не дается та информация, которая направляется И. В. Сталину и другим членам Политбюро. Мне ответили:
– Таково указание товарища Сталина.
Мы как-то с С.К. Тимошенко рискнули серьезно поговорить с И. В. Сталиным. С присущим ему лаконизмом он ответил:
– То, что вам следует знать, вам будет сообщено.
Я не могу сказать точно, правдиво ли был информирован И. В. Сталин, действительно ли сообщалось ему о дне начала войны. Важные данные подобного рода, которые И. В. Сталин, быть может, получал лично, он мне и наркому обороны не сообщал.
Правда, однажды он сказал мне:
– Нам один человек передает очень важные сведения о намерениях гитлеровского правительства, но у нас есть некоторые сомнения...
Возможно, речь шла о Рихарде Зорге, работавшем в аппарате германского посла в Японии, о котором я узнал лишь после войны».
В своих мемуарах о кануне войны Жуков размышляет много. Порой даже излишне пространно. Глава «Накануне Великой Отечественной войны» одна из самых объёмных и обстоятельных. В ней даётся целый очерк экономического состояния страны. Мемуарист, конечно же, чувствуя и свою личную ответственность за военные неудачи, если так можно говорить о лете 41-го года, пытался объяснить трагедию начального периода войны объективными причинами и предпосылками. Что ж, это вполне понятно.
Наркомат обороны и Генштаб сделали всё что могли. И, быть может, большее. С поправкой на решения Сталина, порой нелогичные, казавшиеся военным опасными. Но оспорить их оказалось делом невозможным. Жуков и Тимошенко несколько раз пытались это сделать. Но Сталин их резко и даже грубо осадил. И дальше в пасть голову никто совать не осмеливался – не только бессмысленно, но и опасно.
Тем не менее, под давлением Тимошенко и Жукова Сталин разрешил провести ограниченную мобилизацию резервистов. «Сначала наша просьба была отклонена, – вспоминал маршал. – Нам было сказано, что призыв приписного состава запаса в таких размерах может дать повод немцам спровоцировать войну. Однако в конце марта было решено призвать пятьсот тысяч солдат и сержантов и направить их в приграничные военные округа для доукомплектования, с тем чтобы довести численность стрелковых дивизий хотя бы до 8 тысяч человек».
Спустя несколько дней из военкоматов хлынула новая волна – 300 000 – повесток: призывали специалистов – связистов, строителей, водителей, авиационных техников. Ими доукомплектовывали подразделения укрепрайонов, инженерных войск, войск противовоздушной обороны и службы тыла военно-воздушных сил.
Проблемы, накопившиеся в предыдущие годы, сгрудились и казались непреодолимыми: пропускная способность железных дорог в западных округах кратно уступает возможностям грузоперевозок по ту сторону границы, пути не приспособлены под погрузку и выгрузку, мосты не выдерживают веса танков, армии первого эшелона лишь на 30-40 процентов обеспечены беспроводной связью, западные укрепрайоны не готовы, часть артиллерии, снятой со «второй линии», где-то в пути и когда будет установлена на линии первого эшелона, неизвестно, так как находятся инженерные сооружения в стадии строительства …
В середине апреля из Генштаба в Киевский и Западный Особые округа ушла директива: «Несмотря на ряд указаний Генерального штаба Красной армии, монтаж казематного вооружения в долговременные боевые сооружения и приведение сооружений в боевую готовность производится недопустимо медленными темпами.
Народный комиссар обороны приказал:
«Всё имеющиеся в округе вооружение для укреплённых районов срочно смонтировать в боевые сооружения и последние привести в боевую готовность.
При отсутствии специального вооружения установить временно (с простой заделкой) в амбразурные проёмы и короба пулемёты на полевых станках и, где возможно, орудия.
Приведение сооружений в боевую готовность производить, несмотря на отсутствие остального табельного оборудования сооружений, но при обязательной установке броневых, металлических и решетчатых дверей.
Организовать надлежащий уход и сохранность вооружения, установленного в сооружениях.
Начальнику Управления оборонительного строительства Красной Армии немедленно отправить в округа технические указания по установке временного вооружения в железобетонные сооружения.
О принятых мерах донести к 25.4.41. в Генеральный штаб Красной Армии.
Начальник Генштаба Красной Армии
Генерал армии – Г. Жуков».
Возможности экономики страны были не безграничны. И на фоне недовыполнения плана по выплавке многих видов металла и выпуску танков, особенно КВ и Т-34, новых типов самолётов, артиллерийских орудий и систем залпового огня, стрелкового оружия некоторые положения плана Генштаба выглядели фантастическими.
К примеру, формирование механизированных корпусов, в которых основную ударную силу составляли танки. Жуков всё-таки продавил идею формирования крупных танковых соединений. По его замыслу корпуса должна были бы иметь, кроме боевых машин и другого вооружения, полный комплекс технического обслуживания, а также имели бы собственные стрелковые части прикрытия – мотопехоту. Видел, насколько эффективны они в современном бою. Знал из публикаций и из разведсводок, как действовали и действуют немцы в Польше, Франции, Греции и на Балканах. Новый штат мехкорпусов Жуков планировал вместе с танкистами. Затем все предложения группировались и согласовывались в высших инстанциях – в наркомате у Тимошенко и у Сталина.
Сталин вникал во всё, мелочей в подготовке к войне для него не существовало.
Мехкорпуса как основное оперативно-тактическое соединение подвижных войск для «глубокого потрясения фронта противника» решено было формировать ещё год назад. К моменту прихода в генштаб Жукова Красная армия уже имела девять корпусов. Жуков подал предложения на создание ещё двадцати одного.
Порой в военной литературе эта цифра и сам факт комментируются либо как попытка нового начальника Генштаба выстроить «потёмкинские деревни», либо как доказательство того, что Жуков попросту не владел реалиями советской оборонки. Пустое, всем он владел, а лгать Сталину не собирался. И даже не потому, что знал: самый непростительных грех в глазах диктатора – ложь. Очковтирательства не любил сам. Не плодил эту заразу среди подчинённых и не склонен был к ней прибегать сам. Жуков понимал: чтобы остановить вермахт, нужен танковый таран.
Сталин всё время твердил, что война не начнётся, что для перевооружения армии, которое шло полным ходом, время у них ещё будет. И, как признавался сам Жуков, все они, бывшие рядом с ним, были околдованы его уверенностью, уповали на его мудрость, и не оставляли надежду, что и на этот раз вождь вытащит ситуацию на своём горбе.
Если бы войну действительно удалось оттянуть хотя бы на год, корпуса, все тридцать, были бы, конечно же, сформированы.
Новый, жуковский штат механизированного корпуса был таким:
36 080 человек личного состава;
1 031 танк различного типа (из них 126 тяжёлых, 420 средних, 316 БТ-7, 152 Т-26 и химических, 17 плавающих);
268 бронеавтомобилей БА-10 и 116 БА-20;
100 полевых орудий;
36 противотанковых и 36 зенитных орудий;
186 миномётов.
Структура: две танковых дивизии, одна моторизованная, а также другие части и подразделения.
Война покажет неэффективность, громоздкость такой структуры. Постепенно структура и штаты мехкорпусов будут меняться в сторону сокращения. Война диктовала свои требования – новое механизированное оперативно-тактическое соединение должно быть маневренным.
Состав мехкорпуса 1943 года:
три механизированных бригады;
одна танковая бригада;
один-два самоходно-артиллерийских полка;
отдельный гвардейский миномётный дивизион реактивной артиллерии.
Всего 16 369 человек.
246 танков и САУ (Т-34 – 176, Т-70 – 21, САУ – 49).
252 орудия и миномёта.
Свыше 1 800 автомашин.
Как видно из этих цифр, штат мехкорпуса, обкатавшись в боях и битвах, значительно уменьшился. Однако увеличилась его мобильность. Артиллерия с колёс и копыт перешла на гусеницы и надёжно закрылась бронёй. Калибр её увеличился, огневая мощь усилилась. Повысилась маневренность. За счёт качества танков уменьшилось их количество. Повысилась управляемость.
Уже тогда, в канун войны за западных границах определились будущие танковые командиры, которые спустя годы и битвы, будут кромсать боевые порядки противника под Курском, Орлом, на Днепре, под Киевом и Берлином. 9-м мехкорпусом командовал Рокоссовский, 11-м – Мостовенко, 21-м – Лелюшенко. Летом 41-го все они будут хорошенько биты. Но опыт и злость от первых неудач и поражений им ещё как пригодятся.
Жуков с присущей ему волей, выполняя приказ наркома, давил на своих подчинённых. Танков не хватало. Промышленность не удовлетворяла потребностей. Пришлось изымать боевые машины из танковых батальонов стрелковых дивизий и из танковых полков кавалерийских дивизий. Одно строили, другое ослабляли. Стрелковые и кавалерийские дивизии оказались лишёнными своей главной ударной силы.

Из «Воспоминаний и размышлений»:
«Мы не рассчитали объективных возможностей нашей танковой промышленности. Для полного укомплектования новых мехкорпусов требовалось 16,6 тысяч танков только новых типов, а всего около 32 тысяч танков. Такого количества машин в течение одного года практически при любых условиях взять было неоткуда, недоставало и технических, командных кадров».

Вдобавок ко всему Сталин колебался. Долго вчитывался в план Жукова по созданию мехкорпусов. Его смущала невозможность в самое ближайшее время полностью оснастить эти новые соединения и обеспечить главным – боевой техникой, танками. Наконец, в конце марта план подписал. С апреля началось массовое развёртывание корпусов.
К 22 июня удалось сформировать 29 механизированных корпусов. Все они имели различную степень укомплектованности. Тем не менее, именно мехкорпуса в первые недели войны определят многое. Они, их жертвенные контратаки, внесут поправки в немецкий «блицкриг» и в дальнейший ход боёв и битв на советско-германском фронте.
Пятого мая генерал Голиков доложил Жукову: количество немецких дивизий, переброшенных к советской границе из внутренней Германии, Франции и Греции, достигло 103-107, из них 23-24 – в Восточной Пруссии, 60-63 – в Польше, 14-15 в Румынии и Венгрии.
Жуков ещё раз перечитал донесение, подошёл к карте. И спросил начальника разведуправления:
– Можно ли верить заверениям германских властей и военных, их газетам и листовкам, что такая масса войск для нападения на Англию им нужна именно у наших границ? Как вы думаете?
– Трудно в это поверить, – взглянув на карту, ответил Голиков; в голосе его чувствовалось сомнение. – Но товарищ Сталин так считает.
– Политика, Филипп Иванович, политикой, а мы – военные. И обязаны выполнять свою работу, а не просто заниматься статистикой, когда враг у ворот.
Голиков промолчал. Вскоре он ушёл. Жуков знал, что начальник разведуправления, который ежедневно доставлял сводки Сталину, ничего решительного в качестве комментария к ним к ним Хозяину не скажет. Это раздражало.
Он вызвал к себе Ватутина и Василевского. Когда генералы оперативного управления вошли в кабинет, он указал на карту, которую несколько минут назад разглядывал с Голиковым:
– Вот последние данные о концентрации немецких войск с привязкой к конкретным районам. Я думаю, уже совершенно очевидно, что они сосредоточены здесь для нападения на нас. Что необходимо: ускорить реализацию плана стратегического развёртывания, срочно, до утра, с учётом последних разведданных, подготовить предложения правительству для принятия решительных контрмер.
Через час, захватив с собой папку с разведданными, он уже был в кабинете Тимошенко. Совещались недолго. Сошлись на одном: чтобы избежать катастрофы, ударить первыми. Идея превентивного удара и раньше обсуждалась ими. Этого требовали уставы: атаковать противника, где бы он ни находился. А ударить именно теперь, когда леса по ту сторону Буга и Прута забиты техникой, складами с горючим и боеприпасами…


 

II «ПЛАН ЖУКОВА»
«Сталин подошёл к Жукову и начал на него орать…»

«Каждое мирное время имеет свои черты, свой колорит и свою прелесть, – размышлял в своих мемуарах маршал. – Но мне хочется сказать доброе слово о времени предвоенном. Оно отличалось неповторимым, своеобразным подъемом настроения, оптимизмом, какой-то одухотворенностью и в то же время деловитостью, скромностью и простотой в общении людей. Хорошо, очень хорошо мы начинали жить!»
Он снова и снова переживал те последние мгновения истончающегося мира, который, уже зримо, уходил в прошлое, и это прошлое, как потом оказалось, было лучшим, что подарила жизнь им, тому могучему поколению – поколению юношей Гражданской войны. И оно не вернулось уже никогда. Ничего подобного той жизни, которую они прожили и полюбили в свои довоенные годы, они не увидят никогда. Даже победив. Победив – казалось бы, ради того, чтобы всё хорошее из прошлого, скомканного войной, вернуть.
Семья Жукова из Киева перебралась в Москву.
Из воспоминаний Эры Георгиевны: «Поселились мы на улице Серафимовича в знаменитом мрачном Доме правительства, заасфальтированный двор которого произвёл на меня с сестрой довольно тягостное впечатление. Как он отличался от зелёных, близких к природе, к земле дворов Слуцка, Минска! От жизни в этом доме у меня не сохранилось сколько-нибудь ярких впечатлений.
Последнее, предвоенное лето мы провели в живописнейшем месте Подмосковья – в Архангельском, где папе предоставили дачу. Непосредственно к участку примыкал сильно заросший пруд. Через дорогу совсем близко была река Москва, где можно было купаться, кататься на лодках и вообще интересно проводить время».
В Киеве семья Жукова жила в двухэтажном особняке. Раньше его занимала семья Тимошенко. Жуковы заселили один из этажей, комнат вполне хватало. На другом жила семья члена Военного совета Борисова. Дети Жуковых и Борисовых сразу подружились, вместе играли во дворе. А по утрам ходили на ближайший пруд удить рыбу.
В Киев он привёз мать Устинью Артемьевну. Привыкшая к деревенскому простору, она вскоре заскучала по своей Стрелковке, по огороду и хозяйству, которое было оставлено на дочь Марию Константиновну. Сюда же в Киев на каникулы приехала из Москвы племянница Рита Пилихина. Жуков по-прежнему как мог опекал родню.
Жуков быстро сошёлся со своим членом Военного совета. Считал, что с комиссаром ему повезло. Борисов был человеком образованным. Правда, порой излишне откровенным. Жизнь и обстоятельства учили быть сдержанным, даже в разговоре с самыми близкими и, казалось бы, надёжными. Он усвоил это тогда, в тридцатые, в период арестов и расстрелов. И до самых последних дней сохранит в себе, как часть характера, эту сдержанность. Порой, когда времена теплели, она казалась излишней. Он умел себя контролировать, сдерживать.
Вряд ли комиссар Борисов рассказывал Жукову о своём прошлом. А прошлое у Владимира Николаевича было непростым. По молодости лет успел в двух станах повоевать. В 1918 году в Бузулук, где он, сын приходского батюшки, заканчивал реальное училище, вошли колчаковцы. Для поддержания порядка в городе начали формировать отряды самообороны – квартальную охрану. Давали винтовку, паёк. Пошёл вместе с однокашниками. Многим в это смутное время хотелось заполучить в руки винтовку и десяток патронов. Когда красные выбили колчаковцев из Бузулука, ушёл из города вместе с отступающим войском Колчака. Но потом перешёл к красным. Ни расстрелов, ни других лихих дел за ним не числилось. Вот и назначили начитанного и грамотного реалиста читать неграмотным красноармейцам газеты да проводить занятия по политграмоте. Переболел тифом. После болезни вернулся в полк – служба ему понравилась. И пошёл вверх по партийной линии, по комиссарской стезе.
После того, как Жуков отбыл в Москву, армейский комиссар 2-го ранга Борисов продолжил службу в округе. Когда началась война, был направлен в район Полоцка с задачей формировать из политработников заградительные отряды для укрепления обороны на участке Полоцк-Остров. Служил он под непосредственным руководством Мехлиса. Пока Борисов с заградотрядами пытался закрыть прорыв под Полоцком, его шеф каким-то образом пронюхал о его юношеской колчаковской эпопее. 9 июля Борисов вернулся в Москву, доложил Мехлису всё как есть. Отряды, сформированные им, в считанные дни сгорели в буре немецкого наступления. Никаких заградительных функций они не выполняли, а были брошены в бой вместе со стрелковыми частями. Взбешённый его докладом Мехлис тут же позвонил в НКВД, и спустя сутки Борисова арестовали. Обвинение – сокрытие своего «классово чуждого» происхождения, служба в Белой армии, самовольное оставление позиций и высказывание панических пораженческих настроений. Военная коллегия Верховного суда СССР, проведя разбирательство, не признала в его действиях факта самовольного оставления позиций и вынесла решение: пять лет ИТЛ с лишением воинского звания – за «мошенничество». Во время следствия вскрылся такой факт: уже будучи красноармейцем, Борисов во время гражданской войны скрывал у себя раненого белогвардейца. Отбывал в Печорлаге НКВД. Из лагеря постоянно писал письма Сталину, Тимошенко, Ворошилову с просьбой пересмотреть его дело и направить на фронт. В 1944 году, узнав из газет, как высоко взлетел его бывший сослуживец по КОВО, написал письмо Жукову, в то время заместителю Верховного главнокомандующего. Жуков отреагировал немедленно: обратился с письмом в президиум Верховного Совета СССР, и 18 февраля 1944 года «зека» Борисов досрочно, со снятием судимости, был освобождён из-под стражи и направлен на командирские курсы «Выстрел». По окончании курсов в звании полковника отбыл в действующую армию – на 1-й Белорусский фронт в 5-ю ударную армию заместителем командира 266-й стрелковой дивизии. Фронтом в то время командовал Жуков. Так что воевали вместе.
И снова из воспоминаний Эры Георгиевны: «Помню, что последние мирные месяцы и дни мы совсем мало видели папу, возвращавшегося домой, чаще всего, совсем поздно, когда мы, дети, уже спали. Только мама никогда не ложилась, ожидая его возвращения. Думаю, что новая должность и тревожная предвоенная обстановка не позволяли отцу, всегда доходившему в любой порученной ему работе до самой сути, проводить дома даже воскресные дни.
Накануне 22 июня папа вообще не приехал домой. Только несколько раз звонил маме. А совсем рано утром раздался телефонный звонок, и папа сказал, что началась война и чтобы его не ждали.
Запомнилось, что погода в то июньское воскресенье была прекрасная, солнечная. Природа никак не соответствовала тому страшному событию, которое произошло. Билеты в театр оперетты на спектакль «Роз-Мари», купленные для нас с Ритой Пилихиной, проводившей лето с нами на даче, остались неиспользованными».
А ещё, кроме «Роз-Мари», московские театралы в то лето ходили на премьеру драмы «Маскарад», которую поставили в театре им. Евг. Вахтангова. В МХАТе с прежним успехом шли «Три сестры» А.П. Чехова и «Дни Турбиных» М.А. Булгакова. Кинотеатры переполнялись желающими посмотреть «Светлый путь», «Музыкальную историю» и «Суворов». На эстраде блистали Вадим Козин, Иван Шмёлёв, Сергей Лемешев, Клавдия Шульженко. Георгий Виноградов только что с шумным успехом исполнил «Катюшу». Песней поколения, своего рода эстрадным символом предвоенной счастливой тишины стала его песня «Последнее воскресенье», которую мы знаем как танго под названием «Утомлённое солнце». Разливанным морем катился по стране голос народной любимицы Лидии Руслановой. Жуков и Русланова ещё не были знакомы. Их встреча и знакомство, которое перерастёт в дружбу и взаимное уважение, произойдёт очень скоро, во время фронтовых концертов великой певицы. На прилавках книжных магазинов появилось полное издание трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам» и повесть Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». А за океаном испанский живописец, скульптор и писатель Сальвадор Дали, недавно покинувший Францию, оккупированную германскими войсками, будто спасаясь от модернистской деградации, написал полную символики надвигающейся катастрофы картину «Лицо войны».
Все поры мировой матрицы, все её канавки и углубления постепенно и неотвратимо заполнялись войной…
Но давайте отмотаем ленту хроники немного назад, в предвоенное, в кануны.
Конец мая. В правительственных кабинетах и коридорах наркомата обороны ещё не улеглись впечатления от прилёта немецкого самолёта Ю-52. 15 мая, ровно через пять дней после ночного полёта обергруппенфюрера Гесса через Ла-Манш в Шотландию немцы отправили такой же неожиданный рейс на восток. Если более точно, то самолёт появился в воздушном пространстве СССР 15 мая в 7 часов 30 минут в районе Белостока.
Судя по оперативным сводкам, самолёты люфтваффе нарушали советское воздушное пространство почти ежедневно. Но борт на 15 мая 1941 года был особенным.
Ни одна из зенитных установок на новой границе СССР не произвела ни единого залпа. Ни один истребитель не взлетел на перехват нарушителя. Немец взял курс на Минск, затем на Смоленск и, благополучно миновав и эти контрольные пункты, в 11 часов 30 минут вошёл в зону московской ПВО. Никто и ничто не препятствовало его полёту и здесь. Вскоре он сел на военном аэродроме в Тушино. Позади были 1 200 километров пути. Комендант аэродрома полковник Никитин каких-либо действий по пресечению посадки чужого самолёта, предусмотренных инструкцией, не предпринял. Всё было похоже, что рейс был запланирован и его, предусмотренного секретными планами и графиками, везде ждали. Все же последующие события зависели от результатов того загадочного полёта…
В этой истории, дорогой читатель, был и второй самолёт. На этот раз транспортный, топливные баки которого рассчитаны на дальний перелёт. Так что его пилотам и пассажирам не пришлось выбрасываться с парашютами на подлёте к месту прибытия. Вообще надо заметить, что наметилась весьма устойчивая тенденция: как только мировая политика подходит в своей критической черте, появляется самолёт. Правда, нынче их по большей части сбивают…
Долгие годы перелёт «юнкерса» оставался засекреченным эпизодом нашей общей с Германией истории. Тайна до конца не раскрыта до сих пор.
В середине 90-х годов, когда завеса на некоторыми секретными историями Второй мировой войны немного приподнялась, одновременно в нашей и западной прессе появился ряд публикаций об перелёте 15 мая. В 2003 году в Волгограде на научно-практической конференции, посвящённой 60-летию Победы, маршал Советского Союза Дмитрий Тимофеевич Язов зачитал собранию военных историков и краеведов текст письма Гитлера Сталину. Письмо датировано 14 мая 1941 года, доставил его в Москву якобы тот самый загадочный транспортник с неизвестными пассажирами на борту.

«Уважаемый господин Сталин!
Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства...
Однако, чем ближе час приближающейся окончательной битвы, тем с большим количеством проблем я сталкиваюсь. В немецкой народной массе непопулярна любая война, а война против Англии особенно, ибо немецкий народ считает англичан братским народом, а войну между нами – трагическим событием. Не скрою, что я думаю так же и уже неоднократно предлагал Англии мир на условиях весьма гуманных, учитывая нынешнее военное положение англичан. Однако оскорбительные ответы на мои мирные предложения и постоянное расширение англичанами географии военных действий с явным стремлением втянуть в эту войну весь мир, убедили меня, что нет другого выхода, кроме вторжения на (Английские) острова и окончательного сокрушения этой страны.
Однако, английская разведка стала ловко использовать в своих целях положение о «народах-братьях», применяя не без успеха этот тезис в своей пропаганде.
Поэтому оппозиция моему решению осуществить вторжение на острова охватила многие слои немецкого общества, включая и отдельных представителей высших уровней государственного и военного руководства. Вам уже, наверное, известно, что один из моих заместителей, господин Гесс, я полагаю – в припадке умопомрачения из-за переутомления, улетел в Лондон, чтобы, насколько мне известно, еще раз побудить англичан к здравому смыслу, хотя бы самим своим невероятным поступком. Судя по имеющейся в моем распоряжении информации, подобные настроения охватили и некоторых генералов моей армии, особенно тех, у кого в Англии имеются знатные родственники, происходящие из одного древнего дворянского корня.
Однако, английская разведка стала ловко использовать в своих целях положение о «народах-братьях», применяя не без успеха этот тезис в своей пропаганде.
Поэтому оппозиция моему решению осуществить вторжение на острова охватила многие слои немецкого общества, включая и отдельных представителей высших уровней государственного и военного руководства. Вам уже, наверное, известно, что один из моих заместителей, господин Гесс, я полагаю – в припадке умопомрачения из-за переутомления, улетел в Лондон, чтобы, насколько мне известно, еще раз побудить англичан к здравому смыслу, хотя бы самим своим невероятным поступком. Судя по имеющейся в моем распоряжении информации, подобные настроения охватили и некоторых генералов моей армии, особенно тех, у кого в Англии имеются знатные родственники, происходящие из одного древнего дворянского корня.
В этой связи особую тревогу у меня вызывает следующее обстоятельство. При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами.
Уверяю Вас честью главы государства, что это не так.
Со своей стороны, я также с пониманием отношусь к тому, что вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск.
В подобной обстановке я совсем не исключаю возможность случайного возникновения вооруженного конфликта, который в условиях такой концентрации войск может принять очень крупные размеры, когда трудно или просто невозможно будет определить, что явилось его первопричиной. Не менее сложно будет этот конфликт и остановить.
Я хочу быть с Вами предельно откровенным.
Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы. Речь идет всего об одном месяце.
Примерно 15-20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы.
При этом убедительнейшим образом прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И, само собой разумеется, постараться не давать им никакого повода. Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действии и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи. Только таким образом мы сможем достичь наших общих целей, который, как мне кажется, мы с Вами четко согласовали.
Я благодарю Вас за то, что Вы пошли мне навстречу в известном Вам вопросе и прошу извинить меня за тот способ, который я выбрал для скорейшей доставки этого письма Вам.
Я продолжаю надеяться на нашу встречу в июле.
Искренне Ваш, Адольф Гитлер.
14 мая 1941 года».

Подлинника письма Гитлера до сих пор обнаружить не удалось. Но это не сильно меняет обстоятельства. Ведь подлинников секретных протоколов, являющихся, как свидетельствуют специалисты, приложениями к пакту Молотова-Риббентропа, тоже пока нет. Если письмо – фальшивка, то, надо признать, не бездарная.
На письмо очень хорошо накладываются многие обстоятельства кануна атаки советских границ 22 июня.
Во-первых, поведение Сталина, который до конца верил. И Жуков в своих мемуарах, и многие, кто в те дни был рядом со Сталиным, подтвердил это. Жуков: «Сопоставляя и анализируя все разговоры, которые велись И. В. Сталиным в моем присутствии в кругу близких ему людей, я пришел к твердому убеждению: над ним тяготела опасность войны с фашистской Германией и все его помыслы и действия были пронизаны одним желанием – избежать войны или оттянуть сроки ее начала и уверенностью в том, что ему это удастся».
Во-вторых, факт появления немногим меньше месяца спустя Сообщения ТАСС.
В-третьих, записи в дневнике 31 мая 1941 года министра пропаганды Третьего Рейха Йозефа Геббельса: «Подготовка к операции «Барбаросса» идет полным ходом. Теперь начинается первая волна дезинформации. Задействуется весь государственный и военный аппарат. Об истинном положении вещей осведомлено лишь несколько человек. Я вынужден направить все свое министерство по ложному пути, рискуя в случае неудачи потерей собственного престижа. За дело! Понемногу развертываем тему вторжения. Я приказал сочинить песню о вторжении. Предложен новый мотив. Широко использованы английские радиопередачи... Все дело должно быть раскручено в течение двух недель. Все это потребует много энергии, людей и денег, но все окупится. Учитывая небольшой круг посвященных, можно рассчитывать, что обман удастся. Марш вперед!»
Итак, ведомство Геббельса во всю сочиняло «песню о вторжении» в Англию, но на самом деле всё обстояло иначе: дула орудий были направлены на восток. И письмо Гитлера Сталину вполне ложилось в ту «волну дезинформации», которую разогнали по пути от Берлина до Польши так мощно, что она, конечно же, перехлёстывала границу и долетала до Москвы. Ведь именно там, в Кремле, сидел, выжидая, главный адресат всех информационных потоков.
В этой загадочной истории можно приводить аргументы и в-четвёртых, и в-пятых. Но пока не открыты архивы, в том числе и английские – документы по полёту Гесса, в том числе его допросы, засекречены на 50 лет, – пока это всё закрыто, остаётся только гадать о тех недостающих звеньях в цепи нашей истории.
Но поскольку все эти белые (или тёмные) пятна связаны с нашим героем, прямо или косвенно, мы не можем просто так пройти мимо них, не попытавшись хотя бы взглянуть на них с любопытством.
В середине 60-х годов Жукова рассказывал Константину Симонову об одной из встреч со Сталиным. По словам маршала, когда разведка донесла о явном сосредоточении крупных сил вермахта у границ Советского Союза, «Сталин обратился с личным письмом к Гитлеру, сообщив ему, что нам это известно, что нас это удивляет и создаёт у нас впечатление, что Гитлер собирается воевать против нас. В ответ Гитлер прислал Сталину письмо, тоже личное и, как он подчеркнул в тексте, доверительное. В этом письме он писал, что наши сведения верны, что в Польше действительно сосредоточены крупные войсковые соединения, но что он, будучи уверен, что это не пойдет дальше Сталина, должен разъяснить, что сосредоточение его войск в Польше не направлено против Советского Союза, что он намерен строго соблюдать заключенный им пакт, в чем ручается своей честью главы государства. А войска его в Польше сосредоточены в других целях. Территория Западной и Центральной Германии подвергается сильным английским бомбардировкам и хорошо наблюдается англичанами с воздуха. Поэтому он был вынужден отвести крупные контингенты войск на восток, с тем чтобы иметь возможность скрыто перевооружить и переформировать их там, в Польше. Насколько я понимаю, Сталин поверил этому письму».
Из беседы Жукова с Константином Симоновым можно предположить, что Ю-52 15 мая доставил ответ Гитлера на письмо Сталина. Конспект письма Гитлера в изложении Жукова целиком ложится на тот текст, который сейчас гуляет по различным изданиям и который приведён выше.
Примерно в 1966 году с Жуковым встречался писатель Лев Безыменский. Впоследствии о своей беседе с маршалом он рассказывал, в частности, следующее. По версии Льва Безыменского, «Жуков был вызван в кабинет к Сталину. Тот сидел за столом. Открыв средний ящик стола, Сталин вынул лист бумаги и протянул его Жукову, произнеся: «Читайте!» По свидетельству Жукова, это было письмо Сталина к Гитлеру с выражением советских тревог. Затем Сталин вынул из того же ящика стола другой лист и также дал его Жукову на прочтение. Это было ответное письмо Гитлера. По словам Жукова, сказанным Безыменскому, он по давности лет не помнил точных выражений, зафиксированных в этих письмах. Однако маршал добавил, что открыв спустя несколько дней (14 июня 1941 г.) «Правду», он увидел там Сообщение ТАСС, в котором была точно воспроизведена аргументация Гитлера».
Бог любит троицу. Третьим свидетелем признаний Жукова о том, что он держал в руках письмо Гитлера, была писательница Елена Ржевская. В повести «В тот день, поздней осенью» она фактически пересказала слова маршала, которые слышал и Лев Безыменский, но уже с неким обобщением: Гитлер вёл заведомо нечестную игру, а Сталин поверил его слову. По словам Жукова, как писала Елена Ржевская, «Сталин не хотел воевать и готов был идти на уступки».
16 июня 1941 года в дневнике Геббельса, конечно же, обратившего внимание на Заявление ТАСС, опубликованное в советских газетах накануне, появляется запись: «Россия – Германия – большая тема. Опровержению ТАСС никто не верит. Кругом строят догадки, что могла бы значить моя статья в «Volkischer Beobachter». Источник всех слухов – Лондон. Очевидно, нас хотят выманить из норы, но это им никоим образом не удастся сделать. Мы храним полное молчание. Так что никакой ясности у противоположной стороны не будет. А между тем военные приготовления продолжаются без перерыва».
Сталин, конечно же, ожидал, что Гитлер вылезет «из норы». Но Заявление ТАСС на него не подействовало. Слишком многое стояло на кону, чтобы за несколько суток до начала общей атаки на восток, играть в дипломатию. Время обмена посланиями по секретной почте между Берлином и Лондоном, Берлином и Москвой прошло.
И Сталин это понял, к сожалению, слишком поздно. Однако, если снова иметь в виду США и то, что вся политика диктатора в эти дни была опрокинута в сторону Рузвельта, обстоятельства складывались хоть и скверно, но всё же по одному из вариантов, предусмотренных Сталиным. Войну развязал Гитлер – Германские войска напали на Красную армию и начали оккупацию советской территории. Агрессор для мирового сообщества стал очевиден.
Для Сталина, советского правительства, наркомата обороны СССР, и даже для Красной армии, нападение не было неожиданным; неожиданными явились масштабы и степень поражения наших войск в первые часы и дни войны.
Военным, не посвящённым в тайны сложных дипломатических и политических расчётов Сталина и членов Политбюро, в обстоятельствах надвигающейся грозы виделись варианты предотвращения агрессии, в том числе и радикальные. Устав и та наука, которую Жуков вынес из своих постоянных штудий классиков военной мысли и личного опыта, вынесенного из четырёх войн, подсказывали ему очевидное – идею упреждающего удара.
Так появился документ под названием «Соображения по плану стратегического развёртывания Вооружённых сил Советского Союза». По сути дела, это был конспект примерного плана, написанный от руки генерал-майором Василевский, по всей вероятности после консультаций с Жуковым, Ватутиным, Мерецковым и наркомом обороны маршалом Тимошенко. Сразу замечу, что этот рукописный конспект не был подписан ни Тимошенко, ни Жуковым. Но в военную историографию, тем не менее, он вошёл как «план Жукова» – «ибо именно в функции Жукова входило военное планирование».
«План Жукова» был адресован Сталину и по замыслу его главных авторов (а ими, по всей вероятности, были Жуков и Тимошенко) содержал ни много ни мало идею упреждающего удара. Германия развернула «около 230 пехотных, 22 танковых, 20 моторизованных, 8 воздушных и 4 кавалерийских дивизий, а всего около 284 дивизий. Из них на границах Советского Союза, по состоянию на 15.5.41 г., сосредоточено до 86 пехотных, 13 танковых, 12 моторизованных и 1 кавалерийской дивизий, а всего 120 дивизий.»
Задачи штабов, как известно, планирование военных действий. Штабы должны иметь десятки планов и вариантов действий.
Жуков предлагал: «Чтобы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника в развертывании и атаковать и разгромить германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск».
Поводом к созданию «Плана Жукова» послужили разведданные, свидетельствующие о неминуемой схватке, а также решительное выступление Сталина перед выпускниками военных академий, где совершенно определённо прозвучало: финская кампания показала неготовность Красной Армии к большой войне, но партия и правительство принимают «экстренные меры» для повышения боевой подготовки войск и оснащения их боевой техникой и оружием, которые превосходят германские образцы. «Германия хочет уничтожить наше социалистическое государство, завоёванное трудящимися под руководством Коммунистической партии Ленина, – сказал он, поднимая тост за молодых своих офицеров. – Германия хочет уничтожить нашу великую Родину, Родину Ленина, завоевания Октября, истребить миллионы советских людей, а оставшихся в живых превратить в рабов. Спасти нашу Родину может только война с фашистской Германией и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне».
Для военных, которые обязаны мыслить конкретно и совершенно определёнными категориями, тост Сталина в Георгиевском зале Кремля перед выпускниками военных академий 41-го года был сигналом к действию. За наступление, так за наступление…
В «Плане Жукова» идея упреждающего удара предполагала следующие черты: поскольку Германия полностью отмобилизовала свою армию, тылы её развёрнуты, существует опасность того, что она может опередить красную армии в общем развёртывании войск. «Чтобы предотвратит это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативу действий германскому командованию, упредить противника в развёртывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развёртывания и не успеет организовать фронт и взаимодействие родов войск». И Жуков, и Тимошенко настаивали на необходимости немедля провести ряд необходимых мероприятий, обеспечивающих безопасность страны. Среди них два основополагающих, без которых немыслимо всё остальное: всеобщая мобилизация и ввод войск в предполье укрепрайонов.
Вот с этими решительными мыслями и черновиком плана Жуков и Тимошенко явились на доклад к Сталину. Сталин выслушал их. Реакция его была неожиданно резкой. Во всяком случае, так показалось военным, не посвящённым в его политические расчеты и замыслы.
Никакого упреждающего удара! Более того, Сталин не разрешил привести в боевую готовность войска приграничных западных округов, чтобы ни единым неосторожным движением, даже шевелением не спровоцировать Германию на агрессию.
Именно во время той встречи произошла первая серьёзная стычка Жукова со Сталиным.
После войны Тимошенко в приватной беседе рассказывал, что после доклада Жукова Сталин пришёл в состояние крайнего эмоционального возбуждения, граничащего с яростью. Всё шло не так, как хотелось бы диктатору, всё шло, мягко говоря, плохо. А тут ещё нарком с начальником штаба со своими безумными планами…
По воспоминаниям Тимошенко, Сталин «подошёл к Жукову и начал на него орать: «Вы что, нас пугать пришли войной или хотите войны, вам мало наград или званий?» Жуков потерял самообладание, и его отвели в другую комнату. Сталин вернулся к столу и грубо сказал: «Это всё Тимошенко, он настраивает всех к войне, надо бы его расстрелять, но я его знаю, как хорошего вояку ещё с гражданской войны».
Тимошенко, видя, что дело плохо и к чему всё идёт, по-солдатски прямо сказал Сталину:
– Вы же сказали всем, что война неизбежна, на встрече с выпускниками академий.
– Вот видите! – взмахнул трубкой Сталин, обращаясь к членам Политбюро. – Тимошенко здоровый и голова большая. А мозги, видимо, маленькие… Это я сказал для народа, надо их бдительность поднять. А вам надо понимать, что Германия никогда не пойдёт одна воевать с Россией! Это-то вы должны понимать!
Далее Тимошенко вспоминал: «Он ушёл, но вскоре вернулся и произнёс: «Если вы будете на границе дразнить немцев, двигать войска без нашего разрешения, тогда головы полетят, имейте в виду».
Но этим не кончилось. Как впоследствии рассказывал Жуков журналистам, Сталин был «сильно разгневан» и через своего секретаря Поскрёбышева передал, «чтобы впредь такие записки «для прокурора» больше не писал: что председатель Совнаркома более осведомлён о перспективах наших взаимоотношений с Германией, чем начальник Генштаба, что Советский Союз имеет ещё достаточно времени, чтобы подготовиться к решающей схватке с фашизмом. А реализация моих предложений была бы только на руку врагам Советской власти».
Итак, диктатор «поставил на место» своего зарвавшегося начальника Генштаба. Но чего ему это стоило? Судя по всему, «План Жукова» вверг Сталина в ярость. Можно предположить, что в те минуты более сильные характеристики были даны не только Тимошенко, но и Жукову, и Тимошенко, вспоминая историю доклада Политбюро «Плана Жукова», из деликатности опустил их, упомянув лишь о том, что начальник Генштаба «потерял самообладание».
Что это означало? Упал в обморок? Разрыдался?
Вряд ли. Скорее, пытался доказывать состоятельность своего плана, а именно – ударить по сосредоточению немецких войск первыми. Упредить, таким образом, атаку противника. Военные уже видели своего противника, очертания его сил и ту опасность, которая вполне определилась и продолжала нарастать на границах.
Возможно, между Жуковым и Сталиным произошло нечто, похожее на полемику. Которую Сталин, вдруг почувствовав внутренний стержень начальника Генштаба, прервал вспышкой ярости. За Жукова вступился Тимошенко, напомнив Сталину о его наступательных настроениях в Георгиевском зале Кремля во время выступления перед молодыми командирами.
Историю с «Планом Жукова», которую в нашей историографии обычно комментируют как широкомасштабные планы Красной Армии первой начать войну с Германией, как намерение нанести превентивный удар с последующим наступлением на запад, можно на этом завершить.
Правда, если верить версии, что существовал некий другой план, тот тут – бабка надвое сказала: либо это миф, либо, если такой документ действительно существует, правду откроют архивы. Когда, неизвестно.
В одной из послевоенных бесед маршал так прокомментировал свой визит к Сталину с планом упреждающего удара: «Хорошо, что Сталин не согласился с нами. Иначе мы получили бы нечто, подобное Харькову в 1942 году».
Любопытное признание. Похоже, и Жуков, так же, как и многие из числа советского генералитета и руководителей страны, не предполагал, что германская армия настолько сильна и мобильна. Наша же разведка, в том числе и агентурная, руководил которой генерал Голиков, работала настолько слабо, а донесения, доставляемые ею, обрабатывались и синтезировались настолько непрофессионально, да ещё с густой с примесью политики и угодничества первому лицу, что расчёты даже таких суровых реалистов, как Жуков и Тимошенко, оказались неверными.
Биограф маршала Владимир Карпов придерживался иной точки зрения. Размышляя о роли Жукова в истории Второй мировой войны, автор книги «Маршал Жуков» сетует на то, что Сталин не дал нашему герою свободу действий в тот момент, когда немецкие войска сгруппировались на исходных у наших границ и были какое-то время весьма уязвимы: «В годы войны Жуков участвовал в разработке многих операций, которые являются примерами высокого военного искусства. Но самый гениальный план самой крупной задуманной Жуковым операции, к сожалению, не был осуществлен!
А если бы наша армия его осуществила, история могла пойти совсем не так, как она сложилась в сороковые годы, не говоря уж о ходе войны, ее продолжительности и потерях, понесенных нашей страной, – все это происходило бы с несомненным перевесом в нашу пользу с первых и до последних дней этой самой грандиозной войны в истории человечества».
Владимир Карпов относится к тем писателям, которые с особым пиететом относились к главному своих повествований. Но кажется, что именно здесь автор перехватил лишнего. Не следует приписывать своему герою несуществующие подвиги, чужие дела и те благодетели, которыми он не обладал. Это только унижает его, а читателя, жаждущего правды, уводит в сторону и потому раздражает. Имя Жукова в нашей истории вполне соразмерно его делам.
Но вернёмся в последние дни истекающей тишины. Генштаб успел осуществить в этот короткий период некоторые мероприятия, которые очень скоро окажутся спасительными для Красной Армии и которые во многом определят хронику событий лета и осени 1941 года.
В военные округа Генштаб направил директиву, согласно которой предусматривалась вероятность отвода войск в глубь страны в случае внезапного нападения противника, эвакуации складов и промышленных предприятий. Оборона получала оперативную глубину, определялись три её рубежа: фронтовой – по линии демаркации; стратегический – по линии рек Западная Двина и Днепр; государственный – Осташков, Сычёвка, Ярцево, Рославль, Почеп, Трубчевск. Директива предписывала: штабы округов в кратчайшие сроки должны представить на утверждение оперативные планы обороны. Некоторые историки называют эти мероприятия, конечно же, отфильтрованные осторожным Сталиным, скрытой мобилизацией. Из внутренних округов на стратегический рубеж перебрасывались и развёртывались несколько армий. В частности, в те дни из-под Ростова-на-Дону на линию Киевского укрепрайона привёл 19-ю армию генерал Конев.
Именно в эти последние сутки наши оборонительные линии непосредственно у границы были более или менее усилены. Оперативная плотность порядков войск КОВО, где ожидался основной удар, составляла от 70 до 160 километров на одну дивизию. Чтобы сразу отбросить все мудрования по поводу сталинского превентивного удара и планах наступления на Прагу и Берлин, необходимо напомнить читателю, что для успешного наступления Красной Армии необходимо было иметь как минимум дивизию на 5-7 километров фронта. Ясско-Кишинёвская операция, которая служит неким эталоном удачно проведённых наступательных операций с последующим окружением и уничтожением войск противника, потребовала, к примеру, доведения оперативной плотности 6,8 километра на одну дивизию при огневой поддержке 18 орудий и 2 танка или самоходки на один километр фронта. При том, что часть сформированного в ходе операции «котла» всё же смогла вырваться и избежать уничтожения и пленения.
Единственное, чего смогли добиться военные – немного уплотнить войска первой фронтовой линии – фронтовой.
Тимошенко и Жуков почти ежедневно бывали у Сталина. Докладывали. Напоминали. Настаивали на более радикальных мерах. Выслушивали очередную нотацию по поводу возможной провокации, уходили оглушённые. А на следующий день снова шли и обосновывали необходимость приведения войск в полную боевую готовность.
– Вы что же, – нервно пыхал трубкой Сталин, – предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете, вы оба это или нет?
За трое суток до начала войны Сталин согласился на некоторые уступки военным: политбюро приняло срочное решение о создании второго стратегического эшелона вдоль Днепра. Становилось очевидным: такую махину, какая скопилась по всей линии советско-германской границы, в приграничной полосе не удержать, и война «малой кровью, на вражеской территории» была оставлена политрукам.
В тот же день Жуков направил командующим войсками западных округов телефонограммы: фронтовые и армейские управления вывести и развернуть на полевых пунктах.


 

III. ПЯТАЯ ВОЙНА
«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами…»

Как ни странно, но для штабных войны начинаются не тогда, когда тишину раскалывает первый залп и первая серия снарядов ложится на позиции противника. Для них война начинается раньше, иногда за несколько часов до конца тишины.
Вечером 21 июня в Генштаб позвонили из Киевского Особого военного округа. Голос начальника штаба округа генерала Пуркаева был подчёркнуто спокойном, но в этом спокойствии читались ответы на многие вопросы минувших дней. Пуркаев доложил Жукову о том, что пограничники в районе Сокаля задержали перебежчика.
– Перебежчик показывает: сегодня во второй половине дня командир роты лейтенант Шульц отдал приказ приготовиться – сегодня ночью после артиллерийской подготовки их полк начинает форсирование Буга на плотах, лодках и понтонах. Кроме того, перебежчик сообщил, что их артиллерия заняла огневые позиции, а танки и пехота сосредоточены у бродов и переправ.
В те минуты, когда генералы разговаривали о перебежчиках, немецкие танкисты по ту сторону Буга и Прута делали последнюю дозаправку топливных баков, проверяли боекомплекты и удаляли лишнюю смазку с трущихся деталей курсовых пулемётов. Лётчики уже получили приказ, нанесли на полётные карты боевые маршруты, а также объекты для огневого воздействия и стояли возле своих самолётов в ожидании приказа: «По машинам!». Пехотинцы, навьючив на себя снаряжение, коробки с пулемётными лентами и минами для ротным миномётов, смотрели на противоположный берег реки и застёгивали ремешки стальных шлемов. Для солдат Германии, которая все эти годы последовательно и энергично освобождалась от «версальского комплекса», начинался поход к новой, более масштабной и глубокой катастрофе.
Наш герой тем временем выполнял свои обязанности.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев.
– Приезжайте с наркомом минут через сорок пять в Кремль, – сказал И.В. Сталин.
Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.
И.В. Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.
– А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? – спросил он.
– Нет, – ответил С.К. Тимошенко. – Считаем, что перебежчик говорит правду.
Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.
– Что будем делать? – спросил И.В. Сталин.
Ответа не последовало.
– Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, – сказал нарком.
– Читайте! – сказал И.В. Сталин.
Я прочитал проект директивы. И.В. Сталин заметил:
– Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.
Не теряя времени, мы с Н.Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.
Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.
И.В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи.

Ввиду особой важности привожу эту директиву полностью:
«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.
Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.
В течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.
Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.
Приказываю:
а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;
б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;
в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;
г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;
д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.
Тимошенко. Жуков.
21.6.41 г.».

С этой директивой Н.Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.
Что получилось из этого запоздалого распоряжения, мы увидим дальше.
Испытывая чувство какой-то сложной раздвоенности, возвращались мы с С.К. Тимошенко от И.В. Сталина.
С одной стороны, как будто делалось все зависящее от нас, чтобы встретить максимально подготовленными надвигающуюся военную угрозу: проведен ряд крупных организационных мероприятий мобилизационно-оперативного порядка; по мере возможности укреплены западные военные округа, которым в первую очередь придется вступить в схватку с врагом; наконец, сегодня получено разрешение дать директиву о приведении войск приграничных военных округов в боевую готовность.
Но, с другой стороны, немецкие войска завтра могут перейти в наступление, а у нас ряд важнейших мероприятий еще не завершен. И это может серьезно осложнить борьбу с опытным и сильным врагом. Директива, которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать и даже не дойти до тех, кто завтра утром должен встретиться лицом к лицу с врагом.
Давно стемнело. Заканчивался день 21 июня. Доехали мы с С.К. Тимошенко до подъезда наркомата молча, но я чувствовал, что и наркома обуревают те же тревожные мысли. Выйдя из машины, мы договорились через десять минут встретиться в его служебном кабинете».
Сталин пропустил первый удар. И теперь солдатам и генералам нужно было восстанавливать положение. Думаю, что Жуков это прекрасно понимал не только десятилетия спустя, когда засел за мемуары и снова пережил, теперь уже наедине с историей, те трагические дни и ночи.
Директивы, уходящие в округа, а там растекающиеся по армиям, корпусам и дивизиям в виде конкретных приказов, к сожалению, катастрофически опаздывали. Командирам частей практически приходилась принимать те или иные решения исходя из той обстановки, которую они либо наблюдали в бинокль, либо видели вокруг уже невооружённым глазом. Так в первые сутки воевали многие. Кто не был сразу же разбит, смят, захвачен врасплох и пленён. Многие отходили, самовольно оставив позиции. Некоторые из них в ярости и сумбуре первых неудач были вскоре расстреляны работниками НКВД, поспешно и зачастую несправедливо.
Катастрофу первых дней усугубило ещё и то, что из штабов по существу шли два потока документов на исполнение. Первые, порой подспудно, требовали повышения бдительности, усиления работы всех служб и по существу держали войска в состоянии повышенной боевой готовности. Они соответствовали обстановке и настраивали войска быть готовыми в любой момент занять окопы и открыть огонь на поражение. Другой поток – сдерживающий – «не поддаваться на провокации» и «не провоцировать самим».
Вернувшись от Сталина в свой рабочий кабинет, Жуков понимал, что – поздно. Слишком поздно ушла в округа их директива. Пока получат, пока отдадут распоряжения, пока поднимут солдат, пока те займут районы сосредоточения…
На рассвете 22 июня, словно пули в окна с разных сторон, в Генштаб полетели звонки.
В 3 час. 07 мин. – с командного пункта Черноморского флота: со стороны моря приближается большое количество неизвестных самолётов.
В 3 час. 30 мин. – из штаба Западного Особого военного округа: генерал Климовских сообщал о бомбардировке немецкой авиацией белорусских городов.
В 3 час. 35 мин. – из штаба КОВО: налёты немецких самолётов на города Украины.
В 3 час. 40 мин. – командующий войсками Прибалтийского военного округа доложил: авиация противника бомбит Каунас и другие города Прибалтики.
Первый звонок имел следующие последствия. Командующий Черноморского флота вице-адмирал Октябрьский доложил о приближении к району базирования кораблей флота большой группы самолётов противника. Воздушные цели обнаружила радиолокационная система крейсера «Молотов». Тут же объявили тревогу. Боевые расчёты зенитных установок заняли свои позиции. Но как стрелять? Накануне из Москвы и штаба округа пришло столько бумаг, напоминавших командирам об ответственности за действия, которые с той стороны могли использовать как повод для провокации…
Доложив о самолётах, приближающихся к базе кораблей, Октябрьский неожиданно – как обухом по голове:
– Жду указаний.
Жуков, словно пытаясь оттянуть неизбежное, осторожно спросил:
– Ваше решение?
– Решение одно: встретить самолёты огнём противовоздушной обороны флота.
– Действуйте и доложите своему наркому, – сказал Жуков.
Авианалёт был успешно отбит. Кроме того, авиация Черноморского флота в тот же день нанесла ответные удары по румынским городам Констанце, Плоешти и Сулину.
Но единичные эпизоды боёв, когда немцы нарывались на заранее подготовленную оборону и были встречаемы изо всех стволов и калибров, почти не повлияли на общий ход первых дней войны.
Для наших войск всё складывалось по худшему варианту.
Вот дневниковые записи командующего 2-й танковой группой генерала Гудериана: «В роковой день 22 июня 1941 г. в 2 часа 10 мин. утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы (15 км северо-западнее Бреста). Я прибыл туда в 3 часа 10 мин., когда было темно. В 3 часа 15 мин. началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 мин. – первый налет наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 мин. началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. В 4 часа 45 мин. первые танки.18-й танковой дивизии форсировали реку. Во время форсирования были использованы машины, уже испытанные при подготовке плана «Морской лево. Тактико-технические данные этих машин позволяли им преодолевать водные рубежи глубиной до 4 м.
В 6 час. 50 мин. у Колодно я переправился на штурмовой лодке через Буг. Моя оперативная группа с двумя радиостанциями на бронемашинах, несколькими машинами повышенной проходимости и мотоциклами переправлялась до 8 час. 30 мин. Двигаясь по следам танков 18-й танковой дивизии, я доехал до моста через р. Лесна, овладение которым имело важное значение для дальнейшего продвижения 47-го танкового корпуса, но там, кроме русского поста, я никого не встретил. При моем приближении русские стали разбегаться в разные стороны. Два моих офицера для поручений вопреки моему указанию бросились преследовать их, но, к сожалению, были при этом убиты.
В 10 час. 25 мин. передовая танковая рота достигла р. Лесна и перешла моет. За ней следовал командир дивизии генерал Неринг. В течение всей первой половины дня я сопровождал 18-ю танковую дивизию; в 16 час. 30 мин. я направился к мосту, дорога через который вела в Колодно, и оттуда в 18 час. 30 мин. поехал на свой командный пункт.
Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы. Западнее Брест-Литовска (Бреста) 24-м танковым корпусом были захвачены все мосты через Буг, оказавшиеся в полной исправности. Северо-западнее крепости в различных местах полным ходом шла наводка мостов. Однако вскоре противник оправился от первоначальной растерянности и начал оказывать упорное сопротивление. Особенно ожесточенно оборонялся гарнизон имеющей важное значение крепости Брест, который держался. несколько дней, преградив железнодорожный путь и шоссейные дороги, ведущие через Западный Буг в Мухавец.
Вечером танковая группа вела бои за Малорита, Кобрин, Брест-Литовск и Пружаны. У Пружаны 18-я танковая дивизия вступила в первые бои с танками противника.
23 июня в 4 часа 10 мин. я оставил свой командный пункт и направился в 12-й армейский корпус, где генерал Шрот доложил мне о ходе боев за Брест-Литовск. Из этого корпуса я поехал в 47-й танковый корпус, в деревню Бильдейки, в 23 км северо-восточнее Брест-Литовска. Там я переговорил с генералом Лемельзеном и установил телефонную связь с моим командным пунктом, чтобы ознакомиться с общей обстановкой. Затем я направился в 17-ю танковую дивизию, в которую и прибыл в 8 час. Командир пехотной бригады генерал Риттер фон Вебер доложил мне о своих действиях. В 8 час. 30 мин. я встретил командира 18-й танковой дивизии генерала Неринга, затем еще раз генерала Лемельзена. Потом я поехал в Пружаны, куда был переброшен командный пункт танковой группы: Оперативная группа моего штаба прибыла в Пружаны в 19 час.
В этот день 24-й танковый корпус с боями продвигался вдоль дороги Кобрин, Береза Картузская на Слуцк. Командный пункт корпуса переместился в Береза Картузская.
У меня создалось впечатление, что 47-му танковому корпусу предстоят серьезные бои с русскими, двигавшимися из Белостока в направлении на юго-восток, и поэтому я решил остаться в 47-м танковом корпусе еще на один день.
24 июня в 8 час. 25 мин. я оставил свой командный пункт и поехал по направлению к Слониму. В этот город уже вошла 17-я танковая дивизия. Но по дороге от Ружаны в Слоним я натолкнулся на русскую пехоту, державшую под огнем шоссе, по которому должно было идти наступление. Батарея 17-й танковой дивизии и спешившиеся стрелки-мотоциклисты вяло вели на шоссе огневой бой. Я вынужден был вмешаться и огнем пулемета из командирского танка заставил противника покинуть свои позиции. Теперь я мог продолжать поездку. В 11 час. 30 мин, я прибыл на командный пункт 17-й танковой дивизии, расположенный на западной окраине Слонима, где, кроме командира дивизии генерала фон Арнима, я встретил командира корпуса генерала Лемельзена.
Обсуждая создавшуюся обстановку, мы услышали в нашем тылу интенсивный артиллерийский и пулеметный огонь; горящая грузовая автомашина мешала наблюдать за шоссе, идущим из Белостока; обстановка была неясной, пока из дыма не показались два русских танка. Ведя интенсивный огонь из пушек и пулеметов, они пытались пробиться на Слоним, преследуемые нашими танками T-IV, которые также интенсивно стреляли. Русские танки обнаружили нас; в нескольких шагах от места нашего нахождения разорвалось несколько снарядов: мы лишились возможности видеть и слышать. Будучи опытными солдатами, мы тотчас же бросились на землю, и только не привыкший к войне бедняга подполковник Феллер, присланный к нам командующим резервной армией, сделал это недостаточно быстро и получил весьма неприятное ранение. Командир противотанкового дивизиона подполковник Дальмер-Цербе получил тяжелое ранение и через несколько дней умер. Эти русские танки удалось уничтожить в городе.
Затем я осмотрел передовые позиции в Слониме и поехал на танке T-IV через нейтральную полосу в 18-ю танковую дивизию. В 15 час. 30 мин. я снова был в Слониме, после того как 18-я танковая дивизия получила задачу наступать в направлении Барановичи, а 29-я мотодивизия – ускорить продвижение в направлении Слонима. Затем я поехал обратно на командный пункт группы и вдруг наскочил на русскую пехоту, которая на грузовых автомашинах была переброшена к Слониму; солдаты как раз намеревались сойти с машин. Сидевший рядом со мной водитель получил приказ «Полный газ», и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь. Русские, должно быть, узнали меня, так как их пресса сообщила потом о моей смерти; поэтому меня попросили исправить их ошибку через немецкое радио.
В 20 час. 15 мин. я снова в своем штабе. Там я узнал о тяжелых боях на нашем правом фланге, где с 23 июня у Малорита 53-й армейский корпус успешно отбивал атаки русских. Части 12-го армейского корпуса, находившиеся между 24-м и 47-м танковыми корпусами, стали устанавливать связь, правда, еще недостаточно прочную; левому флангу танковой группы серьезно угрожало все возраставшее давление русских, отступавших из Белостока. Пришлось обеспечить этот фланг, быстро подтянув 29-ю мотодивизию и 47-й танковый корпус.
К счастью, мы не знали, как нервничал Гитлер в этот день, опасаясь, что крупные русские силы могут сорвать на каком-либо участке наш охватывающий маневр. Гитлер хотел приостановить продвижение танковой группы и направить ее немедленно против сил противника в районе Белостока. На этот раз главное командование оказалось еще достаточно сильным, чтобы настоять на ранее принятом решении и завершить охват наступлением на Минск».
Гитлер в это время находился в своей прусской резиденции «Волчье логово» (Wolfsschanze/Вольфшанце). Отсюда он руководил осуществлением «Барбароссы» – своего самого грандиозного плана. Отсюда он управлял нападением на Советский союз и боевыми действиями на Восточном фронте.
Строительство комплекса началось весной 1940 года. Осуществлялось секретной организацией Тодта. Расположение резиденции Гитлера, рядом с которой находилась также штаб-квартира Главнокомандования сухопутных войск, было обусловлено рядом обязательных условий: близость к советской границе, труднодоступность и безлюдность местности. За четыре года на площади 250 гектаров было возведено более 80 различных объектов. Среди лесов и болот появился целый город с автономной инфраструктурой, собственным обеспечением и надёжной охраной. Аэродром, железнодорожная станция, электростанция, водопровод, котельные и другие необходимые хозяйственные службы и коммуникации. Весь комплекс состоял из трёх зон. В первую очередь, их отличала степень охраны. В первой зоне находились бункеры Гитлера, Бормана, Геринга, Дитриха. Всего в ней имели право находиться 130 человек.
Ничего подобного ни Сталин, ни впоследствии Ставка Верховного Главнокомандования не имели. Даже сверхсекретный оперативный отдел Генерального штаба Красной Армии глубже станции метро «Кировская» под землю не зарывался.
Подписан «Пакт Молотова-Риббентропа», произошёл раздел Польши, только что немецкие танки победоносно пролетели по Франции, рухнула Линия Мажино, тем временем десантники Жукова вытряхивали из шинелей и рюкзаков солдат румынской королевской армии награбленное в Бессарабии и в Северной Буковине, немецкие штабные офицеры приступили к разработке плана «Барбаросса»… Наложите, дорогой читатель, на все эти события почти мгновенное появление в Гёрлицком лесу близ Растенбурга, супер-современного командного пункта с полной инфраструктурой, и многое в нынешних споров историков и не-историков сотрется само собой. В непосредственной близости к позициям противника, который намеревается атаковать, ничего подобного не размещают, не так ли?
Но любопытно вот что: за всё время войны союзники ни разу не отбомбили «Волчье логово». В то время как многие объекты, и даже целые города, не имевшие сколько-нибудь существенного военного значения, были буквально сметены шквалом ковровых бомбардировок британских и американских ВВС. Хотя американская разведка знала о месте нахождения бункера Гитлера ещё в 1942 году и вскоре поделилась своими сведениями с англичанами.
Наши войска войдут в опустевшее «Вольфшанце» без боя 27 января 1945 года. Все объекты перед уходом немцы взорвут. А минные поля в охранной зоне польские сапёры будут очищать до 1956 года.
Гитлер проведёт в своей надёжной резиденции, наслаждаясь чистым воздухом Гёрлицкого леса, 800 дней и покинет свои бетонные апартаменты только в ноябре 1944 года, когда советские войска на юге будут успешно наступать в Чехословакии, в Югославии и Венгрии, подступая к Будапешту, а севернее, в непосредственной близости от Растенбурга, отрежут Курляндскую группировку от Восточной Пруссии.
Существует несколько версий по поводу того, почему же британские, американские и канадские лётчики «не обнаруживали» такую важную цель. Первая – мистическая. План Вольфшанце один к одному повторял расположение главного храма и часовен древнего тибетского высокогорного монастыря «Хранимый небом». Благодаря органичному расположению объектов в природной среде и тому, что всё было вписано в рельеф, в точности повторяющий монастырские постройки тибетских монахов, компактная застройка тайной резиденции Гитлера и его командный пункт оказались в трансформированном пространстве – объекты казались приподнятыми над землёй, и самолёты пролетали не над ними, а под ними. Вторая версия кажутся наиболее реальной. Она – политическая. И оттого более завуалированная и уведённая в сторону от простой логики событий и действий воюющих сторон. Бережное отношение союзников к «Вольфшанце» относится к тем же тайнам Второй мировой войны, что и полёт Гесса в Шотландию, «Письмо Гитлера» Сталину, доставленное странным рейсом Ю-52 15 мая 1941 года, а также череда других событий, выпадающих из логики истории.
В те дни в «Волчьем логове» царила атмосфера всеобщей эйфории. С Русского фронта, с северных его участков, с южных и из центра поступали донесения о сокрушительных победах и невиданных успехах. Сводки по своему внутреннему мажору и цифрами захваченных трофеев и взятых в плен солдат противника значительно перекрывали тон приведённых выше дневниковых записей одного из лучших танковых генералов Гитлера. Сам Гитлер ликовал. Доклады с передовой живо напоминали происходившее во время польской кампании, а потом французской. Внезапный удар, сокрушительное преимущество в технике и плотности огня на решающих направлениях, и, как следствие, огромное количество пленных, богатые трофеи, среди которых сотни танков, бронемашин, самолётов. Советские самолёты, базированные на ближних аэродромах, попросту не успели вырулить на взлётные полосы, как были накрыты ударом с воздуха эскадрами люфтваффе.
Немецкий военный историк, а в дни летних боёв на Восточном фронте генерал-лейтенант Типпельскирх писал: «Наступление группы армий началось довольно многообещающе. Противник был захвачен врасплох и совершенно ошеломлен. На южном фланге все переправы через Буг остались не разрушенными и попали в руки немцев. Обе танковые группы после успешных прорывов пограничной обороны безостановочно продвигались на восток. 24 июня 2-я танковая группа достигла района Слонима, а 3-я танковая группа – района Вильнюса. За ними следовали 4-я и 9-я армии. Войска противника, находившиеся в районе Белостока, пытались отойти на Восток и вырваться из постепенно образовывающегося котла. Наступавшим танковым группам все же удалось задержать отход противника, пока кольцо окружения не замкнулось, 2-я танковая группа 27 июня достигла южной окраины Минска и встретилась там с 3-й танковой группой. Здесь постепенно создавался новый котел вокруг русских войск, оставшихся западнее Минска».
Но к событиям в районе Минска мы ещё вернёмся вместе с нашим героем.
А пока – в Москву.
22 июня в полдень по Всесоюзному радио выступил Молотов, и вся страна услышала: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». В выступлении Молотова прозвучало давно известное русскому сознанию историческое сочетание слов, однажды уже омытое кровью поражений и побед, – «Отечественная война». Авторство основных и самых эмоциональных фрагментов речи Молотова приписывают Сталину.
Молотов впоследствии рассказывал Владимиру Карпову: «После моего выступления по радио, когда я вернулся в кабинет Сталина, он сказал: “Вот видишь, как хорошо получилось, правильно, что выступал сегодня ты. Я звонил сейчас командующим фронтами, они не знают даже точной обстановки, поэтому мне просто нельзя было сегодня выступать, будет еще время и повод, и мне придется выступать не раз. А эти наши командующие, там, впереди, видно, разорялись... Просто удивительно, что такие крупные военачальники – и вдруг растерялись, не знают, что им делать. У них есть свои определенные обязанности, и они должны их выполнять, не дожидаясь каких-то наших распоряжений. Даже если бы не было никаких наших директив, все равно они должны были бы сами отражать врага, на то они и армия».
Согласно журналу посещений кремлёвского кабинета 22 июня Жуков был у Сталина дважды. Утром с 5.45 до 8.30 вместе с Тимошенко, Молотовым, Берией и Мехлисом. И после полудня с 14.00 до 16.00. Встреча происходила после выступления Молотова и касалась непосредственно положения на фронте. В совещании приняли участи также Шапошников, Тимошенко и Ватутин.
Хрущёв в своих сказках рассказывал о том, что в первый день войны Сталин растерялся и чуть ли не впал в прострацию, что уехал из Кремля и делами не занимался и что Хрущёв с членами Политбюро якобы его с дачи привезли на службу управлять делами войны. Всё это ложь, которая в «исследованиях» некоторой части наших «историков» обросла ещё пущей ложью.
И мы в этом уже убедились. По всей вероятности, именно во время второго визита к Сталину Жуков получил поручение срочно вылететь на Юго-Западный фронт.
– Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войск и, видимо, несколько растерялись, – сказал Сталин. – Политбюро решило послать вас на Юго-Западный фронт в качестве представителя Ставки Главного Командования. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика. Я их вызвал к себе и дал соответствующие указания. Вам надо вылетать немедленно в Киев и оттуда вместе с Хрущевым выехать в штаб фронта в Тернополь.
В завершение этой главы необходимо сказать, что 22 июня было сделано ещё одно обращение к народу. Вот его текст:

«ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА МОСКОВСКОГО И КОЛОМЕНСКОГО,
ГЛАВЫ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В РОССИИ СЕРГИЯ К «ПАСТЫРЯМ
И ПАСОМЫМ ХРИСТОВОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ»

22 июня 1941 г.

В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.
Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божию помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге пред родиной и верой и выходили победителями.
Не посрамим же их славного имени и мы – православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить Отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства.
Вспомним святых вождей русского народа, например, Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья-разбойника.
Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.
Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.
Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей родины.
Господь нам дарует победу.

Патриарший местоблюститель смиренный Сергий,
митрополит Московский и Коломенский».

Узнал ли Жуков об Обращении к православному воинству митрополита Сергия в тот же день или когда-либо позже, или вовсе не узнал и не читал этих проникновенных слов местоблюстителя, историю, которая сложилась, это обстоятельство уже не изменит. Но совершенно определённо можно сказать одно: всю войну от первого её часа до последнего Жуков действовал так, как будто Сергий Старогородский обратился в тот день именно к нему и на него, как на полководца, и на его несокрушимый полк возложил всю тяжесть ратной ноши.
А если соскоблить пафос, то остаётся суть: Сталин всю войну посылал своего верного Илью Муромца то под Киев, то в Ленинград, то в район Ельни, то снова под Киев, на Днепр и, наконец, на Берлин.


 

IV. КОНТРУДАР, КОТОРЫЙ НЕ УДАЛСЯ

В мемуарах свою миссию на Юго-Западном фронте маршал очертил всего лишь пунктиром – бегло, с неопределёнными целями. Что же кроется за этой недоговорённостью?

Из «Воспоминаний и размышлений»: «Примерно в 13 часов мне позвонил И. В. Сталин и сказал:
– Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войск и, видимо, несколько растерялись. Политбюро решило послать вас на Юго-Западный фронт в качестве представителя Ставки Главного Командования. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика. Я их вызвал к себе и дал соответствующие указания. Вам надо вылететь немедленно в Киев и оттуда вместе с Хрущевым выехать в штаб фронта в Тернополь.
Я спросил:
– А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?
И. В. Сталин ответил:
– Оставьте за себя Ватутина.
Потом несколько раздраженно добавил:
– Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся.
Я позвонил домой, чтобы меня не ждали, и минут через 40 был уже в воздухе. Тут только вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел. Выручили летчики, угостившие меня крепким чаем с бутербродами».

Этот эпизод похож на вымысел. Почему Жуков утаил свою встречу со Сталиным в этот день между 14.00 и 16.00? Эта встреча происходила исключительно в кругу военных: Жуков, Шапошников, Тимошенко, Ватутин. Из семи членов Ставки Верховного Главнокомандования, созданной в этот день, на совещании присутствовали трое. Обсуждались, конечно же, военные вопросы. Какие именно?
Никто из участников этого совещания не рассказал о нём ни в мемуарах, ни в интервью журналистам и писателям. Ватутин погиб. Тимошенко дипломатично промолчал. Шапошников умер в марте 1945 года, не дожив до эпохи мемуаров о войне. Остаётся Жуков. Что же он утаил и почему?
По всей вероятности, приказ срочно вылететь на Юго-Западный фронт Жуков получил именно в те часы и именно в кабинете Сталина. Там и тогда была сформулирована конкретная задача. Судя по тому, что из Ставки и Генштаба в войска шли одна за другой директивы наступательного характера, этими же настроениями были охвачены и участники совещания.
Архивные материалы и документы, в разные годы опубликованные в печати, свидетельствуют о том, что самым мощным перед началом германской агрессии и в первые дни войны был Киевский Особый военный округ, а затем Юго-Западный фронт. Четыре общевойсковые армии, множество других частей фронтового подчинения. По линии демаркации была развёрнута 5-я армия генерала Потапова, 6-я армия генерала Музыченко, 26-я армия генерала Костенко и 12-я армия генерала Понеделина. В резерве фронта: 31-й, 36-й, 37-й, 49-й стрелковые и 9-й, 15-й, 19-й, 24-й механизированные корпуса, а также 14-я кавалерийская дивизия. Войска были расположены в два эшелона. Южный фланг Юго-Западного фронта прикрывала 9-я армия – три стрелковых корпуса, один кавалерийский и один механизированный. На Крымском полуострове и в резерве под Одессой ещё три корпуса.
Жуков хорошо знал район бывшего Киевского Особого военного округа. Был знаком с командирами. Со многими из них служил много лет бок обок. Знал их достоинства и недостатки.
С такими войсками, казалось, можно было выполнить задачу любой сложности. Но Халхин-Гола под Киевом не получилось. Хотя начало было успешным.
Утром 25 июня после короткой подготовки войска Юго-Западного фронта приступили к выполнению директивы № 3 – о контрнаступлении. Директива разрешала войскам перейти границу СССР.
Да, надо признать, приказы тех дней, исходившие из наркомата обороны и из Генштаба, с реальностями стремительно изменяющихся событий сочетались мало. Командиры различных уровней, ошеломлённые внезапным ударом сокрушительной силы, отдавали приказы на контрудары, плохо понимая обстановку, не зная, сколько у них под рукою войск и способны ли они выполнить ту или иную задачу.
Маршал в своих мемуарах открещивается от авторства Директивы № 3: «К исходу дня я был в Киеве в ЦК КП(б)У, где меня ждал Н. С. Хрущев. Он сказал, что дальше лететь опасно. Немецкие летчики гоняются за транспортными самолетами. Надо ехать на машинах. Получив от Н. Ф. Ватутина по ВЧ последние данные обстановки, мы выехали в Тернополь, где в это время был командный пункт командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника М. П. Кирпоноса.
На командный пункт прибыли поздно вечером, и я тут же переговорил по ВЧ с Н. Ф. Ватутиным.
Вот что рассказал мне Николай Федорович:
– К исходу сегодняшнего дня, несмотря на предпринятые энергичные меры, Генштаб так и не смог получить от штабов фронтов, армий и ВВС точных данных о наших войсках и о противнике. Сведения о глубине проникновения противника на нашу территорию довольно противоречивые. Отсутствуют точные данные о потерях в авиации и наземных войсках. Известно лишь, что авиация Западного фронта понесла очень большие потери. Генштаб и нарком не могут связаться с командующими фронтами Кузнецовым и Павловым, которые, не доложив наркому, уехали куда-то в войска. Штабы этих фронтов не знают, где в данный момент находятся их командующие.
По данным авиационной разведки, бои идут в районах наших укрепленных рубежей и частично в 15–20 километрах в глубине нашей территории. Попытка штабов фронтов связаться непосредственно с войсками успеха не имела, так как с большинством армий и отдельных корпусов не было ни проводной, ни радиосвязи.
Затем генерал Н. Ф. Ватутин сказал, что И. В. Сталин одобрил проект Директивы № 3 наркома и приказал поставить мою подпись.
– Что это за директива? – спросил я.
– Директива предусматривает переход наших войск к контрнаступательным действиям с задачей разгрома противника на главнейших направлениях, притом с выходом на территорию противника.
– Но мы еще точно не знаем, где и какими силами противник наносит свои удары, – возразил я. – Не лучше ли до утра разобраться в том, что происходит на фронте, и уж тогда принять нужное решение.
– Я разделяю вашу точку зрения, но дело это решенное.
– Хорошо, – сказал я, – ставьте мою подпись.
Эта директива поступила к командующему Юго-Западным фронтом около 24 часов. Как я и ожидал, она вызвала резкое возражение начштаба фронта М. А. Пуркаева, который считал, что у фронта нет сил и средств для проведения ее в жизнь.
Сложившееся положение было детально обсуждено на Военном совете фронта. Я предложил М. П. Кирпоносу немедленно дать предварительный приказ о сосредоточении механизированных корпусов для нанесения контрудара по главной группировке армий «Юг», прорвавшейся в районе Сокаля. К контрудару привлечь всю авиацию фронта и часть дальней бомбардировочной авиации Главного Командования. Командование и штаб фронта, быстро заготовив предварительные боевые распоряжения, передали их армиям и корпусам».
Что же предписывала Директива № 3 войскам Юго-Западного фронта?
«г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6 А, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин».
Одновременно Западный и Северо-Западный фронты нацеливались на выступ в районе Сувалки.
А пока войска Юго-Западного фронта вели напряжённые бои с целью сдержать натиск противника на линии Броды-Дубно-Владимир-Волынский.
Судя по телеграфным переговорам Жукова с командующими армиями, он, как представитель Ставки, быстро овладел ситуацией. Настроение его было решительным и вполне соответствовало духу Директивы № 3. Хотя в мемуарах он от неё, по прошествии лет, изящно открестился. Мемуары, как известно, – это либо попытка, либо подспудное желание перевоевать свои битвы и войны задним числом. У истории, конечно же, нет сослагательного наклонения, но всё же…
А если бы контрудар мехкорпусов, 5-й и 6-й армий Юго-Западного фронта оказался удачным и перерос в контрнаступление наших войск по всему периметру границы? Да «с выходом на территорию противника»?
Правда, по всей вероятности, уже к утру 23 июня всем в штабе фронта стало ясно, что требования Директивы № 3 в полном объёме наличествующими силами выполнить не удастся, что контрудар может иметь, в лучшем случае, ограниченные цели. Ни о каком Люблине речи быть уже не могло. Помните реакцию генерала Пуркаева на приказ контратаковать? Но мехкорпуса всё же должны были пойти вперёд. Потому что в сложившихся обстоятельствах наилучшим использованием механизированных резервов, насыщенных бронетехникой, оставался контрудар.
Единого, цельного удара не получилось. Мехкорпусам пришлось совершить изматывающие марши, намотать на гусеницы сотни километров, прежде чем выйти в заданные районы сосредоточения и занять исходные. Сразу же сказалась нехватка горючего. Многие боевые машины, в особенности старые, выработавшие свой моторесурс, отстали из-за поломок. Затяжкой в сосредоточении тут же воспользовались немецкие штабы: люфтваффе бросило против мехкорпусов, находившихся на марше и в районах сосредоточения, свои штурмовые эскадры. Ещё до соприкосновения с наземными силами противника танковые дивизии понесли огромные потери.
И всё же 24 июня к исходу дня штаб Юго-Западного фронта собрал боеспособные механизированные соединения, сосредоточил их в заданных районах. Вечером Жуков ознакомился с боевым приказом № 0015 на атаку и внёс кое-какие поправки.
Из воспоминаний маршала Баграмяна, в те дни начальника оперативного управления штаба фронта, полковника: «Жуков поинтересовался, имеем ли мы проводную связь с Музыченко. Получив утвердительный ответ, генерал армии сказал, что побывает у него, а пока переговорит с ним. Кирпонос распорядился немедленно вызвать командующего 6-й армией к аппарату. Выслушав доклад командарма о состоянии войск, о противнике, Жуков особо подчеркнул, насколько важно, чтобы 4-й мехкорпус как можно быстрее был переброшен на правый фланг армии».
Когда Жуков командовал кавалерийской дивизией в Белорусской военном округе, Музыченко был у него в дивизии, как мы помним, командиром кавполка. В КОВО они снова служили вместе. И вот на 6-ю общевойсковую армию согласно общей расстановке сил ложится огромная ответственность. Ключевая роль отводится 4-му механизированному корпусу генерала Власова.
Странная история произошла с этим генералом, «восходящей звездой РККА», и его корпусом в те дни под Киевом.
4-й механизированный корпус был самым мощным в составе Юго-Западного фронта. Формировать его начал генерал Потапов. В корпус направлялась самая лучшая, новейшая по тем временам боевая техника и вооружение, новое, с иголочки снаряжение. Потапов создавал лучший в РККА мехкорпус, и в конце концов создал его именно таковым. В январе 1941 года, назначенный на 5-ю армию, он передал корпус генералу Власову.
4-й механизированный корпус к 22 июня 1941 года представлял собой настолько мощное соединение, что, казалось, способен был решать самые сложные тактические задачи в ходе и армейских, и фронтовых операций. В его арсенале было столько же танков, сколько едва насчитывали все остальные мехкорпуса фронта. 979 танков. Из них: 313 – новеньких Т-34 и 101 – КВ. 175 бронеавтомобилей, оснащённых пушками и пулемётами. 134 орудия. 152 миномёта разных калибров. 2854 автомашины и 274 трактора. Более тысячи мотоциклов. Численный состав – 28 098 человек. К осени, под Москвой, такими по численности станут некоторые армии, при том, что количество танков у них будет раз в двадцать меньшим. Правда, задачи они будут выполнять гораздо масштабные.
Поначалу из корпуса выдернут несколько подразделений для латания дырок в обороне 6-й армии. Но потом, когда механизированным корпусам прикажут выдвигаться на исходные для согласованного контрудара, Власов, вопреки приказу, двинет свою махину на восток. Он даже не выполнит приказа Жукова о передислокации на правый фланг 6-й армии. Исследователи событий июня 1941 года в районе Дубно комментируют действия 4-го мехкорупса как полную потерю управления со стороны командования корпуса и штаба 6-й армии. Итог: к концу самого крупного в истории Второй мировой войны танкового сражения 4-й мехкорпус, воспользовавшись переправами через Днепр, сосредоточился в районе Прилук. Из 101 КВ в строю осталось 6 боевых машин. Из 313 Т-34 – 39 единиц. В основном это были так называемые «небоевые потери». Экипажи попросту оставляли свои машины по различным причинам: закончилось горючее, техническая неисправность, танк застрял в болоте. Иногда во время драпа машину попросту загоняли по уши в болото, в речушку с обрывистыми берегами и, немного побуксовав, чтобы корпус её осел ниже, бросали. В лучшем случае, взрывали. Механику-водителю, мало-мальски понимающему, чем он управляет, ничего не стоило сжечь главный фрикцион. Одним словом, в пехоте «самострелы», а здесь…
С одной стороны, не за что корить этих людей. Мы не знаем, что такое быть брошенным командирами, отступать стадом, не имея ни цели, ни информации, ни продовольствия, ни горючего. Правда, мы знаем, куда привела эта философия командира 4-го мехкорпуса и будущего командующего 2-й ударной армией Волховского фронта летом 42-го года…
В истории контрудара мехкорпусов Юго-Западного фронта много неясного, противоречивого и не поддающегося логике. Сейчас, когда опубликованы многие документы полуоткрытых архивов, кое-что прояснилось.
Ударные соединения фронта не смогли вовремя перегруппироваться, не наладили взаимодействие не только с авиацией, но и со стрелковыми частями и даже между собой. Единого и согласованного удара с общими задачами не получилось. В контрударе участвовали только четыре мехкорпуса. Но и их действия свелись к изолированным контратакам на различных направлениях с частными и ограниченными целями, а порой просто к ударам в пустоту. Результатом этих сверхусилий, оплаченных десятками тысяч убитых, пленных и нескончаемыми вереницами брошенной вдоль дорог техники, стала недельная задержка наступления 1-й танковой группы фон Клейста, что повлекло за собой срыв всех ближайших планов южной группы войск противника.
На войне никакое усилие, пусть самое малое, ни один выстрел, произведённый даже мимо цели, а уж тем более ни одна солдатская жизнь, отданная в бою за Отечество, не бывают напрасными.
Действия некоторых подразделений во время контрудара заслуживают самой высокой оценки. К примеру, превосходно действовали части 8-го корпуса генерала Рябышева. Танки корпуса смяли порядки 57-й пехотной дивизии и потеснили танковые части 48-го моторизованного корпуса. Клейст вынужден был перебросить сюда свои резервы. Судя по дневниковым записям начальника штаба сухопутных сил генерала Гальдера, этот танковый удар для немцев стал первым глубоким впечатлением: «На фронте противника, действующего против группы армий “Юг”, отмечается твердое руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина... Как и ожидалось, значительными силами танков он перешел в наступление на южный фланг 1-й танковой группы. На отдельных участках отмечено продвижение».
Строгий и немногословный Герман Гот, который вёл свою 3-ю танковую группу севернее, тоже отметил контратаку под Бродами: «Тяжелее всех пришлось группе «Юг». Войска противника, оборонявшиеся перед соединениями северного крыла, были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника».
Контрудары, которыми подверглись танковые части южной группы войск, беспокоили Гота. Его танковая группа шла от Белостока на Минск, пока ещё беспрепятственно охватывая белостокскую группировку советских войск. Но симптомы того, что Красная армия опомнилась от первого удара и приходит в себя, не обещали дальнейшего успешного марша и ему. Так оно вскоре и произойдёт.
Фон Клейст потом скажет, словно оправдываясь перед собой, своим древним прусским родом и историей: «Основная причина нашей неудачи заключалась в том, что в том году зима наступила очень рано, а русские постоянно отступали, не давая вовлечь себя в решающую битву, к которой мы так стремились».
Для справки: среднестатистические наблюдения дают картину наступления в России в 1941 году более поздней зимы, чем это бывало обычно. Русские же, действительно, отступали, «не давая вовлечь себя» в бои на уничтожение, используя тактику мощных контрударов.
Но самым непреодолимым для немецких генералов и солдат оказалась стойкость русских и то, что в Красной Армии появились молодые и талантливые генералы, такие, как Жуков, Рокоссовский, Конев, что дивизиями командовали полковники, будущие танковые генералы Катуков, Баданов и другие.
Здесь, под Киевом, Жуков встретил многих своих сослуживцев по Белоруссии и Монголии.
5-й армией командовал генерал Потапов. Земляк из Юхнова, надёжный боевой товарищ и командир, хорошо знавший танковый маневр. На Халхин-Голе Жуков и Потапов всегда были рядом. Познакомились в Белоруссии в конце 30-х. В то время Жуков укомплектовывал свою кавдивизию по новым штатам. На должность командира 11-го механизированного полка в дивизию прислали тридцатипятилетнего майора, выпускника Военной академии механизации и моторизации РККА Михаила Ивановича Потапова. Жуков начал просматривать его личное дело – надо же, земляк! Познакомились. Вначале говорили о службе, а потом разговор сам собой ушёл на родину. Потапов рассказывал о юхновских просторах и Угре. Жуков – об угодских и о Протве.
В «Воспоминаниях и размышлениях» маршал упоминал своего боевого товарища не раз: «Комбриг Михаил Иванович Потапов был моим заместителем. На его плечах лежала большая работа по организации взаимодействия соединений и родов войск, а когда мы начали генеральное наступление, Михаилу Ивановичу было поручено руководство главной группировкой на правом крыле фронта». Это – о Халхин-Голе. А вот краткая характеристика из 41-го: «Потапов был смелый и расчетливый командарм, отличался невозмутимым характером, ничто не могло вывести его из равновесия».
Именно такой и нужен был в те дни на рубеже Влодава-Крыстынополь. Потапов со своей 5-й армией держал фронт протяжённостью 174 километра.
24 июня у Жукова и Потапова состоялся разговор по «Бодо».

Ж у к о в: Доложите обстановку.
П о т а п о в: На фронте Влодава-Устилуг действует до пяти пехотных дивизий и до двух тысяч танков. Главная группировка танков противника – на фронте Дубенка– Городло. От Устилуга до Сокаля – до 6 пехотных дивизий с 14-й бронетанковой дивизией. Главное направление этой бронетанковой дивизии – Владимир-Волынский-Луцк. В стыке между 5-й и 6-й армиями – мехчасти неустановленной силы. Главный удар противник наносит в направлении Владимир-Волынский-Луцк, вспомогательный – из Бреста на Ковель.
Докладываю положение частей нашей армии на 14 часов 20 минут 24 июня 1941 года.
Федюнинский занимает фронт Пулемец-Куснищи-Вишнев-Никитичи. Его 87-я стрелковая дивизия двумя полками занимает УРы в районе Устилуга и ведет бой в окружении; у нее ощущается недостаток боеприпасов.
О 124-й дивизии сведений со вчерашнего вечера не имею.
41-я танковая дивизия в районе Мацеюв-Ст. Кошары после боя приводит в порядок материальную часть.
135-я дивизия с 14.00 во взаимодействии с 19-й танковой и одним полком 87-й стрелковой дивизии при поддержке 1-й противотанковой бригады и всей артиллерии корпуса атакует в направлении Владимир-Волынского.
Луцк имеет круговую оборону, но очень жидкую. Главное, чего я опасаюсь, это удара танковых частей противника с юга в направлении Луцка, что создаст угрозу борьбы на два фронта.
Парировать ударом в южном направлении у меня нет абсолютно никаких сил...
Прошу усилить помощь действиями бомбардировочной авиации, добиться недопущения переправы танковых частей на фронте Дубенка-Городло, задержать продвижение танковых частей с брестского направления и оказать помощь действиями штурмовой и истребительной авиации в уничтожении владимир-волынской группировки противника.
У меня нет никаких резервов, 9-й мехкорпус может сосредоточиться, имея до двухсот старых танков, в районе Олыка не ранее как через двое суток.
Телефонная связь повсеместно разрушена, только восстановим – противник действиями авиации разрушает ее вновь. По радио имею устойчивую связь со стрелковыми корпусами...
Прошу указаний о дальнейших действиях.
Ж у к о в: Первое. Сосед справа ведет бой в районе Пружаны-Городец.
Выход из Бреста на Ковель части сил противника является следствием недостаточно организованных действий Коробкова.
Вам надлежит завернуть фланг в брестском направлении и закрыть подходы к Ковелю.
Второе. Музыченко ведет успешные бои севернее Каменки-Струмиловской, Равы-Русской и далее по госгранице. Противник, введя мощную группу танков, разорвал стык между 5-й и 6-й армиями и стремится захватить Броды.
Третье. Карпезо и Рябышев наносят контрудары в таких направлениях: Карпезо через Броды на северо-запад, основные бои к настоящему времени проходят, видимо, километрах в пятнадцати северо-западнее Броды; Рябышев левее – в северном направлении. Этим маневром вам будет оказана помощь.
Цель контрудара заключается в том, чтобы разгромить противника в районе Броды-Крыстынополь и далее к северу, дав возможность вам привести в порядок части и организовать устойчивый фронт... В район Луцка, севернее и южнее, будут выведены 19-й и 9-й мехкорпуса и два стрелковых корпуса, для того чтобы усилить вашу группировку.
В отношении авиации меры будут приняты.
По радио от вас ничего не получено и не расшифровано.
Надо будет выслать на самолете специалиста для выяснения технических разногласий в радиопередаче и в шифровании.
Повторяю, прочно закройте с севера подходы на Ковель, не бросайтесь со стрелковыми дивизиями в контратаки без танков, ибо это ничего не даст. Надо помочь снарядами и боеприпасами 87-й стрелковой дивизии. Подумайте, нельзя ли ночью вывести ее из окружения.
Как действуют ваши КВ и другие? Пробивают ли броню немецких танков и сколько примерно танков потерял противник на вашем фронте?
П о т а п о в: Мне подчинена 14-я авиадивизия, которая к утру сегодняшнего дня имела 41 самолет. В приказе фронта сказано, что нас прикрывают 62-я и 18-я бомбардировочные дивизии. Где они – мне неизвестно, связи с ними у меня нет.
Танков КВ больших имеется 30 штук. Все они без снарядов к 152-миллиметровым орудиям.
У меня имеются танки Т-26 и БТ, главным образом старых марок, в том числе и двухбашенные.
Танков противника уничтожено примерно до сотни.
Ваш приказ мне ясен. Есть у меня опасение: успею ли я загнуть правый фланг Федюнинского и прочно закрыть подходы с севера. Ведь танки противника к настоящему времени находятся в районе Ратно. Во всяком случае, я сейчас немедленно приму все меры к тому, чтобы выполнить полученный приказ.
Ж у к о в: Жуков. 152-миллиметровые орудия КВ стреляют снарядами 09-30 годов, поэтому прикажите выдать немедля бетонобойные снаряды и пустить их в ход. Будете лупить танки противника вовсю. В остальном помощь организуем. Я на вас и Никишева крепко надеюсь. Ночью или завтра буду у вас. До свидания!»

Итак, в ночь на 25 июня или днём Жуков был в расположении 5-й армии. Корпуса вводились в бой. О чём беседовали они, в те часы, отдавая последние распоряжения, неизвестно. В начале осени, когда положение под Киевом вновь крайне обострится, многие войска Юго-Западного фронта по вине Ставки окажутся в окружении. В Киевском «котле» погибнет и 5-я армия. При попытке вырваться из кольца погибнет дивизионный комиссар Никишев. Генерал-майор танковых войск Потапов раненый и контуженый попадёт в плен. Его будет допрашивать Гудериан, танки которого замкнут кольцо окружение за спиной дивизий 5-й армии. Потом лагеря Хаммельсбург, Гогельштейн, Вайсенбург, Моозбур. В одном из лагерей он будет сидеть в одной камере со старшим лейтенантом Яковом Джугашвили и делить с ним свою генеральскую пайку.
После освобождения из плена и проверки в фильтрационном лагере Потапова восстановят в звании и возвратят в войска.
И во время проверки Потапова органами контрразведки, и позже Жуков проявит к его судьбе самое пристальное и доброе внимание. Известно, какое отношение после войны было к пленным. На всех уровнях.
Вдова генерал-полковника Потапова известная актриса Марианна Фёдоровна Потапова-Модорова вспоминала: «Кто угодно, но Жуков по отношению к Потапову всегда был порядочным. И когда, я позвонила его жене, Александре Авдеевне, что Михаила Ивановича не стало, она так плакала: «Ой, Миша, Миша, он же был самым молодым…»
И ещё из воспоминаний Марианны Фёдоровны: «Когда Потапов вернулся из плена, Жуков встретил его словами: «Ты мой Михаил-Архангел!» Не знаю, почему он так сказал. Но, думаю, потому, что Михаил-Архангел первый вступил в борьбу с силами Тьмы. А Георгий-Победоносец их победил!..»
Потапов уже служил, командовал войсками, но долгое время ему отказывали в восстановлении в партии. Тогда он обратился к Жукову с просьбой дать ему рекомендацию. И маршал тут же сел за стол и написал: «… Что касается командирских качеств, то товарищ Потапов был лучшим командармом, а части и соединения, которыми он командовал, всегда были ведущими. В пограничном сражении 5-я армия дралась с исключительным упорством и доблестью. Отходя под воздействием превосходящих сил противника, она неоднократно контратаковала и наносила поражения немцам. Товарищ Потапов армией управлял блестяще. Еще скажу, что он был большой души человек, которого любили все подчиненные за его доброжелательность и понимание».
Говорят, уже после войны, они порой сидели вместе где-нибудь на даче, в стороне от посторонних глаз, вспоминали свою кавалерийскую юность, Белоруссию, Халхин-Гол, Украину и пели любимую песню Михаила-Архангела: «Ой вы, кони мои вороные, чёрны вороны, кони мои…»
Изъездились их кони, ускакали в смутную даль времён…
26 июня, когда мехкорпуса начали действовать, Сталин неожиданно отозвал Жукова в Москву. Телефонный разговор произошёл на командном пункте Юго-Западного фронта под Тернополем.
– На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка, – сказал Сталин. – Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где. Маршал Шапошников заболел. Можете вы немедленно вылететь в Москву?
Итак, Сталину снова стало неуютно в Москве, в Ставке, без Жукова. К тому же неизвестно где исчез посланный под Белосток в 10-ю армию маршал Кулик. Как впоследствии оказалось, Кулик, вместо того, чтобы находиться в штабе армии, увлёкся войной в окопах, за наводчика орудия стрелял по немецким танкам и с винтовкой водил бойцов в атаку, воодушевляя их своим примером. Немцы прорвались, искромсали 10-ю армию. А маршала Кулика, переодевшегося в крестьянскую одежду, разведгруппа насилу отыскала в белорусских болотах, обросшего, обличьем похожего на цыгана.

Сожалея о том, что начатая атака мехкорпусов будет развиваться без него, и он уже не сможет влиять на события, Жуков ответил Сталину:
– Сейчас переговорю с товарищами Кирпоносом и Пуркаевым о дальнейших действиях и выеду на аэродром.
Обстановку, царившую 26 июня в штабе Юго-Западного фронта, очень точно описал Баграмян: «Из 5-й армии возвратился генерал армии Жуков. Узнав, что Кирпонос намеревается подходившие из глубины 36-й и 37-й стрелковые корпуса расположить в обороне на рубеже Дубно, Кременец, Новый Почаюв, Гологурцы, он решительно воспротивился против такого использования войск второго эшелона фронта.
– Коль наносить удар, то всеми силами!
Перед тем как улететь 26 июня в Москву, Г.К. Жуков ещё раз потребовал от Кирпоноса собрать всё, что возможно, для решительного контрудара».
Вечером того же 26 июня уже в Москве в Генштабе Жукову доложили: Кирпонос и Пуркаев изменили направление удара корпусов и начали отводить их для усиления обороны. Начались нервные консультации по телефону. Ставка категорически запретила отвод, и контрудар был продолжен. Но и время, и топливо оказались израсходованными на маневры танковых дивизий в коридоре ударов, намеченных первоначальным планом.
Жуков нервничал. Но большего для Юго-Западного фронта сделать не мог.
Сейчас много рассуждают о тех событиях. И как всегда раскладывают надвое. Что было, если бы Жукова не отозвали в Москву и контрударом мехкорпусов командовал он сам. И что бы могло произойти, если бы Кирпонос настоял на отводе танков на линию обороны и окопал бы их на самых опасных направлениях.
Но дело в том, что даже удача танкового контрудара принесла бы лишь частичный, временный успех, после которого в обстоятельствах глубокого прорыва в Белоруссии, всё равно пришлось бы отходить.
Пеняют Жукову и на создание громоздких, плохо управляемых на поле боя мехкорпусов, и на их явно завышенное количество, несогласованное с возможностями военной промышленности. Из-за чего танковые дивизии некоторых механизированных корпусов оказались оснащенными не по полному штату, по второму, так сказать, разряду и имели на вооружении устаревшие типы лёгких танков, к тому же выработавших свой моторесурс. И упрёки эти кажутся справедливыми. Но, как справедливо заметил военный историк Алексей Исаев, «именно второразрядные «жуковские» танковые дивизии формирования весны 1941 г. сыграли весомую роль в дубненских боях: захватившая «панцерштрассе» 48-го корпуса немцев 34-я танковая дивизия и результативно контратаковавшая 25 июня 43-я танковая дивизия…»
Сталин на этот раз ошибся. Не тот человек оказался в те дни на нужном месте. Вот что пишет о командовании Юго-Западным фронтом Рокоссовский: «...никому не было поручено объединить действия трех корпусов. Они вводились в бой разрозненно и с ходу... По отдельным сообщениям в какой-то степени удавалось судить о том, что происходит на нашем направлении. Как идут дела на участках других армий Юго-Западного фронта, мы не знали. По-видимому, генерал Потапов был не в лучшем положении. Его штаб за все время, что я командовал 9-м мехкорпусом, ни разу не смог помочь нам в этом отношении...» И о командующем фронта генерале Кирпоносе: «Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность…Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет её знать. В эти минуты я окончательно пришёл к выводу, что не по плечу этому человеку столь объёмные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным».
Смерть искупает всё. Кирпонос погибнет в сентябре. Вместе с ним при попытке прорыва из окружения будут убиты многие офицеры штаба. Значительно раньше, после гибельного контрудара, в котором фронт потеряет основную массу своих танков, застрелится член Военного совета корпусной комиссар Вашугин.
Всё же воистину удивительна эта цепь – цепь случайностей, которую мы порой называем судьбой. Она сразу же, в первый же день унесла нашего героя из глубокого тыла, из Москвы под Тернополь. Словно именно для того, чтобы тот, на кого будет возложена основная миссия, не теряя времени, увидел, какая война пришла на родную землю, какой противник перед ним и его солдатами, и какая армия нужна для того, чтобы одолеть нашествие.


 

Продолжение


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.