ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ-III | Роман-биография о Маршале Советского Союза Г.К. Жукове участника III МТК «Вечная Память»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ
(роман-биография)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

Начало

СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ,
писатель.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. РОЖДЕНИЕ ПОЛКОВОДЦА
 

XIII. СНОВА БЕЛОРУССИЯ
«Тов. Жуков Г.К. является… командиром с сильными волевыми качествами, весьма требовательным к себе и подчинённым,
в последнем случае наблюдается излишняя жестокость и грубоватость…»

Маршал Жуков - Танец победителяСЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВБудённому исполнительный и расторопный помощник нравился. За те два московских года Жуков, по аттестации Будённого, «проделал очень большую работу по составлению руководства по подготовке бойцов и мелких подразделений конницы РККА», подготовил руководство по подготовке полковых школ и младшего начальствующего состава, «участвовал в маневрах УВО в качестве полкового посредника», разрабатывал и организовывал проведение учений. Резюме Будённого как непосредственного начальника таково: «… тов. ЖУКОВ Г.К. является:
Командиром с сильными волевыми качествами, весьма требовательным к себе и подчинённым, в последнем случае наблюдается излишняя жестокость и грубоватость.
Чувство ответственности зи порученную работу развито в высокой степени (пример: разработка указанных выше руководств по боевой подготовке не только формально, но и с постоянным исканием, уточнением новых, лучших форм и методов, большой инициативы и т. д).
Тактически и оперативно грамотным общевойсковым командиром, овладевшим задачами, которые были поставлены приказом № 080 (разработка указаний к приказу № 031, участие в кавалерийских сборах, маневрах, составил правильную оценку боевой подготовки взвода и эскадрона во всех отношениях к Пленуму РВС СССР этого года и написал ряд статей в Кавалерийском сборнике). Может хорошо и поучительно организовать и проводить занятия с командным составом, штабом и войсками. Политически развит вполне удовлетворительно, твёрдый и выдержанный член партии. Задачи партийно-политической работы в РККА усвоены. Не имея академического образования, много работает над своим личным военным и политическим развитием.
С техническими средствами и новым оружием, имеющимся и вводимым на вооружение конницы РККА и других родов войск, знаком (техническое учение на кав. сборах и остальные учения с техникой).
Личная стрелковая подготовка не проверялась, систематически в Инспекции не проводилась.
Состояние здоровья вполне удовлетворительное.
ОБЩИЙ ВЫВОД:
Тов. ЖУКОВ Г.К. – подготовленный общевойсковой командир-единоначальник; вполне соответствует занимаемой должности и должности командира кав. дивизии и начальника нормальной кав. школы».
В эти два года, работая в Наркомате рядом с Будённым и Тухачевским, Жуков во многом освоил кабинетную, штабную работу. И освоил её, опять-таки, на практике, в деле, как осваивал азы и тонкости командной работы в войсках. Вряд ли лучшим для него было бы в это время, к примеру, обучаться в Военной академии. Хотя, конечно, одно другому не помешало бы. Но в данном случае важно время, в которое человек овладевает некой определённой суммой знаний, навыков и умений. Жуков уплотнял время, энергично трамбовал его своей волей, жаждой знаний и самодисциплиной. Много читал.
Но, занимаясь штабной рутиной, заметно тяготился ею, тосковал по своим эскадронам, «выводкам» и запаху армейских конюшен. В Москве ему не хватало воли, живой, армейской работы в войсках.
Будённый это тоже видел. И вот однажды из Минска в Наркомат позвонил командующий Белорусским военным округом Уборевич:
– Товарищ нарком, был на днях с инспекцией в вашей дивизии. Хозяйство запущено. Боевая подготовка на самом низком уровне. Клеткин не справляется. Считаю, что его нужно срочно заменить толковым и требовательным командиром.
Ворошилову было неприятно слышать, что 4-я Краснознамённая, шефами которой были он и Будённый, два главных кавалериста страны, в плачевном состоянии. Полки дивизии до передислокации к западным границам размещались в Гатчине, Царском Селе и Петергофе – в казармах, изначально оборудованных для конногвардейских частей, с конюшнями, манежами, плацами для выездки, полигонами. Потом по приказу Тухачевского дивизию перебросили в район Слуцка, в чистое поле. В итоге: «… блестяще подготовленная дивизия превратилась в плохую рабочую воинскую часть».
Деградация войск, превращение подразделения в плохо управляемое и небоеспособное стадо происходит быстро.
Ворошилов посоветовался с Будённым, и решено было для поправления дел срочно назначить на 4-ю Жукова.
Из «Воспоминания и размышлений»: «И вот настал день, когда мы с женой и дочерью сели в поезд, который снова повёз нас в знакомые места, Белоруссию. Я знал и любил Белоруссию, белорусскую природу, богатую чудесными лесами, озёрами, и как охотник и рыбак радовался, что вновь попаду в эти живописные места. За время работы в Белоруссии я изучил характер её местности – от северных до южных границ. Как это мне потом пригодилось! А самое главное, в Белорусском военном округе имел много друзей, особенно в частях и соединениях конницы».
Природа Белоруссии, сельские пейзажи напоминали ему родину, берёзовые рощи в окрестностях Стрелковки, Огуби и Чёрной Грязи. А река Случь до боли напоминала Протву.
Жуков прибыл к месту назначения и сразу же бросился, именно бросился в служебные дела. Жену и дочь пристроил в восьмиметровой комнатушке начальника химической службы дивизии, а сам в сразу же, в день прибытия, поехал в расположение 19-го Манычского кавалерийского полка.
Полком командовал Фёдор Костенко. Вскоре полк Костенко станет одним из лучших в корпусе. Командир всюду будет возить с собой старшего своего сына Петра. Мальчишка с необыкновенной жаждой и детским азартом изучал военное дело. Жуков не раз наблюдал, как тот, под присмотром красноармейцев, выезжал на рубку лозы. Комполка гордился своим сыном, мечтал из него вырастить хорошего командира-кавалериста. Пётр действительно станет командиром. Окончит артиллерийское училище, будет командовать артиллерийской батареей. Весной 1942 года войска Юго-Западного фронта попадут в окружение под Харьковом. Генерал Костенко и его сын капитан Костенко застрелятся, чтобы не попасть в плен.
После 19-го Жуков побывал и в других кавполках, в конноартиллерийском и конномеханизированном. Дивизия была большой, пятисоставной. По военным меркам – вполне корпус.
Хуже всех обстояли дела в 20-м Сальском Краснознамённом полку. Полк стоял в деревне Конюхи в двадцати километрах западнее Слуцка и, относительно границы, проходившей неподалёку, являлся для дивизии всего рода первым эшелоном. Командовал полком Владимир Крюков.
С генералом Крюковым Жуков будет дружить всю жизнь. Во время войны Крюков возглавит кавалерийский корпус, который вскоре развернёт в конно-механизированную группу. После войны его арестуют одновременно с женой великой русской певицей Лидией Руслановой. Следователи МГБ попытаются слепить «трофейное дело», по которому арестуют больше ста человек – маршалов, генералов, офицеров, штатских, – но дело развалится, и все арестованные пойдут в лагеря, в шахты и на лесоповал по политической, 58-й статье. В историю эта зверская акция Сталина-Абакумова войдёт под названием «Дело Жукова». В 53-м, когда диктатор умрёт, Жуков будет спасать своего друга и Русланову, вызволит их из-за колючей проволоки. А потом, в 59-м, будет нести гроб своего друга, верного боевого товарища.
В 21-м кавполку Жуков обнаружил относительный порядок. Полком командовал Иван Музыченко. Жуков его знал по совместной службе в 14-й отдельной кавалерийской бригаде. У них сложатся прекрасные отношения здесь, в дивизии. В августе 41-го командарм Музыченко попадёт в окружение под Уманью вместе со своей 6-й армией, будет ранен и попадёт в плен.
23-м кавполком командовал Леонид Сакович. Командуя 28-й кавалерийской дивизией, он погибнет 27 мая 1942 года под Харьковом.
4-м механизированным полком командовал Василий Новиков. Впоследствии генерал Новиков станет одним из талантливейших и дерзких танковых командиров Великой Отечественной войны.
Новиков тоже постоянно держал при себе подрастающих сыновей – Дмитрия и Юрия. Пройдёт совсем немного времени и они оба станут офицерами Красной армии. Все трое – отец и сыновья – будут воевать в 7-м гвардейском танковом корпусе, который одним из первых ворвётся в Берлин с юга. 22 апреля танки генерала Новикова выйдут к Тельтов-каналу и остановились перед шквальным огнём противотанковых орудий обречённых защитников Берлина. В те дни бывший сослуживец и армейский товарищ станет для маршала Жукова нежелательной и раздражающей помехой: корпус Новикова входил в состав войск 1-го Украинского фронта маршала Конева, а Жукову хотелось расправиться с Берлином одному. Возможно, именно поэтому 7-й гвардейский корпус первоначально не попадёт в приказ Главнокомандующего. Ведь представление на отличившихся писали в штабе Жукова, а не в штабе Конева.
В ходе кровавых уличных боёв, когда наступающие танки, при нехватки пехоты, становились лёгкой добычей немецких фаустников, генералу Новикову сообщат: «Убит ваш сын, Юрий Новиков…» Обгорелое тело сына привезут на командный пункт.
Когда в приказе Верховного генерал Новиков не увидит номера своего корпуса, он, возмущённые несправедливостью, тут же направит в Москву телеграмму, финал которой будет таким: «Я пишу Вам как генерал и как отец, потерявший при штурме столицы Германии сына, тело которого находится на моём командном пункте...»
Как напишут потом историки, «ошибка была тотчас исправлена. Особым приказом Верховного Главнокомандующего 7-му гвардейскому танковому корпусу было присвоено почётное наименование Берлинского».
Некоторые ошибки тогда действительно умели исправлять по-военному быстро и вовремя.
Всё это будет потом.
А пока 7-я кавдивизия спешно обустраивалась у западной границы. Семьи командиров жили тут же. Дети росли в гарнизонах, и, охваченные энтузиазмом своих отцов, созидавших не просто новый гарнизон, но новую и сильную Красную армию, старались скорее взрослеть.
Вот как вспоминает те годы Эра Георгиевна Жукова: «Из конюшен, располагавшихся недалеко от штаба нас – детей – трудно было «выкурить», хотя, помнится, заходить туда нам не очень-то разрешали. Мы знали всех лошадей по именам, у нас были свои любимцы, которым мы таскали из дома угощение. Всеми силами старались мы помочь красноармейцам в уходе за лошадьми. А уж когда удавалось прокатиться летом на подводе, а зимой на санях, счастью не было конца. До сих пор помню лицо красноармейца, кажется, его звали Василий, который был к нам снисходительнее других и охотно катал нас, когда отправлялся по хозяйственным делам. Лицо у него было чисто русское, всё усыпанное веснушками, волосы рыжие. Он очень любил лошадей и с увлечением о них рассказывал.
С тех самых пор я с благоговением отношусь к этим животным, считаю их самыми красивыми и умными. Папа с детства поощрял во мне любовь к лошадям, и в последствии с 15 лет я занималась конным спортом под его руководством.
Запах конюшни для меня не просто один из запахов. С этим запахом для меня слишком много связано. Если мне случается «дохнуть» конюшни, либо читать о лошадях, или смотреть конно-спортивные состязания по телевизору, мне всегда вспоминаются эпизоды из кавалерийской практики отца, видится его прекрасная посадка на коне, а также его умение обращаться с любым норовистым конём. Помню, как однажды на прогулке верхом мой конь что-то заартачился и начал вставать на дыбы. Я испугалась. Отец же, ехавший рядом, совершенно хладнокровно каким-то неуловимым движением схватил коня под уздцы и успокоил его».
Поразительное наблюдение! Точно так же, «хладнокровно» и «неуловимым движением» Жуков будет выправлять на фронте самые, казалось бы, безнадёжные обстоятельства. Вдыхать в шатнувшиеся войска уверенность. Возвращать в окопы бегущих. Ломать сопротивление противника на самых, казалось бы, непреступных участках фронта. Менять направление действия армий и целых фронтов.
Однако служба в Слуцке складывалась далеко не безмятежно.
Разгром Сталиным «левой оппозиции» эхом прокатился по всей стране. Промчалась та кровавая колесница и по армейским рядам. В армии шла борьба двух кланов, двух непримиримых группировок. С одной стороны, Ворошилов, Будённый, Шапошников, Тимошенко. С другой – Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Фельдман, Эйдеман и другие. На первый взгляд это была борьба двух концепций строительства Красной армии. Некоторая часть современных публицистов, следуя той же примитивной тенденции, простодушно «уточняет»: старой, костной, и новой. Процесс замены коня моторами в армии действительно проходил болезненно. Но суть борьбы в действительности была более сложной и непосредственно касалась политики. На фоне трудностей, особо обострившихся тогда – голод на Украине и в Поволжье, невозможность быстрыми темпами насытить деревню тракторами и комбайнами, угроза военного нападения со стороны Франции, Польши и Англии, недостаточные темпы индустриализации, непрекращающиеся крестьянские бунты, – именно в тех крайне непростых обстоятельствах оппозиция заговорила о смене курса, о необходимости радикальных уступок. Сталин допустить этого не мог. Роль военных в таких шатких обстоятельствах становится решающей. В феврале 1931 года Сталин, выступая перед участниками Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, произнёс: «Мы отстали от передовых стан на пятьдесят-сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
Германский вермахт нападёт на СССР ровно через десять лет.
В современной историографии по поводу «заговора военных» существуют две основные точки зрения, конечно же, крайне противоположных. Но если нам исходить из того, что заговор всё же был, то история нашего героя вплетается в следующий сюжет.
Спустя полгода после вступления Жукова в должность командира дивизии произошло вот что. После очередной своей внезапной инспекции в 4-ю кавдивизию Командующий Белорусского военного округа Уборевича обнаружил некоторые непорядки и объявил комдиву выговор.
Здесь необходимо остановиться и задуматься: что это было?
Возможно, новый командир 4-й кавдивизии пришёлся здесь, в округе, не ко двору. Ставленник Будённого и Ворошилова… На тщеславного и волевого Уборевича это назначение могло произвести не лучшее впечатление.
Для Жукова, целиком поглощённого делами службы, заботами о боевой подготовке личного состава, всё остальное имело второстепенное значение. Положение в дивизии постепенно выправлялось, уже видны были некоторые результаты. И вот – выговор. Отношение Уборевича настолько его уязвило, что в тот же день он послал в округ на имя командующего телеграмму следующего содержания:
«Командующему войсками округа Уборевичу.
Вы крайне несправедливый командующий войсками округа, я не хочу служить с вами и прошу откомандировать меня в любой другой округ.
Жуков».
Стоит задуматься и здесь: что это?
Признаться, когда я прочитал этот текст, сразу вспомнилась история с «ковырком» и старшим приказчиком Василием Даниловым. Так же неожиданно и решительно. Характер?
Конечно же, и характер тоже. Но и уверенность в своих силах. Силы уже были, службу Жуков знал неплохо и даже, можно сказать, вполне хорошо. Но возможно и другое: он чувствовал поддержку и покровительство Будённого. И всей, так сказать, 1-й конной армии РККА.
В мемуарах этот разлад с Уборевичем маршал изложил как некое недоразумение, которое вскоре исчерпало себя в результате настойчивости одного и благородства другого. Но, скорее всего, этот поклон в сторону вскоре расстрелянного Уборевича – дань уважения к талантливому наставнику, в общении с которым наш герой получил много полезных профессиональных уроков. К тому же не следует забывать о времени, когда писались мемуары, о том, какими настроениями и идеями оно было проникнуто.
Жуков всю жизнь создавал, строил и шлифовал себя сам. Он сам, с его эскадроном, полком, дивизией, корпусом и армейскими товарищами, командирами, подчинёнными, рядовыми бойцами и теми задачами, которыми решала Красная армия и вся страна, – был военной академией. Все уроки брал с жадностью и рвением, усваивал хорошо, но по-своему, смешивая благоприобретённое в роднике своего характера. Вот что ему впоследствии, в сущности, очень скоро, поможет командовать армейскими группами и фронтами – характер.
Уборевич телеграмму Жукова получил и через два дня позвонил ему:
– Интересную телеграмму я от вас получил.
Жуков был готов к этому разговору.
– Вы что же, не довольны выговором? – спросил Уборевич; голос его был ровным, спокойным.
– Не доволен, товарищ командующий. Не доволен потому, что выговор не заслужен мною, а значит, несправедлив.
– Значит, вы считаете, что я несправедлив?
– Да, я так считаю. Иначе не отправил бы вам телеграмму.
– И настаиваете на том, чтобы откомандировать вас?
– Да, настаиваю.
– Подождите с этим, – после паузы тем же спокойным голосом сказал Уборевич. – Через две недели у меня будет инспекторская поездка, и мы с вами переговорим. Можете подождать со своим рапортом до нашей встречи?
– Могу.
– Ну так подождите.
Во время новой встречи Уборевич сказал Жукову:
– Я проверил материалы, на основании которых вам вынесено взыскание, и пришёл к выводу, что оно действительно несправедливо. Продолжайте служить. Будем считать вопрос исчерпанным.
Но Жукову, не имевшему в личном деле ни единой служебной помарки – личная жизнь не в счёт! – этого было мало:
– В таком случае, товарищ командующий, выговор могу считать снятым? – спросил он.
– Разумеется, раз я сказал, что он несправедлив.
Впоследствии о своих взаимоотношениях с Уборевичем маршал рассказывал Константину Симонову: «Я чувствовал, что он работает надо мной. Он присматривался ко мне, давал мне разные задания, вытаскивал меня на доклады. Потом поручил мне на сборе в штабе округа сделать доклад о действиях французской конницы во время сражения на реке По в первую мировую войну.
Этот доклад был для меня делом непривычным и трудным. Тем более что я, командир дивизии, должен был делать этот доклад в присутствии всех командующих родами войск округа и всех командиров корпусов. Но я подготовился к докладу и растерялся только в первый момент: развесил все карты, остановился около них; надо начинать, а я стою и молчу. Но Уборевич сумел помочь мне в этот момент, своим вопросом вызвал меня на разговор, дальше все пошло нормально, и впоследствии он оценил этот доклад как хороший.
Повторяю, я чувствовал, как он терпеливо работает надо мной. А вообще он был строг. Если во время работы с его участием видел, что кто-то из командиров корпусов отвлекся, он мгновенно, не говоря лишнего слова, ставил ему задачу:
– Товарищ такой-то! Противник вышел отсюда, из такого-то района, туда-то, находится в таком-то пункте. Вы находитесь там-то. Что вы предполагаете делать?
Отвлекшийся командир корпуса начинал бегать глазами по карте, на которой сразу был назван целый ряд пунктов. Если бы он неотрывно следил, он бы быстро нашел, но раз хоть немножко отвлекся, то все сразу становится трудным. Это, конечно, урок ему. После этого он уже в течение всего сбора не сводит глаз с карты.
Уборевич был бесподобным воспитателем, внимательно наблюдавшим за людьми и знавшим их, требовательным, строгим, великолепно умевшим разъяснить тебе твои ошибки».
Характерно то, что точно такие же отношения – учитель-ученик – сложились с Уборевичем и у другого будущего маршала Великой Отечественной войны Ивана Конева. И быть может, Конева, тоже служившего в эти годы в Белорусском военном округе и командовавшего элитной 2-й Белорусской стрелковой дивизией, командующий войсками округа выделял как наиболее способного и перспективного, называя его: «Суворов». Жуков такой похвалы от Уборевича не слышал.
Как полководец наш герой рос долго. Ничего ему не доставалось в жизни и службе легко. Чины и звания шли в своё время и даже, быть может, с некоторым запозданием. До сорока одного года командовал дивизией. В тридцать девять-сорок лет И.Д. Черняховский и Н.Ф. Ватутин в звании генерал-полковников командовали войсками фронтов. А Жуков получит корпус, когда ему будет уже за сорок.
Наступил 1936 год. Жуков к тому времени уже носил в петлицах эмалевый ромб комбрига и золотой шеврон на рукаве. Это звание ему было присвоено год назад. Тогда же дивизия приказом наркома переименована в 4-ю Донскую казачью дивизию. В Красной армии создавались казачьи части. Из станиц начали призывать новобранцев. После Гражданской войны, в которой казачество поделилось на два враждующих войска, казаков в Красную армию долго не призывали.
Полки и отдельные эскадроны 4-й Донской получили соответствующие наименования:
– 19-й Донской казачий Манычский Краснознаменный полк;
– 20-й Донской казачий Сальский Краснознаменный полк;
– 21-й Донской казачий Доно-Ставропольский полк;
– 23-й Донской казачий Сталинградский полк;
– 4-й Донской казачий механизированный полк;
– 4-й Донской казачий конноартиллерийский полк;
– 4-й Донской казачий отдельный эскадрон связи;
– 4-й Донской казачий отдельный саперный эскадрон.
Казаков переодели в новую форму. Теперь они носили шапку-кубанку из чёрной мерлушки с тёмно-красным верхом и крестообразным золотым галуном. Длинный приталенный бешмет с разрезом. Тёмно-синюю суконную черкеску с газырями. Красные кавказского типа башлыки, обшитые чёрной тесьмой. На тёмно-синих шароварах широкие красные лампасы. И высокие кавалерийские сапоги. Оружие – казачья шашка на кожаной портупее и кавалерийский карабин с укороченным стволом. В армию вновь возвращались пластунские части.
Основная масса бойцов дивизии составляли крестьянские дети – молодёжь из деревень и сёл, хуторов и станиц. К тому времени закончилась так называемая «война с крестьянством», начатая в период насильственной коллективизации. На II съезде колхозников-ударников были приняты поправки к примерному уставу сельскохозяйственной артели: теперь семьи колхозников повсеместно наделялись участками земли для ведения личного подсобного хозяйства, строительства жилого дома и хозяйственных построек; для выпаса личного скота отводились пастбища. Развивалась рыночная торговля. В результате значительно подешевели некоторые продукты питания. Резко возросло их производство. Напряжённость, до сих пор царившая в обществе, заметно спала. Это чувствовалось и в войсках. Вдобавок ко всему 26 июня 1935 года вышло решение Политбюро «О снятии судимости с колхозников». Судимость снималась с лиц, осуждённых на срок свыше пяти лет по Указу от 7 августа 1932 года – «Закону о трёх колосках».
Народ и Красная армия в советской стране были едины. Всё доброе, что партия и правительство делало для народа, добром отзывалось и в войсках. Всё злое – злом. И первые месяцы войны это вскоре покажут.
А пока страна, её правители под руководством партии большевиков и комсомола растили новое поколение, молодое и здоровее, готовое положить свою жизнь за социалистические идеалы.
Неизвестно, носил ли казачью форму первый командир 4-й Донской дивизии. Во всяком случае, фотографий Жукова в казачьем бешмете и кубанке нет. Хотя фотографией в ту пору Жуков увлекался. Как и многие старшие командиры Красной армии, имел фотоаппарат. Сам проявлял плёнки, а затем печатал и сушил снимки. Как вспоминала Эра Георгиевна, отец, включив красный фонарь, до полуночи сидел за столом и проявлял новые фотографии, среди которых было много детских.
Итак, 1936 год.
В апреле германские войска заняли демилитаризованную Рейнскую область – условия Версальского договора были демонстративно нарушены. В промышленные районы немцы ввели тридцатипятитысячную группировку. Причём, это были уже дивизии не рейхсвера, а вермахта, подчинённого непосредственно Гитлеру. Переименование вооружённых сил Германии произошло год назад. Фюреру нужна была промышленность Рейнской области для производства военной техники и вооружения. Никаких ограничений Гитлер уже не признавал. Версальские цепи были сорваны и немцы с энтузиазмом переступили через них. Доверие немецкого народа новому лидеру было абсолютным и во многом напоминало доверие советского народа Сталину. На парламентских выборах 99 процентов голосов жители Германии отдали за кандидатов от партии нацистов.
Франция, теперь уже не разделённая свободной от немецких войск Рейнской областью, пытается отвечать: запрещает фашистские партии и организации. Национализирует оборонную промышленность.
18 июля в Испании вспыхнул мятеж военных против Республики – началась гражданская война. Она продлится до 1939 года. Советский Союз будет посылать республиканцам не только оружие, танки и самолёты, но и военных специалистов, лётчиков, танкистов, сапёров. По различным источникам, в Испании на стороне республиканцев воевало от трёх до четырёх тысяч добровольцев из СССР. Кроме того, в интербригадах сражались бывшие солдаты, офицеры и генералы Белой армии. Их было тоже немало, по некоторым данным, около тысячи человек. Для многих из них война в Испании казалась началом пути возвращения на родину, в Россию, которую они потеряли шестнадцать-семнадцать лет назад.
А в советской стране пели песни «Весёлый ветер», «Песню о встречном», «Крутится, вертится шар голубой…» и «Широка страна моя родная…» Последняя сразу стала народным гимном. В воинских частях смотрели кинофильмы «Чапаев» и «Дети капитана Гранта».
Кинолента «Чапаев» наибольшей популярностью пользовалась среди молодёжной публики и в войсках. Вначале в Красной армии, а потом в Советской. Мне довелось служить в последней, солдатом и сержантом. Служил, как и все, два года. За два года «Чапаева» посмотрел раз тридцать. До сих пор помню все реплики и жесты Анки, Петьки и Чапая.
В начале Великой Отечественной войны специально для поднятия духа красноармейцев был смонтирован девятиминутный ролик «Чапаева», в котором Василий Иванович призывал бойцов громить фашистов.
Конечно, все эти фильмы наш герой вместе со своими бойцами смотрел. Смотрел в полковых и эскадронных кинотеатрах под открытым небом, где экраном служила солдатская простыня, натянутая между двух берёз. Но к чему он действительно был неравнодушен, и эта любовь продолжалась всю его жизнь, так это книги. И читал он не только военную литературу, но и художественную. К тому времени был опубликован «Тихий Дон» и первый том «Поднятой целины» Михаила Шолохова. Две первых книги трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам». «Как закалялась сталь» и «Рождённые бурей» Николая Островского. «Зауряд-полк» Сергея Сергеева-Ценского. К страстной привязанности Жукова к книгам и к его взаимоотношениям с писателями мы ещё вернёмся.
В конце лета 1936 года в 4-й кавалерийской дивизии произошло несколько знаменательных событий. По результатам инспекторской проверки части дивизии получили высокие оценки и награду – орден Ленина. Орден приехал вручать маршал Советского Союза Будённый. Семён Михайлович произнёс пламенную речь, вспомнил боевые заслуги полков, дравшихся в годы Гражданской войны в составе его доблестной 1-й конной, и прикрепил высший орден страны к знамени дивизии. После этого командир дивизии с ассистентами, один из которых, самый бравый, держал в руке развивающееся знамя, полевым галопом промчался перед строем.
В те же дни постановлением ЦИК СССР от 16 августа 1936 года орденом Ленина бы награждён и Жуков.
В Европе уже полыхало. В Испанию защищать Республику ехали добровольцы из всех стран. Осторожная Великобритания и нейтральная Франция вскоре начали поставлять республиканцам оружие и снаряжение. Италия, Германия и Португалия помогали фалангистам-мятежникам генерала Франсиско Франко – направляли в Испанию солдат и лучших пилотов, которые «обкатывали» в небе, новые самолёты. Две силы уже столкнулись на полях Андалусии и Страны Басков.
Жуков в Испанию не попал. «Непонятая случайность» привела нашего героя и его дивизию на масштабные маневры Белорусского военного округа, где ему и его командирам полков удалось с блеском провести сложнейший маневр – форсирование реки Березины.
Что и говорить, Жукову повезло. За действиями его полков и эскадронов следили самые главные наблюдатели: нарком Ворошилов, его первый заместитель маршал Советского Союза Тухачевский, начальник Генштаба РККА маршал Советского Союза Егоров, командующий Белорусским военным округом Уборевич, военные представители Великобритании, Чехословакии, Франции. Кроме того, в числе посредников были слушатели военных академий, работники центрального аппарата наркомата обороны, командующие военных округов.
После тридцатиминутной артиллерийской подготовки авангарды 4-й Донской казачьей дивизии не мешкая подошли к реке. Тем временем звено самолётов, пролетевшее на бреющем над их порядками, поставило дымовую завесу. Когда дым рассеялся, наблюдателям открылась такая картина: передовые эскадроны уже выбрались на противоположный берег Березины и расширяли захваченный плацдарм. Действовали уверенно, энергично, правильно. И вскоре вся дивизия, в том числе танки и механизированные части, форсировала реку, «ударила» по противнику, «опрокинула» его и начала успешно продвигаться в глубину обороны.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «На разборе маневров нарком дал высокую оценку нашей дивизии, похвалил за хорошую организацию форсирования реки и новаторство танкистов, рискнувших своим ходом преодолеть такую глубокую реку, как Березина…»
На торжественной церемонии в Минске по случаю успешного завершения маневров Белорусского военного округа нарком обороны маршал Советского Союза Ворошилов недвусмысленно заявил, что «война готовится…». Из его речи следовало, что готовится она на западе, в Европе. Но если враждебные силы нападут на СССР, далее сказал он, «мы будем без извинений, без расшаркивания, драться с врагом рабочих и крестьян, врагом трудящихся, так, как никто ещё не дрался». Ворошилов в той своей речи, касаясь проблем профессиональной выучки бойцов и командиров, сказал, что Белорусский военный округ для Красной армии страны стал «резервуаром» кадров комсостава.
Но когда отзвучали фанфары, начались серьёзные разборки маневров.
Главной задачей маневров, проводимых почти одновременно в Киевском и Белорусском военных округах, где размещались самые мощные группировки РККА, была отработка «передовой по тем временам теории глубокой операции и глубокого боя» – добиться решительного успеха за счёт массированного применения техники и взаимодействия пехоты, артиллерии, танков, авиации, воздушного десанта и кавалерии. К каким же выводам по итогам «войны» под Киевом и восточнее Минска осенью 1936 года пришли эксперты наркомата обороны?
Вот что констатировал во время «разборки полётов» начальник Управления боевой подготовки РККА командарм 2-го ранга А.И. Седякин: «Тактическая выучка войск, особенно бойца, отделения, взвода, машины, танкового взвода, роты, не удовлетворяет меня. А ведь они-то и будут драться, брать в бою победу, успех «за рога».
Начальник Управления боевой подготовки также отметил неумение пехоты Белорусского военного округа «вести наступательный ближний бой». Что «наступление» стрелковых полков в основном заключается в «равномерном движении вперёд». Что частично или целиком отсутствует «взаимодействие огня и движения». Что роты шли в атаку, «игнорируя огонь обороны». Одновременно сами «они не подготавливали свою атаку пулеметным огнем, не практиковали залегание и перебежки, самоокапывание, не метали гранат. «Конкретные приемы действий, – подводил итог Седякин, – автоматизм во взаимодействии ... не освоены еще».
На эту же тему, позднее, уже после расстрела «талантливых военачальников», сокрушался маршал Будённый: «Мы подчас витаем в очень больших оперативно-стратегических масштабах, а чем мы будем оперировать, если рота не годится, взвод не годится, отделение не годится?»
Уже совсем скоро война покажет, что старый кавалерист был прав. Даже после прорыва немецкой обороны наша пехота оказывалась в плачевном положении: противник, имея мощные резервы, чаще всего уступал в таких случаях давлению наших сил, отводил войска, а затем согласованными фланговыми ударами отсекал прорвавшихся и уничтожал или пленил в «котле».
Историк Андрей Смирнов, пятнадцать лет назад опубликовал в журнале Родина своё исследование о маневрах 1936 года. В нём, в частности, говорится: «Бичом РККА накануне 1937 года была низкая требовательность командиров всех степеней и обусловленные ею многочисленные упрощения и условности в боевой подготовке войск. Бойцам позволяли не маскироваться на огневом рубеже, не окапываться при задержке наступления; от пулеметчика не требовали самостоятельно выбирать перед стрельбой позицию для пулемета, связиста не тренировали в беге и переползании с телефонным аппаратом и катушкой кабеля за спиной и т.д. и т.п. Приказы по частям и соединениям округов Якира и Уборевича пестрят фактами упрощения правил курса стрельб – тут и демаскирование окопов «противника» белым песком, и демонстрация движущейся мишени в течение не 5, а 10 секунд, и многое другое».
Всё это вскоре ударит нашу армию и в лоб, и в затылок. И поправлять положение придётся нашему герою. Непонятая случайность и Верховный возложат на него и эту ношу, которая затем, в истории, станет миссией.
Однако и положительные результаты осенние маневры двух основных наших военных округов несомненно принесли. Успешно взаимодействовали механизированные соединения и конница. Внушительно выглядела операция по массированному выбросу воздушного десанта. Пожалуй, это была последняя удачная воздушно-десантная операция РККА.
Опыт осенних маневров необходимыми ценнейшими поправками лёг в положения Временного Полевого устава РККА, введённого в действие приказом наркома обороны СССР от 30 декабря 1936 года.
1936 год для Жукова был годом его стремительного роста как командира. Замеченный ещё раньше, в этот год он был отмечен самым высоким орденом страны. Свою 4-ю Донскую дивизию вывел в ряд лучших не только в округе, но и в РККА.
Семейные дела вошли в ровное русло. С принятием нового законодательства о браке и семье про «свободную любовь» человеку его положения лучше было не думать. Думать было уже некогда – служба, служба, служба… Да и годы остепеняли.
Но неожиданное письмо из дома, из Стрелковки, омрачило все его радости. Сестра Маша написала, что в деревне случился большой пожар, что выгорело половина Стрелковки, до самой Огуби, и что сгорел и их дом…
Он тут же собрал деньги и послал на родину. Сам выехать пока не мог.
Но беспокойство и судьбе родных нарастало, и он вскоре всё же поедет на родину.


 

XIV. РЕПРЕССИИ
«Дружил с Рокоссовским и Данилой Сердичем…»

До сих пор в нашей исторической науке и публицистике идёт спор: существовал ли заговор военных, или «чистка» 37-го и 38-го годов в Красной армии явилась следствием страха Сталина перед усилившимися военными, входившими в окружение маршала Тухачевского, и тиран казнил тысячи невинных, судьбу которых зачастую делили и их семьи…
Когда читаешь эту полемику или отдельно тех и других, невольно приходишь к мысли, которую высказал один из биографов Сталина. Перелистав сотни дел осуждённых в период сталинских «чисток», он с горечью признал: «Это была правда, смешанная с ложью и помноженная на будущую войну».
Дабы не путаться в оценках и не попасть в адвокаты дьявола, приведу здесь обширный кусок из мемуаров маршала: «1937 год в истории советского народа и советских вооруженных сил занимает особое место. Этот год был тяжелым моральным испытанием идейной крепости советского народа, идущего под знаменем марксизма-ленинизма вперед к коммунизму.
Двадцать лет существования советской власти, двадцать лет тяжелой борьбы и славных побед, одержанных советским народом в борьбе с внутренней контрреволюцией и внешними врагами, в борьбе за экономическое и культурное строительство и достигнутые успехи на всех участках строительство социализма, окончательно убедили советский народ в правильности идей Великой Октябрьской социалистической революции. Убедили в том, что программа Коммунистической партии и практика строительства социализма в нашей стране отвечает коренным, жизненным интересам советского народа и что у нашей партии нет других интересов, кроме как организация борьбы за светлое будущее нашей Родины.
Советский народ верил партии и шел за ней твердой поступью вперед. Конечно, как говорится, в семье не без урода. Были в рядах партии и в народе маловеры, нытики и тунеядцы всех мастей и оттенков, но они не составляли какой-либо значительной социальной силы, чтобы затормозить или сорвать успешное строительство социализма. Основная масса наших людей искренне и навсегда посвятили себя и свою жизнь борьбе за идеи, провозглашенные великим Лениным.
Советские люди не жалели себя в труде, подчас отказывая себе во многом, готовы были отдать жизнь за нашу социалистическую Родину.
Казалось, что ни у кого не может возникнуть мысль о нелояльности советских людей к партии, к правительству, к делу строительства социализма.
Как известно, советский народ беспощадно разгромил белогвардейскую контрреволюцию и изгнал за пределы нашей Родины иностранных интервентов и своей борьбой, своей кровью доказал непоколебимую преданность делу нашей ленинской партии. Однако советскому народу и партии пришлось тяжело поплатиться за беспринципную подозрительность политического руководства страны, во главе которого стоял И. В. Сталин.
В вооруженных силах было арестовано большинство командующих войсками округов и флотов, членов Военных советов, командиров корпусов, командиров и комиссаров соединений и частей. Шли большие аресты и среди честных работников органов государственной безопасности.
В стране создалась жуткая обстановка. Никто никому не доверял, люди стали бояться друг друга, избегали встреч и каких-либо разговоров, а если нужно было – старались говорить в присутствии третьих лиц – свидетелей. Развернулась небывалая клеветническая эпидемия. Клеветали зачастую на кристально честных людей, а иногда на своих близких друзей. И все это делалось из-за страха не быть заподозренным в нелояльности. И эта жуткая обстановка продолжала накаляться.
Советские люди от мала до велика не понимали, что происходит, почему так широко распространились среди нашего народа аресты. И не только члены партии, но и беспартийные люди с недоумением и внутренним страхом смотрели на все выше поднимавшуюся волну арестов, и, конечно, никто не мог открыто высказать свое недоумение, свое неверие в то, что арестовывают действительных врагов народа и что арестованные действительно занимались какой-либо антисоветской деятельностью или состояли в контрреволюционной организации. Каждый честный советский человек, ложась спать, не мог твердо надеяться на то, что его не заберут этой ночью по какому-нибудь клеветническому доносу.
По существующему закону и по здравому смыслу органы госбезопасности должны были бы вначале разобраться в виновности того или иного лица, на которого поступила анонимка, сфабрикованная ложь или самооговор арестованного, вырванный под тяжестью телесных пыток, применяемых следовательским аппаратом по особо важным делам органов государственной безопасности. Но в то тяжкое время существовал другой порядок – вначале арест, а потом разбирательство дела. И я не знаю случая, чтобы невиновных людей тут же отпускали обратно домой. Нет, их держали долгие годы в тюрьмах, зачастую без дальнейшего ведения дел, как говорится, без суда и следствия.
В 1937 году был арестован наш командир 3-го конного корпуса Данило Сердич как «враг народа». Что же это за враг народа?
Д. Сердич по национальности серб. С первых дней создания Красной Армии он встал под ее знамена и непрерывно сражался в рядах Первой конной армии с белогвардейщиной и иностранными интервентами. Это был храбрейший командир, которому верили и смело шли за ним в бой прославленные конармейцы. Будучи командиром эскадрона и командиром полка Первой конной армии, Д. Сердич вписал своими смелыми, боевыми подвигами много славных страниц в летопись немеркнущих и блистательных побед Олеко Дундича. И вдруг Сердич оказался «врагом народа».
Кто этому мог поверить из тех, кто хорошо знал Д. Сердича?
Через пару недель после ареста комкора Д. Сердича я был вызван в город Минск в вагон командующего войсками округа.
Явившись в вагон, я не застал там командующего войсками округа, обязанности которого в то время выполнял комкор В. М. Мулин. Через два месяца В. М. Мулин был арестован как «враг народа», а это был не кто иной, как старый большевик, многие годы просидевший в царской тюрьме за свою большевистскую деятельность. В вагоне меня принял только что назначенный член Военного совета округа Ф. И. Голиков (ныне Маршал Советского Союза). Он был назначен вместо арестованного члена Военного совета П. А. Смирнова, мужественного и талантливого военачальника.
Задав мне ряд вопросов биографического порядка, Ф. И. Голиков спросил, нет ли у меня кого-либо арестованных из числа родственников или друзей. Я ответил, что не знаю, так как не поддерживаю связи со своими многочисленными родственниками. Что касается близких родственников– матери и сестры, то они живут в настоящее время в деревне Стрелковка и работают в колхозе. Из знакомых и друзей – много арестованных.
– Кто именно? – спросил Голиков.
Я ответил:
– Хорошо знал арестованного Уборевича, комкора Сердича, комкора Вайнера, комкора Ковтюха, комкора Кутякова, комкора Косогова, комдива Верховского, комкора Грибова, комкора Рокоссовского.
– А с кем из них вы дружили? – спросил Голиков.
– Дружил с Рокоссовским и Данилой Сердичем. С Рокоссовским учился в одной группе на курсах усовершенствования командного состава кавалерии в городе Ленинграде и совместно работал в 7-й Самарской кавдивизии. Дружил с комкором Косоговым и комдивом Верховским при совместной работе в Инспекции кавалерии. Я считал этих людей большими патриотами нашей Родины и честнейшими коммунистами, – ответил я.
– А вы сейчас о них такого же мнения? – глядя на меня в упор, спросил Голиков.
– Да, и сейчас.
Ф. И. Голиков резко встал с кресла и, покраснев до ушей, грубо сказал:
– А не опасно ли будущему комкору восхвалять врагов народа?
Я ответил, что я не знаю, за что их арестовали, думаю, что произошла какая-то ошибка. Я почувствовал, что Ф. И. Голиков сразу настроился на недоброжелательный тон, видимо, он остался неудовлетворенным моими ответами. Порывшись в своей объемистой папке, он достал бумагу и минут пять ее читал, а потом сказал:
– Вот в донесении комиссара 3-го конного корпуса Юнга сообщается, что вы бываете до грубости резок в обращении с подчиненными командирами и политработниками и что иногда недооцениваете роль и значение политических работников. Верно ли это?
– Верно, но не так, как пишет Юнг. Я бываю резок не со всеми, а только с теми, кто халатно выполняет порученное ему дело и безответственно несет свой долг службы. Что касается роли и значения политработников, то я не ценю тех, кто формально выполняет свой партийный долг, не работает над собой и не помогает командирам в решении учебно-воспитательных задач, тех, кто критикует требовательных командиров, занимается демагогией там, где надо проявить большевистскую твердость и настойчивость, – ответил я.
– Есть сведения, что не без вашего ведома ваша жена крестила в церкви дочь Эллу. Верно ли это? – продолжал Ф. И. Голиков.
– Это очень неумная выдумка. Поражаюсь, как мог Юнг, будучи неглупым человеком, сообщить такую чушь, а тем более он, прежде чем написать, должен был бы провести расследование.
Дальнейший разговор был прерван приходом в вагон исполнявшего должность командующего войсками округа В. М. Мулина. Я раньше никогда не встречался с В. М. Мулиным. При первой же встрече он произвел на меня очень хорошее впечатление своей красивой наружностью, спокойным и мягким тоном разговора, умением коротко и ясно выразить свою мысль. После предварительной беседы В. М. Мулин сказал:
– Военный совет округа предлагает назначить вас на должность командира 3-го конного корпуса. Как вы лично относитесь к этому предложению?
Я ответил, что готов выполнять любую работу, которая мне будет поручена.
– Ну вот и отлично, – сказал В. М. Мулин.
Ф. И. Голиков протянул В. М. Мулину донесение комиссара 3-го конного корпуса Н. А. Юнга, отдельные места которого были подчеркнуты красным карандашом.
В. М. Мулин, прочитав это донесение, сказал:
– Надо пригласить Юнга и поговорить с ним. Я думаю, что здесь много наносного.
Голиков молчал.
– Езжайте в дивизию и работайте. Я свое мнение сообщу в Москву. Думаю, что вам скоро придется принять 3-й корпус, – сказал В. М. Мулин.
Распростившись, я уехал в дивизию.
Прошло не менее месяца после встречи и разговора с Ф. И. Голиковым и В. М. Мулиным, а решения из Москвы не поступало. Я считал, что Ф. И. Голиков, видимо, сообщил обо мне в Москву свое отрицательное мнение, которое сложилось у него на основании лживого донесения Юнга. А я, откровенно говоря, отчасти даже был доволен тем, что не получил назначения на высшую должность, так как тогда шла какая-то особо активная охота на высших командиров со стороны органов государственной безопасности. Не успеют выдвинуть человека на высшую должность, глядишь, а он уже взят под арест как «враг народа» и мается бедняга в подвалах НКВД.
Несмотря на то, что кругом шли аресты, основное ядро командно-политического состава дивизии работало требовательно, с полным напряжением своих сил, мобилизуя личный состав дивизии на отличное выполнение задач боевой подготовки. И что особенно радовало – это то, что партийная организация частей дивизии была крепко сплочена и пресекала любую попытку каких-либо клеветников ошельмовать того или иного коммуниста, командира или политработника.
Однако вскоре все же был получен приказ наркома обороны о назначении меня командиром 3-го конного корпуса. Командиром 4-й кавалерийской дивизии вместо меня назначался И. Н. Музыченко.
Передав дивизию И. Н. Музыченко, я через пару дней выехал в город Минск и вступил в должность командира 3-го конного корпуса.
По прибытии в корпус меня встретил начальник штаба корпуса Д. Самарский. Первое, о чем он мне доложил, – это об аресте как «врага народа» комиссара корпуса Юнга, того самого Юнга, который написал на меня клеветническое донесение Ф. И. Голикову. Внутренне я как-то даже был доволен тем, что клеветник получил по заслугам – «рыл яму для другого, а угодил в нее сам», как говорится в народной пословице.
Недели через две мне удалось детально ознакомиться с состоянием дел во всех частях корпуса и, к сожалению, должен был признать, что в большинстве частей корпуса в связи с арестами резко упала боевая и политическая подготовка командно-политического состава, понизилась требовательность и, как следствие, ослабла дисциплина и вся служба личного состава. В ряде случаев демагоги подняли голову и пытались терроризировать требовательных командиров, пришивая им ярлыки «вражеского подхода» к воспитанию личного состава. Особенно резко упала боевая и политическая подготовка в частях 24-й кавалерийской дивизии. Дивизия стояла в районе города Лепель, и ее жилищно-бытовая и учебная базы были еще далеки от завершения. На этой основе возникало много нездоровых настроений, а ко всему этому прибавились настроения, связанные с арестами командиров.
Находились и такие, которые занимались злостной клеветой на честных командиров с целью подрыва доверия к ним со стороны солдат и начальствующего состава. Пришлось резко вмешаться в положение дел, кое-кого решительно одернуть и поставить вопрос так, как этого требовали интересы дела. Правда, при этом лично мною была в ряде случаев допущена повышенная резкость, чем немедленно воспользовались некоторые беспринципные работники дивизии. На другой же день на меня посыпались донесения в округ с жалобой к Ф. И. Голикову, письма в органы госбезопасности «о вражеском воспитании кадров» со стороны командира 3-го конного корпуса Жукова.
Через неделю командир 27-й кавалерийской дивизии В. Е. Белокосков сообщил мне о том, что в дивизии резко упала дисциплина и вся служба. Я спросил его, а что делает лично командир дивизии Белокосков? Он ответил, что командира дивизии сегодня вечером разбирают в парторганизации, а завтра наверняка посадят в тюрьму. По телефонному разговору я понял, что Василий Евлампиевич Белокосков серьезно встревожен, если не сказать большего. Подумав, я сказал, что сейчас же выезжаю в дивизию.
В штабе дивизии меня встретил В. Е. Белокосков. Я поразился его внешним видом. Он был чрезмерно бледен, под глазами залегли темные впадины, губы нервно подергивались после каждой короткой фразы. Я спросил:
– Василий Евлампиевич, что с вами? Я ведь вас хорошо знаю по 7-й Самарской кавдивизии, где вы отлично работали, были уважаемы всей парторганизацией, а теперь просто не узнать. В чем дело?
– Идемте, товарищ командир корпуса, на партсобрание, там сегодня меня будут исключать из партии, а что будет дальше – мне все равно. Я уже приготовил узелок с бельем.
Началось партсобрание. Повестка дня: персональное дело коммуниста Белокоскова Василия Евлампиевича. Информацию делал [150] секретарь дивизионной парткомиссии. Суть дела: коммунист Белокосков был в близких отношениях с врагами народа Сердичем, Юнгом, Уборевичем и другими, а потому он не может пользоваться доверием партии. Кроме того, Белокосков недостаточно чутко относится к командирам, политработникам, слишком требователен по службе.
Обсуждение заняло около трех часов. Никто в защиту В. Е. Белокоскова не сказал ни одного слова. Дело шло явно к исключению его из рядов партии. Исполняющий должность комиссара корпуса В. В. Новиков, по существу, поддержал выступавших и сделал вывод, что Белокосков не оправдал звания члена партии.
Попросив слово, я выступил довольно резко.
– Я давно знаю Белокоскова как честного коммуниста, чуткого товарища, прекрасного командира. Что касается его служебной связи с Уборевичем, Сердичем, Рокоссовским и другими, то эта связь была чисто служебной, а кроме того, еще неизвестно, за что арестованы Уборевич, Сердич, Рокоссовский, так как никому из нас неизвестна причина ареста, так зачем же мы будем забегать вперед соответствующих органов, которые по долгу своему должны объективно разобраться в степени виновности арестованных и сообщить нам, за что их привлекли к ответственности. Что касается других вопросов, то это мелочи и не имеют принципиального значения, а товарищ Белокосков сделает для себя выводы из критики.
В этом выступлении было что-то новое, и члены партии загудели: «правильно, правильно». Председатель спросил, будет ли кто еще выступать? Кто-то сказал, что есть предложение комкора Жукова ограничиться обсуждением. Других предложений не поступило. Постановили: предложить В.Е. Белокоскову учесть в своей работе выступления коммунистов.
Когда мы шли с партсобрания, я видел, как Василий Евлампиевич украдкой вытер слезы. Я считал, что он плакал от сознания того, что остался в партии и может продолжать в ее рядах работу на благо народа, на благо нашей Родины. Я не подошел к нему, считая, что пусть он наедине переживет минувшую тяжелую тревогу за свою судьбу и радость душевную за справедливость решения партийной организации.
Прощаясь, мы крепко пожали друг другу руки, и у него из глаз выкатилась крупная слеза, оставив свой след на щеке. Он не сказал мне ни одного слова, но его слеза, рукопожатие были убедительнее и дороже всяких слов. Я был рад за него и не ошибся в нем. Всю свою жизнь (умер он в 1961 году) Василий Евлампиевич был достойнейшим коммунистом, скромным тружеником и умелым организатором всех дел, которые ему поручались. В годы Великой Отечественной войны он был одним из главных организаторов автомобильной службы и снабжения войск. После войны Василий Евлампиевич возглавлял Главное управление военно-строительных работ, спецработ, а в последние годы был заместителем министра обороны по строительству. Везде и всюду Василий [151] Евлампиевич успевал. Был всегда спокойным и хорошим товарищем, а не заступись за него в 1937 году, могло быть все иначе. К сожалению, многие товарищи погибли, не получив дружеской помощи при обсуждении их в партийных организациях, а ведь от партийной организации много тогда зависело, так как после исключения из партии тут же следовал арест.
В 1937 году приказом наркома обороны я был назначен командиром 3-го корпуса Белорусского военного округа. Но вскоре в связи с назначением командира 6-го казачьего корпуса Е. И. Горячева заместителем командующего войсками Киевского особого военного округа мне была предложена должность командира этого корпуса.
У моего предшественника Е. И. Горячева трагически закончилась жизнь. После назначения заместителем к С. К. Тимошенко он, как и многие другие, перенес тяжелую сердечную травму. На одном из партсобраний ему предъявили обвинение в связях с врагами народа И. П.Уборевичем, Д. Сердичем и другими, и дело клонилось к нехорошему. Не желая подвергаться репрессиям органов госбезопасности, он покончил жизнь самоубийством. Жаль этого командира. С первых дней существования советской власти он героически сражался в рядах Красной Армии. В Конной армии последовательно командовал эскадроном, полком, бригадой и на всех командных должностях был умелым и отважным военачальником. Его любили и уважили бойцы и командиры-конармейцы.
Я охотно принял предложение. 6-й корпус по своей подготовке и общему состоянию стоял выше 3-го корпуса, а самое главное – в его состав входила 4-я Донская казачья дивизия. Я командовал ею более четырех лет и, вполне естественно, питал к ней особую привязанность».
Из этого очерка хорошо видно, какая чума охватила в те годы войска и к чему привела эта эпидемия.
До сих пор у маршала Жукова много недоброжелателей. Когда заканчивал эту главу, подумал: архивы, даже косвенно касающиеся маршал Жукова, перелопачены в десять рук, да и теперь пыль на жуковские папки не ложится, скрупулёзно исследованы материалы, касающиеся репрессий военных, и, если бы там, среди протоколов допросов и писем с «сигналами» нашёлся хотя бы намёк на иную службу нашего героя, то мы давно бы стали зрителями яростной пляски его оппонентов. Но – ничего! Доносов не писал. Жуков действительно служил только родине. Только её победам. И ни от кого из своих друзей в трудную минуту, когда и собственная карьера могла рухнуть и закончиться на лесоповале и в кровавом подвале НКВД, не отказался. Ни от Данилы Сердича, ни от Константина Рокоссовского. Как ни старался Голиков, как ни тянул его за язык, шантажируя и намекая на опасность дружеских связей с «врагами народа». Эта закалка поможет Жукову выжить во время опалы и травли в 40-е и 50-е годы. Вот уж воистину: спасибо моему врагу…
С Голиковым Жукову придётся и впоследствии время от времени сталкивался по службе. Когда я писал книгу о действиях 10-й армии Западного фронта в период контрнаступления под Москвой, в Подольском архиве отыскал папку с телеграфными переговорами командующего Западного фронта генерала армии Жукова и командующего 10-й армией генерал-лейтенанта Голикова. В декабре 41-го и январе 42-го их объединял общий приказ и единая цель – разбить, отбросить от Москвы врага. Перед фронтом 10-й армии отступала 2-я танковая армия Гудериана. Жуков постоянно торопил Голикова. Свежая, резервная армия наступала не достаточно быстро, ломала замысел штаба Западного фронта, и Жуков постоянно нервничал, торопил Голикова, порой откровенно подгонял. И в его телеграфных репликах порой чувствовалась неприязнь. Но равновесия не терял даже в самые трудные минуты. Возможно, всё же опасался этого небольшого человечка с чугунным лицом и обширными связями в наркомате обороны и органах НКВД.
Генерал Голиков не войдёт в историю Великой Отечественной войны не только как талантливый, но даже средней руки командарм. Зимой 1942 года он передаст 10-ю армию генералу Василию Попову. Будет командовать армиями и фронтами, но нигде не проявит своего полководческого таланта. В конце концов, его отзовут в наркомат обороны, где он до конца войны будет успешно командовать кадрами.
Верно заметил Жуков: чем выше должность, тем опаснее в те годы было служить родине, тем подозрительней становились люди наркома Ежова, а затем Берии, которые, казалось, только и ждали очередного случая, чтобы белое назвать чёрным, а чёрное – белым, чтобы сверстать очередное дело о новом разоблачении «врагов народа». И однажды Жуков едва не угодил в их лапы.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «В этот период войсками Белорусского военного округа командовал командарм 1 ранга И. П. Белов, который взялся энергично осуществлять подготовку войск округа.
Осенью 1937 года им были проведены окружные маневры, на которых в качестве гостей присутствовали генералы и офицеры немецкого генерального штаба. За маневрами наблюдали нарком обороны К. Е. Ворошилов и начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников.
Вскоре командующего войсками И. П. Белова постигла та же трагическая участь, что и предыдущих командующих, – он был арестован как «враг народа», и это тогда, когда И. П. Белов, бывший батрак, старый большевик, храбрейший и способнейший командир, положил все свои силы на борьбу с белогвардейщиной и иностранной интервенцией, не жалея себя в деле выполнения задач, которые перед ним ставили партия и правительство.
Как-то не вязалось: Белов – и вдруг «враг народа». Конечно, никто этой версии не верил.
После ареста И. П. Белова командующим войсками округа был назначен командарм 2 ранга М. П. Ковалев, членом Военного совета вместо Ф. И. Голикова был назначен И. З. Сусайков.
На смену арестованным выдвигались все новые и новые лица, имевшие значительно меньше знаний, меньше опыта, и им предстояла большая работа над собой, чтобы быть достойными военачальниками оперативно-стратегического масштаба, умелыми воспитателями войск округа.
В Белорусском военном округе было арестовано почти 100 процентов командиров корпусов. Вместо них были выдвинуты на корпуса командиры дивизий, уцелевшие от арестов. В числе арестованных командиров корпусов был Кутяков Иван Семенович. Об И. С. Кутякове мне хочется сказать здесь несколько слов.
Знал я Ивана Семеновича более двадцати лет и всегда восхищался им и как командиром, и как сильным и волевым человеком. И. С. Кутяков – солдат царской армии. В своем полку он пользовался большим авторитетом и в первые дни революции был выбран солдатами командиром полка. Это большая честь – быть избранником солдат-фронтовиков. Для этого надо было отличаться большими достоинствами: всегда и во всем быть примером для своих товарищей, иметь ясную голову, отзывчивое сердце, хорошо знать и любить людей, понимать их думы и чаяния.
В годы гражданской войны И. С. Кутяков командовал стрелковой бригадой 25-й Чапаевской дивизии. После гибели Василия Ивановича Чапаева И.С. Кутяков был назначен вместо него командиром дивизии. За успешное командование частями в боях с белогвардейщиной он был награжден тремя орденами Красного Знамени и орденом Красного Знамени Хорезмской республики, а также почетным оружием. В 1937 году И. С. Кутяков был выдвинут заместителем командующего войсками Приволжского военного округа.
И. С. Кутяков, как и многие другие, был оклеветан и трагически погиб. Разве можно забыть тех, кто был поднят нашей ленинской партией из рабоче-крестьянских низов, обучен и воспитан в борьбе с внутренней и внешней контрреволюцией, тех, кто составлял драгоценную жемчужину военных кадров нашей Родины, нашей партии. Нет! Их забыть нельзя, как и нельзя забыть преступления тех, на чьей совести лежали эти ничем не оправданные кровавые репрессии, аресты и выселение членов семей «в места, не столь отдаленные».
Как-то вечером ко мне в кабинет зашел комиссар корпуса Фомин. Он долго ходил вокруг да около, а потом сказал:
– Знаешь, завтра собирается актив коммунистов 4-й дивизии, 3-го и 6-го корпусов, будут тебя разбирать в партийном порядке.
Я спросил:
– Что же такое я натворил, что такой большой актив будет меня разбирать? А потом, как же меня будут разбирать, не предъявив мне заранее никаких обвинений, чтобы я мог подготовить соответствующее объяснение?
– Разбор будет производиться по материалам 4-й кавдивизии и 3-го корпуса, а я не в курсе поступивших заявлений, – сказал Фомин.
– Ну что же, посмотрим, в чем меня хотят обвинить, – ответил я Фомину.
На другой день действительно собрались человек 80 коммунистов и меня пригласили на собрание. Откровенно говоря, я немного волновался и мне было как-то не по себе, тем более что в то время очень легко пришивали ярлык «врага народа» любому честному коммунисту.
Собрание началось с чтения заявлений некоторых командиров и политработников 4, 24, 7-й дивизий. В заявлениях указывалось, что я многих командиров и политработников незаслуженно наказал, грубо ругал и не выдвигал на высшие должности, по мнению которых, умышленно замораживал опытные кадры, чем сознательно наносил вред нашим вооруженным силам. Короче говоря, дело вели к тому, чтобы признать, что в воспитании кадров я применял вражеские методы. После зачтения ряда заявлений начались прения. Как и полагалось, выступили в первую очередь те, кто подал заявления.
На мой вопрос, почему так поздно подано на меня заявление, так как прошло полтора-два года от событий, о которых упоминается в заявлениях, ответ был дан:
– Мы боялись Жукова, а теперь время другое, теперь нам открыли глаза арестами.
Второй вопрос: об отношении к Уборевичу, Сердичу, Вайнеру и другим «врагам народа». Спрашивается, почему Уборевич при проверке дивизии обедал лично у вас, товарищ Жуков, почему к вам всегда так хорошо относились враги народа Сердич, Вайнер и другие?
Затем выступил начальник политотдела 4-й кавдивизии С. П. Тихомиров. Все присутствовавшие коммунисты ждали от него принципиальной политической оценки деятельности командира-единоначальника, с которым он проработал несколько лет в дивизии. Но, к сожалению, его речь была ярким примером приспособленца. Он лавировал между обвинителями, а в результате получилась беспринципная попытка уйти от прямого ответа на вопросы: в чем прав и в чем не прав Жуков? Тихомиров уклонился от прямого ответа. Я сказал коммунистам, что ожидал от Тихомирова объективной оценки моей деятельности, но этого не получилось. Поэтому скажу, в чем я был не прав, а в чем прав, чтобы отвергнуть надуманные претензии ко мне.
Первый вопрос о грубости. В этом вопросе, должен сказать прямо, что у меня были срывы и я был не прав в том, что резко разговаривал с теми командирами и политработниками, которые здесь жаловались и обижались на меня. Я не хочу оправдываться в том, что в дивизии было много недочетов в работе личного состава, много проступков и чрезвычайных происшествий. Как коммунист, я прежде всего обязан был быть выдержаннее в обращении с подчиненными, больше помогать добрым словом и меньше проявлять нервозность. Добрый совет, хорошее слово сильнее всякой брани. Что касается обвинения в том, что у меня обедал Уборевич – враг народа, должен сказать, что у меня обедал командующий войсками округа Уборевич. Кто из нас знал, что он враг народа? Никто. Что касается хорошего отношения ко мне со стороны Сердича и Вайнера – могу сказать, что мы все должны бороться за то, чтобы были хорошие отношения между начальниками и подчиненными. Вы правы, критикуя мое плохое отношение к некоторым командирам, но не правы критиковать меня за хорошее отношение ко мне Сердича и Вайнера. За это, скорее, надо было бы похвалить, чем бросать двусмысленные намеки и бездоказательные обвинения.
Что касается замечания начальника политотдела 4-й кавдивизии Тихомирова о том, что я недооцениваю политработников, то должен сказать прямо: да, действительно, я не люблю и не ценю таких политработников, как, например, Тихомиров, который плохо помогал мне в работе в 4-й кавдивизии и всегда уходил от решения сложных вопросов, проявляя беспринципную мягкотелость, нетребовательность, даже в ущерб делу. Такие политработники хотят быть добрыми дядюшками за счет дела, но это не стиль работы большевика. Я уважаю таких политработников, которые помогают своим командирам успешно решать задачи боевой подготовки, умеют сами работать засучив рукава, неустанно проводя в жизнь указания партии и правительства, и, не стесняясь, говорят своему командиру, где он не прав, где допустил ошибку, чтобы командир учел в своей работе и не допускал бы промахов.
Организаторы этого собрания, видимо, рассчитывали на то, чтобы исключить меня из партии или, в крайнем случае, дать строгое партийное взыскание, но коммунисты не пошли на это.
После критических выступлений собрание приняло решение, которое явилось для меня серьезной помощью. В решении партактива было сказано: «Ограничиться обсуждением вопроса и принять к сведению объяснение товарища Жукова Г. К.»
Откровенно говоря, для меня выступление начальника политотдела 4-й кавалерийской дивизии С. П. Тихомирова было несколько неожиданным. Мы работали вместе около четырех лет. Жили в одном доме. Как начальник политотдела и мой заместитель по политчасти он меня, безусловно, не удовлетворял, но в частной жизни, как человек, он был хороший во всех отношениях и ко мне всегда относился с большим тактом и уважением. Он всегда подчеркивал, что как единоначальник я являюсь полноценным политическим руководителем и пользуюсь настоящим партийным авторитетом у командного состава, в том числе и у политработников.
Когда кончилось собрание партийной организации, я не утерпел и спросил Тихомирова:
– Сергей Петрович, вы сегодня обо мне говорили не то, что всегда, когда мы работали вместе в дивизии. Что соответствует истине – ваши прежние суждения обо мне или та характеристика, которая была дана вами сегодня?
Он ответил:
– Безусловно, та, что всегда говорил. Но то, что сегодня сказал, – надо было сказать.
Я вспылил и ответил:
– Я очень жалею, что когда-то считал тебя принципиальным товарищем, а ты просто приспособленец.
С тех пор я перестал считать его своим товарищем. При встречах с ним отвечал только на служебные вопросы.
Прошло около 20 лет. Когда был уже министром обороны, я получил от Тихомирова три письма. В них он писал, что ему очень хочется встретиться со мной и поговорить по душам о совместной работе и много еще о чем. Я не ответил ни на одно его письмо, так как считал, что даже время не могло загладить ту несправедливость, которую он допустил по отношению ко мне.
Хорошо, что парторганизация тогда не пошла по ложному пути и сумела разобраться в существе вопроса. Ну а если бы парторганизация послушала Тихомирова и иже с ним, что тогда могло получиться? Ясно, моя судьба была бы решена в застенках НКВД, как и многих других наших честных людей».
В этом отрывке мемуаров полководца, быть может, как нигде чувствуется его характер. Напористый, порой взрывной. Прямолинейный, как полёт бронебойно снаряда. Именно эта прямолинейность и бесхитростное желание идти до конца, граничащая с грубоватостью, возможно, в тот раз и спасли Жукова. Коммунисты партактива 3-го кавкорпуса выслушали его доводы и, хорошо зная его характер и темперамент, а также командирский опыт и партийную надёжность, «приняли к сведению» всю полученную информацию и благополучно для всех сторон ограничились «обсуждением вопроса». В руки сотрудников НКВД своего товарища не отдали, спасли для грядущих побед талантливейшего полководца.
Так что кружили чёрны вороны и над головой Жукова. Плотно кружили, пристально разглядывали его затылок…
В личном деле маршала хранится выписка из одного любопытного донесения. Донесение или донос, судите сами. Поступил этот документ «куда следует» буквально накануне осенних маневров. Будто некто стремился предупредить события, в которых командир 4-й кавдивизии снова может продемонстрировать высокую боевую выучку своих полков и отличиться.

«Выписка
из донесений ПУОКРА и политорганов ЛВО на лиц ком. и нач. состава, проявивших отрицательные настроения и о которых поступили те или другие компроментирующие заявления военнослужащих.

Московский военный округ.
Жуков – командир 4-й кавдивизии (БВО).
Группа слушателей Академии им. Фрунзе из БВО и 4-й кд прямо заявляет, что Жуков был приближённым Уборевича, во всём ему подражал, особенно по части издевательства над людьми.

ВРИД начальника ОРПО ПУ РККА
Дивизионный комиссар КОТОВ.
10 августа 1937 года».

Какие «отрицательные настроения» «проявлял» Жуков, проходя учёбу в Ленинграде, в доносе не сказано. Донос вообще, для тех времён и нравов, классический. Ничего конкретного, никаких имён свидетелей – «группа слушателей…» При сколько-нибудь внимательном прочтении понимаешь, что «компроментирующие заявления» заключаются в том, что Жуков подражал Уборевичу, «особенно по части издевательства над людьми». Донос, требующий предварительного разбора товарищей по партии. Так что в жернова НКВД командиры РККА попадали не сразу. Их туда сталкивали товарищи по оружию. Более преданные делу строительства Красной армии и повышению её боеспособности, более партийно выдержанные, более правильные в личной жизни.
Возможно, если бы «товарищи по партии» на собрании такого же партактива 27 июня 1937 года не исключили из ВКП/б/ комдива К.К. Рокоссовского с формулировкой «за потерю классовой бдительности», а спустя месяц он не был бы уволен из РККА «по служебному несоответствию», то в августе во Внутренней тюрьме УГБ при НВД по Ленинградской области, что на Шпалерной улице, ему, подвергнутому зверским пыткам, не выбивали бы зубы, не плющили бы молотком пальцы ног, и не выводили бы во двор для имитации расстрела у стены со следами пуль. Допросами с пристрастием руководил сам начальник Ленинградского УНКВД Заковский, революционер со стажем. К тому времени боевых орденов у него было столько, сколько у подследственного Рокоссовского и комдива Жукова вместе взятых. Даже медаль «XX лет РККА» он успел получить в феврале 1938 года и поносить её до августа, когда был арестован и расстрелян – о, ирония истории! – как германский, польский и английский шпион. Кстати, не реабилитирован ни после смерти Сталина, ни потом.
Однако стоит упомянуть и то, что Жуков в этот мрачный для командного состава Красной армии период владел охранной грамотой, которая и спасала его и от партийных чиновников, и от завистников, и от следователей НКВД: покровительство главных кавалеристов Советского Союза Ворошилова и Будённого. Оба они в своё время дали Жукову, как командиру и единоначальнику, превосходные аттестации, в том числе и по партийной принадлежности – «твёрдый, выдержанный член партии…»
Но вернёмся в осень 1937 года.
11 июня 1937 г. в Москве Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР на закрытом судебном заседании рассмотрело дело М. Тухачевского, И. Якира, И. Уборевича, Р. Эйдемана и других. Обвинение: шпионаж, измена родине, подготовка террористических актов... В тот же день в 23 часа 35 минут председательствующим В. В. Ульрихом был оглашен приговор, высшая мера наказания – расстрел.12 июня 1937-го приговор был приведен в исполнение.
Любопытная деталь: в первом издании своих мемуаров Жуков упомянул о репрессиях лишь вскользь. Вот как отреагировал на это обстоятельство один из первых биографов маршала писатель Владимир Карпов: «Читая первое издание книги Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления», я удивился, что Георгий Константинович, называя своих командиров – Уборевича, Сердича и многих других, говорит об их высоких командирских качествах, прекрасных отношениях с ними и на этом ставит точку. А о том, что они были расстреляны, он, прямой и смелый человек, упоминает вскользь или вообще умалчивает. Всё это выглядело тем более странно, что книга была написана им уже после XX съезда КПСС – первое её издание вышло в 1969 году, когда вроде бы не было причин для недомолвок или умолчания».
И далее Владимир Карпов рассказывает о том, в каком виде попала ему в руки рукопись маршала: «… на её полях замечания «руководящих товарищей», которые высказывали пожелания не только по поводу репрессий, но и поповоду освещения тех или иных боевых действий, оценок некоторых генералов и т.д.» По мнению Владимира Карпова, из рукописи маршала изъяты «целые страницы, особенно то, что касалось репрессий».
Маршал уступил «руководящим товарищам», трудные места из мемуаров вычеркнул, хотя внутри у него всё клокотало. О работе над «Воспоминаниями и размышлениями», об их судьбе, и обо всём том, что клубилось тогда над письменным столом Жукова, мы ещё поговорим.
Всего лишь четыре года спустя после того, как чудовищно густо, почти без разбору, косанула адская коса Сталина-Ежова, которую затем ловко перехватил новый нарком НКВД Берия, бывший посол США в СССР (1937-1938) Джозеф Девис размышлял наедине со своим дневником: «Сегодня мы знаем, благодаря усилиям ФБР, что гитлеровские агенты действовали повсюду, даже в Соединённых Штатах и Южной Америке. Немецкое вступление в Прагу сопровождалось активной поддержкой военных организаций Гелена. То же самое происходило в Норвегии (Квислинг), Словакии (Тисо), Бельгии (де Грелль)… Однако ничего подобного в России мы не видим. «Где же русские пособники Гитлера?» – спрашивают меня часто. «Их расстреляли», – отвечаю я. Только сейчас начинаешь сознавать, насколько дальновидно поступило советское правительство в годы чисток».
Даже если в размышлениях бывшего американского посла в России лишь доля истины, над этим стоит глубоко задуматься. К сожалению, по этой теме исследованы далеко не все исходные материалы, а некоторые свидетельства погибли вместе с их носителями – следователями и надзирателями, которые допрашивали причастных и терзали невинных.
Во время повальной волны «чисток» в Красной армии, конечно же, пострадало, погибло много невинных. Коса наркома НКВД Ежова, этого маленького злобного человека, как свидетельствуют современники, страдавшего комплексом неполноценности как раз по поводу своего небольшенького росточка, – так вот коса в его руках оказалась огромная, и размахивал он ею широко… Пока позволял Сталин.
С одной стороны, НКВД – если следовать одной из версий – в 1937-1938 годах действительно выкосило из Красной армии «пятую колонну». Но, надо признать и очевидное: «дальновидность» советского правительства, о которой говорит американец, очень дорого нам обошлось, и ударила по армии, её боеспособности и кадровому составу, пожалуй, в той же мере, в какой (если признавать наличие «пятой колонны») и помогло ей избавлением от внутренних врагов. Ведь судя по результатам предвоенных маневров, аналитическим разборам, ныне опубликованным и доступным, «командиры, репрессированные в 37-м», действительно «не сумели подготовить Красную армию к войне с Германией, ибо не сумели (или не захотели) обучить свои войска».
Исторический термин «пятая колонна» родился именно тогда. А точнее – в октябре 1936 года. В те дни, когда Жуков обмывал только что вручённый ему орден Ленина, испанский генерал, командующий армией франкистов Эмилио Мола, перед атакой на Мадрид, который храбро защищали республиканцы, передал по радио обращение к жителям столицы, и в нём, в частности, он сообщал, что наступать на осаждённый город он намерен четырьмя колоннами, но у него в резерве есть и пятая, которая уже находится в Мадриде, и она ударит в спину противнику в самый решительный момент битвы.
Накануне Второй мировой войны самые дальновидные и жестокие правители государств постарались избавиться от «пятой колонны». Как известно, Гитлер в Германии позаботился об этом заблаговременно. Была проведена чистка рядов от ненадёжных и скомпроментировавших себя. К примеру, министр имперской обороны фельдмаршал Бломберг был вынужден уйти в отставку из-за скандала: пресса шумела по поводу того, что он женился на бывшей проститутке. Командующего сухопутными силами генерала фон Фрича обвинили в гомосексуализме и отстранили от должности. Оба выступали против планов Гитлера, опасаясь, прежде всего, того, что агрессия в отношении соседних стран приведёт Германю к ещё большему краху, чем это произошло в результате Первой мировой войны. Вместе с высокопоставленными диссидентами из вермахта были уволены «шестнадцать поддерживающих их генералов, а сорок четыре сняты с долждностей». По некоторым данным, из германской армии в связи с историей Бломберга и Фрича было уволено до тысячи офицеров. Таким образом «большая чистка» была проведена и в германских вооружённых силах. Правда, без стрельбы в затылок. Те, кто пострадал несправедливо, впоследствии были восстановлены в должностях и званиях и воевали на Западном, Восточном фронтах и в Африке.
Но есть и другая правда. Многие немецкие офицеры и штатские, не расстрелянные в 1938 году, были расстреляны в 1944-м после неудачной попытки покушения на фюрера. Значит, все эти годы камень за пазухой всё же носили.
Во всяком случае, когда вермахт вклинился в пределы СССР и захватил громадные территории, по нынешней географии целые страны, «пятая колонна», которая, несомненно, у нас существовала и в меру своих сил и возможностей действовала, не смогла сплотиться в сколько-нибудь стройное и боеспособное формирование. А потому гражданская война в 1941-1945 годах в нашей стране не началась. Как бы её ни провоцировали в тылу Красной армии, в частности, на Северном Кавказе.
В тоже время невозможно не согласиться и не задуматься над мыслью Жукова, изъятой из первого издания «Воспоминаний и размышлений»: «Уборевич больше занимался вопросами оперативного искусства и тактикой. Он был большим знатоком и того и другого и непревзойденным воспитателем войск. В этом смысле он, на мой взгляд, был на три головы выше Тухачевского, которому была свойственна некоторая барственность, небрежение к черновой повседневной работе. В этом сказывалось его происхождение и воспитание».
Иероним Петрович Уборевич успел заложить много добрых камней в строительство Красной армии. Особенно в воспитание командирских кадров. Его учениками были несколько будущих маршалов Великой Отечественной войны. В их числе Иван Степанович Конев.
Конев, служа в Белорусском военном округе в те же годы, что и наш герой, командовал 37-й (Речица), а затем элитной 2-й стрелковой дивизией им. М.В. Фрунзе (Минское направление). Кстати, так же, как и Жуков, в августе 1936 года, за прекрасную боевую выучку войск и успешные действия во время очередных маневров был награждён боевым орденом, правда, более скромным – Красной Звезды. Именно Конева Уборевич выделал больше других, называя его: «Суворов».
Удивительное дело, судьба их постоянно вела бок о бок, то разводя на короткий срок, то снова сводя. В них, казалось, в самых основах была заложена некая равновеликость, и первенство порой определял случай. Тот самый, непонятый, который и есть судьба.
И Жуков, и Конев впоследствии, размышляя о годах массовых репрессий в Красной армии, говорили о том, что расстрел Уборевича – большая потеря для войск. Тем более, в самый канун войны.
Сетование Жукова на то, что армия перед германским вторжением испытывала дефицит командиров высшего звена, опровергаются статистикой, согласно которой «после репрессий 1937-го в армии, особенно на уровне среднего и высшего командного звена число генералов, закончивших Академию им. Фрунзе, заметно возросло». В этот период уже была хорошо отлажена система переподготовки командного состава РККА. Через различные курсы, в том числе академические, прошли будущие генералы и маршалы Советского Союза Василевский, Ватутин, Баграмян, Малиновский.
Репрессированные маршалы и краскомы, в своё время, на родине учиться не пожелали, и, когда появилась такая возможность, устремились в Германию. Что и говорить, в высших чиновничьих кругах, в том числе и военных, европейское образование всегда ценилось выше отечественного. В 1927 году «по обмену опытом» в Германию в длительные командировки ездили Уборевич, начальник Военной академии им. М.В. Фрунзе Эйдеман, начальник 3-го Управления РККА Аппога. Уборевич в 1928 году окончил Высшую военную академию – всё в той же Германии. В 1929 году Военную академию германского Генерального штаба окончил Якир. Учились в Германии Примаков, Дубовой, Левандовский, Урицкий. Многие из них окончили двухлетние курсы рейхсвера. Все трое, кроме Дубового, расстреляны. А Иван Дубовой стал талантливым танковым командиром. Войну закончил в Германии командиром танкового корпуса, Героем Советского Союза.
Завершим тему репрессий в РККА цифрами, опубликованными совсем недавно.
В 1937-1938 годы органами НКВД арестовано 9 500 военнослужащих. Кроме того, уволено по мотивам «порочащих связей с врагами народа» 14 600 человек. Многие уволенные тут же подали документы на реабилитацию. Их дела разбирала специально созданная в августе 1938 года Комиссия при наркомате Обороны СССР. По представлению Комиссии а мае 1939 года было принято решение о возвращении в Красную армию 12 461 командира. Троцкистский заговор был раздавлен, «пятая колонна» прекратила своё существование, и проблема уволенных из армии из разряда политической перешла в разряд кадровой. Кроме того, известно, что в первые месяцы войны многие уволенные из РККА командиры, в том числе полковники и подполковники, работавшие на различных гражданских должностях, явились в военкоматы, им были возвращены звания, они получили назначения в соответствии со своими званиями, и войну закончили генералами, Героями Советского Союза. Командовала, полками, дивизиями, корпусами.
И – личное наблюдение. Много и часто работая в архивах и знакомясь с документами уровня: батальон-полк-дивизия-армия, всего лишь два раза встречал случай, когда дивизией командовали майоры, и трижды-четырежды – когда на полки назначались капитаны. Первый случай: в 1941 году под Тулой и Наро-Фоминском. Одной из дивизий 50-й армии командовал майор, который только что вывел свой полк из окружения при всей артиллерии, и тут же был назначен на дивизию. Что касается капитанов: в 1942 году в окружённой под Вязьмой Западной группировке 33-й армии, когда погибли многие командиры полков – полковники, подполковники и майоры, – остатки полков из окружения выводили капитаны из числа уцелевших комбатов. Чтобы стрелковыми полками командовали лейтенанты или даже старшие лейтенанты, нигде в документах не встречал. Конечно, война была огромна, и где-нибудь, в какой-то период, возможно, каким-то полком мог командовать и старшина, и сержант… Но мы рассматриваем типичные случаи, о которых говорят: «Как правило…» Так что тезис: «Полками командовали младшие лейтенанты», – с полной уверенностью можно отнести к жанру сомнительной истории и горячей публицистики.
Недавно опубликованные многочисленные документы и свидетельства подтверждают тот печальный факт, что в частях западных военных округов, Белорусского (Уборевич) и Киевского (Якир), процветали очковтирательство, приписки, что уровень боевой подготовки не соответствовал отчётам и донесениям.
В некоторых частях командиры орудий не умели подать команду расчёту, а расчёт не умел стрелять. Командиры танков не умели управлять экипажем, а экипаж не владел навыками взаимодействия в бою с другими машинами. Командиры стрелковых отделений не знали своих обязанностей в бою. В Белорусском военном округе «был отмечен случай, когда младший командир со спокойной душой обучал бойцов наводке на пулемете, который... был наклонен набок: одно колесо значительно выше другого». В некоторых подразделениях инструкторы учили бойцов заряжать винтовку перед ротной шеренгой, одна винтовка на сто человек, когда бойца давали оружие в руки, он не знал, как с ним обращаться. Пулемётчики не знали пулемётов.
После того, как из этих округов выкосили самых образованных и талантливых, бойцов учили военному делу менее талантливые. Но преданные и трудолюбивые.


 

XV. ТРЕТЬЯ ВОЙНА. И ПЕРВЫЙ ТРИУМФ
«Операция, которую я до сих пор люблю…»

Однажды в споре историков я услышал такую фразу: «Зрелость Жукова при Халхин-Голе необъяснима». В развитие этого тезиса снова всплыла версия о том, что якобы и Жуков вместе с «красными маршалами» в конце 20-х годов или в начале 30-х обучили искусству вождения войск германские специалисты.
Конечно, это очередные выдумки. Для чего? Да всё для того же, чтобы убедить население, что простой русский юноша из калужской деревни, выходец из бедняцкой семьи не мог достигнуть таких высот одними лишь врождёнными способностями, упорством и рвением, т.е. талантом и характером.
История человечества в который раз подтверждает свою истину: гениям не нужно терять долгие годы в университетах, свою главную науку, к которой призваны, гении постигают на ходу, учась день и ночь.
Говорят, когда Жукову позвонили из Москвы в Смоленск, где находился штаб Белорусского военного округа, и приказали срочно прибыть в Наркомат Обороны к Ворошилову, он, хорошо понимая, что о причинах и подробностях вызова спрашивать не должен, всё же сказал: «Шашку брать?»
Поехал в Москву без шашки. С чемоданчиком, где лежало бельё и всё необходимое в дороге. Время было тревожное, и этот чемоданчик с дежурным бельём Жуков принёс в свой рабочий кабинет в первый же день. И вот – пригодился.
В Москву убыл первым же поездом, даже не заехав домой.
В разговоре, записанном Константином Симоновым, о своей неожиданной командировке на Восток Жуков рассказывал: «На Халхин-Гол я поехал так – мне уже потом рассказали, как все это получилось. Когда мы потерпели там первые неудачи в мае – июне, Сталин, обсуждая этот вопрос с Ворошиловым в присутствии Тимошенко и Пономаренко, тогдашнего секретаря ЦК Белоруссии, спросил Ворошилова: «Кто там, на Халхин-Голе, командует войсками?» – «Комбриг Фекленко». «Ну, а кто этот Фекленко? Что он из себя представляет?» – спросил Сталин. Ворошилов сказал, что не может сейчас точно ответить на этот вопрос, лично не знает Фекленко и не знает, что тот из себя представляет. Сталин недовольно сказал: «Что же это такое? Люди воюют, а ты не представляешь себе, кто у тебя там воюет, кто командует войсками? Надо туда назначить кого-то другого, чтобы исправил положение и был способен действовать инициативно. Чтобы мог не только исправить положение, но и при случае надавать японцам». Тимошенко сказал: «У меня есть одна кандидатура – командира кавалерийского корпуса Жукова».
«Жуков... Жуков...– сказал Сталин.– Что-то я помню эту фамилию». Тогда Ворошилов напомнил ему: «Это тот самый Жуков, который в 37-м прислал вам и мне телеграмму о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности». «Ну, и чем дело кончилось?»– спросил Сталин. Ворошилов сказал, что ничем, – выяснилось, что для привлечения к партийной ответственности оснований не было.
Тимошенко охарактеризовал меня с хорошей стороны, сказал, что я человек решительный, справлюсь. Пономаренко тоже подтвердил, что для выполнения поставленной задачи это хорошая кандидатура.
Я в это время был заместителем командующего войсками Белорусского военного округа, был в округе на полевой поездке. Меня вызвали к телефону и сообщили: завтра надо быть в Москве. Я позвонил Сусайкову. Он был в то время членом Военного совета Белорусского округа. Тридцать девятый год все-таки, думаю, что значит этот вызов? Спрашиваю: «Ты стороной не знаешь, почему вызывают?» Отвечает: «Не знаю. Знаю одно: утром ты должен быть в приемной Ворошилова».– «Ну что ж, есть!»
Поехал в Москву, получил приказание: лететь на Халхин-Гол, и на следующий день вылетел».
Здесь необходимо прервать беседу писателя и маршала. И вот почему.
Прежде чем отправиться к новому месту службы, Жуков навестил московскую родню. Сразу из Генштаба поехал в Брюсов переулок к двоюродному брату Михаилу Михайловичу Пилихину. Родные его хоть и не ждали его, да ещё в столь поздний час, но встретили, как всегда, радостно и гостеприимно.
Пока Клавдия Ильинична накрывала на стол, а брат бегал в ночной магазин за водкой, Жуков написал жене письмо. Перед уездом попрощаться не успел, забежал домой, сказал, что срочно вызван в Москву, обнял жену. Александра Диевна, боясь ареста, разрыдалась и, теряя самообладание, начала проклинать всех и вся. Женщина! Насмотрелась на аресты в гарнизоне. На то, как офицерские жёны и дети в один момент остаются без мужей и отцов. Он едва успокоил её, уговорил, чтобы до его весточки из Москвы сидела дома и ничего не предпринимала самостоятельно, ни с кем не обсуждала его отъезд и вообще поменьше разговаривала, даже с самым надёжными подругами. Знал её характер – сгоряча могла наговорить много лишнего.

«21.30. 24.5.39. Из Москвы в Смоленск.
Милый Шурик!
Сегодня был у наркома. Принял исключительно хорошо. Еду в продолжительную командировку. Нарком сказал: заряжать надо примерно на 3 месяца. К тебе у меня просьба такая: во-первых, не поддавайся хныканью, держись стойко и с достоинством, постарайся с честью перенести неприятную разлуку. Учти, родная, что мне предстоит очень тяжёлая работа, и я, как член партии, командир РККА, должен её выполнить с честью и образцово. Ты ж меня знаешь, что я плохо выполнять службу не приучен, но для этого мне нужно быть спокойным за тебя и за дочурок. Я тебя прошу это спокойствие мне создать. Напряги все свои силы, но этого добейся, иначе ты не можешь считать себя моим другом жизни. Что касается меня, то будь спокойна на 100 процентов.
Ты меня крепко напоследок обидела своими слезами. Ну что ж, понимаю, тебе тоже тяжело.
Целую тебя крепко, крепко. Целую моих милых дочурок.
Ваш Жорж».

Новое назначение Жукова обрадовало.
Во-первых, срочный вызов в Москву оказался не тем, чего он опасался до последней минуты, пока не увидел лицо наркома и не услышал его приветливого голоса.
Во-вторых, ему поручали проведение операции государственной важности, от результатов которой – пан или пропал, как говорили в Стрелковке – зависела его дальнейшая карьера в войсках, а возможно, и вся дальнейшая судьба.
В-третьих, это была война. Его посылали на войну. Сомнений не было. Воевать! Но воевать не кавалерией. Так что по поводу шашки Ворошилов его не обманул. Хотя вначале, когда услышал, что шашку брать не надо, сердце похолодело.
Нарком вкратце назвал группировку: пехота, артиллерия, авиация, танки и мотомехчасти. Кавалерии совсем мало, несколько эскадронов. По данным разведки, кавалерия была на той стороне, у противника – несколько полков баргутов. Баргуты – древнее племя, в прежние времена заселявшее Забайкалье, а теперь жители Внутренней Монголии, хорошие воины, прирождённые наездники. В их жилах смешались три крови – монгольская, бурятская, тунгусская. Основной же силой, с которой предстояло драться, были японцы.
Что же предшествовало срочной командировке нашего героя на Восток…
Ещё в 1937 году Англия начала искать пути дружбы с Германией, даже ценой своих интересов во Франции. 21 мая посол Германии в Англии фон Риббентроп пригласил в посольство для приватной беседы Черчилля, в то время рядового члена парламента. Отстранённый от активной политики, Черчилль основное время проводил своём имении Чартвилл. Занимался живописью и писал очередную книгу. Одним словом, скучал без дела. Но немцы прекрасно понимали политический вес, влияние в парламенте Великобритании, да и военный потенциал этого человека. Риббентроп заявил, что Гитлер склонен к тому, чтобы гарантировать целостность Британской Империи со всеми её колониями. Черчилль в свойственной ему манере даже лаконичные монологи превращать в афоризмы ответил, что «эту задачу уже несколько столетий выполняет британский флот». Разговор затянулся. В конце концов Риббентроп подошёл к карте, сказал, что Рейх нуждается в жизненном пространстве, и жестом очертил то «жизненное пространство», в котором «нуждается Рейх»: всю Польшу, всю Украину, всю Белоруссию и Прибалтику. Черчилль отреагировал, сказав, что хотя англичане «находятся в плохих отношениях с Советской Россией и ненавидят коммунизм так же, как Гитлер, они все же не ненавидят ее настолько».
– В таком случае, – сказал Риббентроп, – война неизбежна.
Правительство Чемберлена ещё какое-то время пыталось лавировать. Вернее, англичане вкупе с французами, оттягивая неизбежное, потихоньку скармливали молодому хищнику, одетому в униформу цвета фельдграу, Восточную Европу. В сентябре 1938 года по Мюнхенскому сговору, подписанному Англией, Францией, Германией и Италией, германские войска вошли в Судетскую область Чехословакии. Жадные до неосторожности поляки тут же потребовали свою долю от распадающейся Чехословакии – спорную Тишинскую область. При этом Польша пыталась пойти и дальше: обдумывали «возможность присоединения Варшавы к Антикоминтерновскому пакту», с условием, что Германия уступит им Украину с выходом к Чёрному морю. Застарелая болезненная мечта Речи Посполитой не давала покоя и толкала поляков на роковые ошибки. Германия же продолжала давить на Англию и Францию, требуя новых уступок и земель. На очереди была проблема «Данцигского коридора», которую Европе, ступившей на путь уступок, необходимо было решать в пользу Германии. Более того, в британских газетах появлялись статьи с заголовками вроде: «Если немцы так могущественны, не должны ли мы пойти вместе с ними?» Сбывалось пророчество Черчилля, произнесённое им в своей речи в палате общин: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь Вы получите войну».
И война началась.
В апреле 1939 года Гитлер отдал приказ о подготовке операции «Вайс» – вторжение в Польшу. Вермахт атаковал польские пограничные заставы 1 сентября. Общее командование блицкригом в Польше будет осуществлять генерал-полковник фон Браухич. Армиями и танковыми группами будут командовать генералы Гудериан, фон Клюге, Лист, фон Рунштедт, фон Кюхлер. С ними нашему герою и предстоит сойтись в жестоком поединке довольно скоро.
А пока германские и словацкие дивизии стягивались к польской границе. В состояние повышенной боевой готовности были приведены и части Красной армии, дислоцированные в западных особых военных округах – Белорусском и Киевском.
Жуков отбыл в противоположную сторону, за тысячи километров от вулкана, где уже созрела лава новой мировой войны. Его задачей было усмирение японцев и их союзников в Маньчжурии. Здесь Япония энергично создавала мощный плацдарм для нападения на СССР, Монголию и Китай.
Летом 1938 года у озера Хасан состоялась проба сил. Японцы атаковали небольшими силами, и их хорошенько оттрепали.
Осенью того же 1938 года японский Генштаб разработал план полномасштабной войны против МНР и СССР: оккупация Монгольской народной Республики и советского Приморья. В случае успеха, «если проба сил у Халхин-Гола покажет что Япония в состоянии победить СССР, то в действие вступал план, согласно которому японский генштаб планировал перерезать транссибирскую магистраль, отторгнуть Дальний Восток от остальной части Советского Союза». Публикации последних лет проливают более ясный свет на замысел этой операции: по свидетельству одного из бывших офицеров японского генерального штаба, «основной стратегический замысел японского командования по этому плану заключался в том, чтобы сосредоточить в Восточной Маньчжурии главные военные силы и направить их против советского Дальнего Востока. Квантунская армия должна была захватить Уссурийск, Владивосток, а затем Хабаровск и Благовещенск».
Начальник штаба Квантунской армии генерал Итагаки говорил, что Монголия «является очень важной с точки зрения японо-маньчжурского влияния сегодняшнего дня, ибо она является флангом обороны Транссибирской железной дороги, соединяющей советские территории на Дальнем Востоке и в Европе. Если Внешняя Монголия будет объединена с Японией и Маньчжоу-Го, то советские территории на Дальнем Востоке окажутся в очень тяжелом положении и можно будет уничтожить влияние Советского Союза на Дальнем Востоке без особенных военных усилий. Поэтому целью армии должно быть распространение японо-маньчжурского господства на Внешнюю Монголию любыми средствами».
Замысел японцев: овладеть Монголией, прорваться к Байкалу, перехватить коммуникации, связывающие Дальний Восток с центром и придушить его в постепенной блокаде. На создание таких колоссальных «котлов» не осмелятся даже немцы в самый пик их военного могущества и успехов на Восточном и Западном фронтах.
Японцы зарились на жирный кусок: руды, железо, уголь, скот, пастбища, лес, железная дорога, территория, равная Германии, Англии и Франции вместе взятых. Назревала масштабная война.
Однако большими силами наступать японцы не решались. Конфликт сразу бы перерастал в большую войну. Большая война уже вот-вот должна была вспыхнуть на Западе. Стоило немного подождать. Но до этого основательно укрепиться на своих передовых плацдармах, чтобы быть готовыми к прыжку.
Поле битвы выбирали японцы. И выбрали его весьма удачно, выгодно расположив свои войска.
Что же представлял собой этот ландшафт, ставший после летне-осенних боёв 1939 года историческим?
Холмистая открытая местность пустыни Номонган. Пески с редкой растительностью. Балки, долины, сопки. И всю эту местность разрезала река Халхин-Гол. Ширина её 100-130 метров, глубина – до 3 метров. Берега крутые, местами заболоченные, а потому труднопроходимые для боевой техники. С востока тянется гряда сопок. Они возвышаются над местностью, главенствуют над окрестными холмами. В реку Халхин-Гол среди балок и песчаных котлованов впадает речка Хайластын-Гол. Именно она, эта небольшая речушка, разделяет на две части район предстоящих боевых действий. Для советских войск и союзнических монгольских эта речка была помехой: она рассекала фланги, препятствовала взаимодействию частей правого и левого крыла.
Выбирая место для атаки, японцы рассчитывали на то, что в случае неудачи можно было легко отступить, «не теряя лица», т.е. вывести свои войска из-под удара.
Как отмечают историки, «с формальной точки зрения подобный инцидент выглядел бы как столкновение Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го (марионеточного государственного образования, созданного японцами после оккупации Маньчжурии). Фактически же за их спинами стояли Советский Союз и Япония. В январе 1936 года правительство Монголии обратилось к СССР с просьбой о военной помощи, а 12 марта 1936 в Улан-Баторе был подписан протокол, в соответствии с которым в Монголии были размещены советские войска – 57-й особый стрелковый корпус».
Кстати, этот корпус формировал из войск группы усиления Монгольской народной армии и частей, дислоцированных в Забайкалье, комдив Иван Степанович Конев. Он был отозван из Белорусского военного округа в августе 1937 года и направлен в Читу. Конев энергично сформировал корпус и в конце августа и начале сентября привёл его в Улан-Батор. Это был беспримерный марш-бросок сравнительно крупного войскового соединения из Кяхты вглубь Монголии. 30 тысяч войск. 280 бронемашин. 265 танков. 107 самолётов различных типов. Части Квантунской армии в то время ничем подобным не располагали. Когда мотомехчасти части 57-го особого корпуса закончили сосредоточение в районе города Саин-Шанда, 400 километров южнее Улан-Батора, разведка доложила, что подразделения Квантунской армии не двинулись с места. Все важнейшие коммуникации и перевалы были уже в руках коневцев. Конев за этот марш-маневр получили звание комкор и орден Красного Знамени.
И вот наступало время Жукова. Что чувствовал наш герой накануне сражения, когда готовил войска к первому своему делу, когда от первого триумфа его отделяет всего один шаг? Понимал ли он, осматривая в бинокль песчаные холмы и вереницу японских окопов на склоне Баин-Цагана, что перед ним лежит его Тулон?
Из рассказа Жукова Симонову: «Первоначальное приказание было такое: «Разобраться в обстановке, доложить о принятых мерах, доложить свои предложения».
Я приехал, в обстановке разобрался, доложил о принятых мерах и о моих предложениях. Получил в один день одну за другой две шифровки: первая – что с выводами и предложениями согласны. И вторая: что назначаюсь вместо Фекленко командующим стоящего в Монголии особого корпуса».
Прибыв в расположение 57-го корпуса, Жуков застал штаб и войска в полурасхлябанном состоянии.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «К утру 5 июня мы прибыли в Тамцак-Булак, в штаб 57-го особого корпуса, где и встретились с командиром корпуса Н. В. Фекленко, полковым комиссаром М. С. Никишевым – комиссаром корпуса, комбригом А. М. Кущевым – начальником штаба и другими.
Докладывая обстановку, А. М. Кущев сразу же оговорился, что она еще недостаточно изучена.
Из доклада было ясно, что командование корпуса истинной обстановки не знает. Я спросил Н.В. Фекленко, как он считает, можно ли за 120 километров от поля боя управлять войсками.
– Сидим мы здесь, конечно, далековато, – ответил он, – но у нас район событий не подготовлен в оперативном отношении.
Впереди нет ни одного километра телефонно-телеграфных линий, нет подготовленного командного пункта, посадочных площадок.
– А что делается для того, чтобы все это было?
– Думаем послать за лесоматериалами и приступить к оборудованию КП.
Оказалось, что никто из командования корпуса, кроме полкового комиссара М. С. Никишева, в районе событий не был. Я предложил комкору немедленно поехать на передовую и там тщательно разобраться в обстановке. Сославшись на то, что его могут в любую минуту вызвать к аппарату из Москвы, он предложил поехать со мной М. С. Никишеву.
В пути комиссар подробно рассказал о состоянии корпуса, его боеспособности, о штабе, об отдельных командирах и политических работниках. М. С. Никишев произвел на меня очень хорошее впечатление. Он знал свое дело, знал людей, их недостатки и достоинства.
Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с командирами и комиссарами частей наших войск и монгольской армии, а также со штабными работниками дали возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся событий и определить боеспособность противника. Были отмечены недостатки в действиях наших и монгольских войск. Одним из главных недочетов оказалось отсутствие тщательной разведки противника.
Все говорило о том, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных целей в отношении Советского Дальнего Востока и МНР и что надо ждать в ближайшее время действий более широкого масштаба.
Оценивая обстановку в целом, мы пришли к выводу, что теми силами, которыми располагал наш 57-й особый корпус в МНР, пресечь японскую военную авантюру будет невозможно, особенно если начнутся одновременно активные действия в других районах и с других направлений.
Возвратившись на командный пункт и посоветовавшись с командованием корпуса, мы послали донесение наркому обороны. В нем кратко излагался план действий советско-монгольских войск: прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и одновременно подготовить контрудар из глубины. На следующий день был получен ответ. Нарком был полностью согласен с нашей оценкой обстановки и намеченными действиями. В этот же день был получен приказ наркома об освобождении комкора Н. В. Фекленко от командования 57-м особым корпусом и назначении меня командиром этого корпуса.
Понимая всю сложность обстановки, я обратился к наркому обороны с просьбой усилить наши авиационные части, а также выдвинуть к району боевых действий не менее трех стрелковых дивизий и одной танковой бригады и значительно укрепить артиллерию, без чего, по нашему мнению, нельзя было добиться победы».
Пока небо контролировала японская авиация. Одиночные истребители безнаказанно летали над территорией дислокации 57-го корпуса, гонялись за машинами, расстреливали их с воздуха. Росло количество убитых и раненых. Это плохо действовало на общее настроение войск, которым в ближайшие дни предстояло вступить в бой.
Генштаб на предложения об усилении группировки отреагировал мгновенно. Из Москвы и военных округов были направлены самолёты, укомплектованные лучшими экипажами. Главную ударную силу составляли асы-истребители – двадцать один Герой Советского Союза. Почти все прошли Испанию, имели большой опыт боёв. Командовал авиацией в небе над Халхин-Голом Герой Советского Союза «испанец» Яков Смушкевич. Обладая огромным боевым опытом и организаторскими способностями, Смушкевич быстро наладил воздушное патрулирование. Советские лётчики по сути дела накрыли непробиваемым куполом район действий наших войск, их сосредоточение и развёртывание.
Здесь непосредственно в бою были испытаны и отлично показали свои технические и огневые качества модернизированные «И-16» и сверхманевренные истребители-бипланы «Чайка». Начались воздушные схватки. Японские лётчики, владевшие небом, конечно же, не хотели его уступать.
Двадцать второго июня с аэродромов противостоящих сторон взлетели 95 советских и 120 японских истребителей. Началась битва за небо. Позже Константин Симонов, наблюдавший события на Халхин-Голе глазами репортёра, напишет, что таких грандиозных воздушных боёв не видел даже во время Великой Отечественной. Бой истребителей длился три с половиной часа. Самолёты по нескольку раз садились для дозаправки и пополнения боекомплекта. Результат: сбито 32 японских самолёта, наши потери – 11.
Двадцать четвёртого июня японцы, уязвлённые неудачей двухдневной давности, залатали пробоинах на крыльях своих истребителей «Накадзима» Ki-27 и повторили налёт. И снова были избиты. Некоторые горящие машины падали прямо в реку.
В воздушных схватках с 22 по 28 июня японцы потеряли 90 самолётов. Наши потери – 38 машин. В июле напряжение в воздухе заметно ослабло.
На земле среди песчаных барханов и сопок война шла с переменным успехом. Стороны готовились к решающим боям. Накапливали силы, подтягивали войска, укрепляли оборону, подвозили боеприпасы. Усиленно действовала разведка.
Местность в районе боёв была открытая. Все передвижения войск – как на ладони. Разведывательный самолёт поднимался в воздух, набирал высоту и – вот они, колонны противника: наноси на карту направление их движения, примерный численный состав, вооружение, типы танков и орудий…
В начале июля 1939 года 57-й корпус был преобразован в 1-ю армейскую группу. Несколькими днями раньше в Чите для обеспечения воюющей армейской группы сформировали Фронтовую группу. Первую возглавил комдив Жуков. Вторую – командарм 2-го ранга Штерн. Одновременно в районе боевых действий находился заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Кулик. Он выполнял ту роль, которую вскоре будут выполнять на фронтах представители Ставки.
Хроника решающих боёв на песчаных, продутых монгольскими ветрами берегах реки Халхин-Гол такова:
второго июля японцы и баргутская кавалерий начали очередное наступление, противник форсировал реку и на западном берегу овладел господствующей высотой Баин-Цаган;
в тот же день Жуков отдал приказ своему резерву (танковой бригаде и монгольскому бронедивизиону) контратаковать противника;
четвёртого июля японская ударная группировка, оказавшись в полуокружении, понесли огромные потери;
пятого июля «Баин-Цаганское побоище» стихло, и японские войска начали отход;
восьмого июля ночью японцы вновь атаковали и потеснили наши подразделения, находившиеся за рекой на плацдарме;
одиннадцатого июля Жуков подписал жёсткий приказ, после которого ряд командиров, уклонившихся от боя, и бойцов-«самострелов» были преданы суду военного трибунала;
в тот же день была проведена атака прорвавшихся японцев частями 11-й танковой бригады, во время которой погиб её командир комбриг Яковлев;
тринадцатого июля в наиболее напряжённые дни Жуков подписывает приказ: «Тов. Красноармейцы, командиры и политработники соединений и частей корпуса! На нас, сынов славного 170-миллионного народа, выпала высокая честь защиты трудовых масс МНР от презренных захватчиков, на нас возложена почётная задача разгрома самураев, попирающих мирный труд свободного народа МНР. Призываю вас к отваге, мужеству, смелости, храбрости и геройству! Смерть презренным трусам и изменникам! Суровая рука революционного закона и впредь будет беспощадно сметать с лица земли трусов и изменников Честь и слава храбрым и смелым воинам нашей славной РККА! Приказ довести до каждого бойца»;
с тринадцатого на двадцать второе июля на фронте наступила пауза, обе противоборствующие группировки использовали её для проведения перегруппировки и отдыха, готовясь к решающему удару;
двадцать третьего июля японские войска провели артподготовку и атаковали плацдарм на правом берегу, но после двухдневных боёв вынуждены были отступить на исходные позиции;
снова начались воздушные бои, в ходе которых с 21 по 26 июля японские лётчики потеряли 67 самолётов, наши – 20;
тридцать первого июля из Москвы пришёл указ о присвоении командиру 1-й армейской группы очередного воинского звания комкор;
в августе идут усиленные консультации в рамках треугольника нарком Ворошилов-Штерн-Жуков по поводу предстоящего наступления, группировка накапливает силы, боеприпасы, продовольствие, горючее, усиленно работает разведка и штабы;
в штабе 1-й армейской группы подготовлен план операции по разгрому 6-й армии японцев в районе реки Халхин-Гол;
двадцатого августа в 6 часов 15 минут началась мощная артподготовка и авианалёт на заранее разведанные цели, после чего войска Жукова двумя ударными группировками атаковали фланги 6-й японской армии и оборону в центре;
двадцать первого и двадцать второго августа японцы, придя в себя, начали контратаковать, на что Жуков отреагировал введением в дело резервной 9-й мотоброневой бригады;
двадцать третьего августа, в самый пик напряжения, Жуков ввёл в бой свой последний резерв – 212-ю авиадесантную бригаду и две роты пограничников;
двадцать четвёртого и двадцать пятого августа лётчики комкора Смушкевича успешно действовали бомбардировочной и истребительной авиацией: эскадрильи скоростных бомбардировщиков совершили 218 групповых вылетов и сбросили на склады, колонны живой силы и техники, на позиции 6-й японской армии и её тылы 96 тонн бомб, а истребителями в воздушных боях было сбито 70 японских самолётов;
двадцать шестого августа ударные группировки правого и левого крыла армейской группа Жукова сомкнулись позади боевых порядков 6-й японской армии и начали энергично формировать «котёл»;
в этот день Квантунская армия несколько раз предпринимала попытки деблокировать окружённых в районе Халхин-Гола – из Хайлара перебрасывались части 14-й пехотной бригады японцев и вводились в бой на узком участке, но 80-й стрелковый полк, прочно врывшийся на северо-восточной кромке «Больших Песков», отбил все атаки извне;
двадцать девятого и тридцатого августа бои продолжались на северном участке фронта в районе реки Хайластын-Гол, а к утру тридцать первого августа на территории Монголии не было ни одного вооружённого солдата Квантунской армии – только пленные и мёртвые;
четвёртого сентября два батальона японцев атаковали высоту Эрис-Улын-Обо на правом крыле фронта, но были жёстко отбиты, потеряв убитыми и пленными до 350 человек;
восьмого сентября усиленный батальон японцев снова атаковал правый фланг 1-й армейской группы, и снова был отбит с большими для него потерями.
Вот и всё. Солдаты 1-й армейской группы собирали по оврагам и воронкам в окрестностях Халхин-Гола и Баин-Цагана пленных и трофеи. В штабе Жукова подсчитывали свои потери. А тем временем Япония, разуверившись в силе своего оружия, спешила обезопасить себя иными, политическими средствами – через своего посла в Москве «обратилась к правительству СССР с просьбой о прекращении военных действий на монгольско-маньчжурской границе».
Сталин ликовал. Ему очень нужна была именно эта и именно такая, сокрушительная, победа. Победителей ждали награды.
Через несколько дней после того, как смолкли последние залпы, а солдаты трёх армий – Красной, Моногольской Народно-революционной и Квантунской – похоронили тела своих боевых товарищей, политики подписали «соглашение между Советским Союзом, МНР и Японией о прекращении военных действий в районе реки Халхин-Гол, которое вступило в силу на следующий день».
Соглашение было подписано 15 сентября 1939 года. В это время далеко на Западе, в Польше, шла война. Германские танковые клинья при поддержке эскадрилий пикирующих бомбардировщиков кромсали польскую армию. Уже была окружена Варшава, осаждён Брест. Завершилось окружение польских войск, которые не смогли противостоять германскому блицкригу, в гигантском котле между Вислой и Бугом. Солдаты и офицеры Войска Польского, оказавшись в безвыходном положении, сдавались тысячами.
Англия и Франция объявили войну Германии.
Семнадцатого сентября Красная армия перешла польскую границу севернее и южнее Припятских болот. Официальным предлогом было «обеспечение безопасности украинцев, белорусов и евреев, проживающих в восточных областях Польши» в обстоятельствах «полного распада государства».
Главные события происходили на Западе. Именно там вскипала история. И она ещё призовёт нашего героя туда, на свои поля раздора. Но пока Жуков занимался последствиями малой войны за тысячи километров от Буга и Сана.
В первые дни наступившей тишины стороны, как уже было сказано, хоронили своих убитых.
Произошёл такой эпизод, который добавляет некий, как мне кажется, весьма важный штрих в характеристику Жукова.
Вначале вчерашние неприятели приняли решение об обмене пленными. Потом японцы, придерживаясь кодекса «буси-до», попросили советскую сторону о возможности собрать тела убитых своих солдат и на территории, которая теперь им не принадлежала. Обычай предписывал: тело погибшего воина должно быть сожжено, а урна с прахом передана его семье. Советскую сторону смутила неожиданная просьба японцев. Побаивались и того, что это одна из уловок разведки Квантунской армии, что, возможно, сражение на берегах Халхин-Гола только начало войны. Переговоры стали затягиваться. Тогда японцы тонко упрекнули советскую сторону в атеизме и снова пояснили – «законы буддизма требуют, чтобы родные могли поклониться праху своих мертвецов». Переговорщики советской стороны попросили паузу, после которой объявили японской стороне, что согласие командующего войсками армейской группы комбрига Жукова получено и что их санитары могут приступить к сбору тел убитых. Японские офицеры восприняли это решение с глубоким удовлетворением, и дальнейшие переговоры проходили под впечатлением великодушия победителей.
Много лет спустя, когда бывший переводчик японской делегации майор Ньюмура засел за мемуары, он рассказал о той реакции, которую переживали офицеры и солдаты Квантунской армии, узнав о положительном решении советской стороны по поводу просьбы о погребении павших: Жуков признал высшую ценность религии, значит, он в первую очередь воин, и только потом «настоящий коммунист».
Но ещё сильнее японцев впечатлил разгром их 6-й армии. Танковая атака под Баин-Цаганом. Налёты эскадрилий скоростных бомбардировщиков и губительный огонь советских истребителей. Стойкость пехоты. И мощь артиллерии.
Когда германские войска перейдут границы СССР и в поисках союзников во всю заработает дипломатия Третьего Рейха, посол Германии в Японии Отт в ответ на напоминание японской стороне о союзнических обязательствах услышит от принца Коноэ буквально следующее: «Японии потребуется ещё два года, чтобы достигнуть уровня техники, вооружения и механизации, которые показала Красная армия в боях в районе Халхин-Гола».
Но и через два года японцы не осмелятся напасть на СССР.
Если брать в расчёты географию и статистику сторон участников боевых действий – общая численность и потери, – то бои в районе Халхин-Гола потянут разве что на армейскую операцию, с натяжкой – на фронтовую. С ограниченными целями. Но учитывая контекст международных событий и их стилистику, Номонган для всех стал полномасштабной войной. С победителями и проигравшими. С трофеями и территориальными изменениями. Понимали это и в Москве, и в Токио, и в Улан-Баторе, и в Пекине, и в Берлине, и в Лондоне, и в Париже, и в Варшаве, и в Вашингтоне.
Нелегко дался Жукову его Тулон.
В военной публицистике существует старый спор о том, кто же автор этой тщательно продуманной, основательно подготовленной и с блеском проведённой операции на охват с последующим изолированным уничтожением 6-й армии японцев.
Как уже было упомянуто, в помощь Жукову нарком Ворошилов послал в район боевых действий двоих командармов 1-го ранга – Кулика и Штерна, обеспечив их высокими полномочиями, которые они понимали и трактовали настолько широко, что порой пытались командовать и войсками сражающейся 1-й армейской группы, и самим Жуковым. Но вскоре натолкнулись на мощный стержень его характера.
Когда на восточном берегу реки Халхин-Гол наши войска захватили плацдарм, расширили его и начали закрепляться, командующий фронтовой группой Штерн проинспектировал этот участок фронта и 13 июля докладывал Ворошилову: «По-видимому, противник, заслонившись охранением и прощупывая разведкой наши слабые места, готовит в ближайшие дни сильный удар с целью отбросить наши части в реку». В связи с этим давал свои рекомендации: «Пока подойдут новые части и подтянутся слабые, уменьшить число наших частей на восточном берегу, но прочно занять два небольших плацдарма, обеспечивающие переправы, которые использовать в последующем для перехода в наступление».
Ещё один «ценный совет» Жуков вскоре услышал от другого командарма 1-го ранга – Кулика.
Из беседы с Константином Симоновым: «На Баин-Цагане у нас создалось такое положение, что пехота отстала. Полк Ремизова отстал. Ему оставался еще один переход. А японцы свою 107-ю дивизию уже высадили на этом, на нашем берегу. Начали переправу в 6 вечера, а в 9 часов утра закончили.
Перетащили 21 тысячу. Только кое-что из вторых эшелонов еще осталось на том берегу. Перетащили дивизию и организовали двойную противотанковую оборону – пассивную и активную. Во-первых, как только их пехотинцы выходили на этот берег, так сейчас же зарывались в свои круглые противотанковые ямы, вы их помните. А во-вторых, перетащили с собой всю свою противотанковую артиллерию, свыше ста орудий. Создавалась угроза, что они сомнут наши части на этом берегу и принудят нас оставить плацдарм там, за Халхин-Голом. А на него, на этот плацдарм, у нас была вся надежда. Думая о будущем, нельзя было этого допустить. Я принял решение атаковать японцев танковой бригадой Яковлева. Знал, что без поддержки пехоты она понесет тяжелые потери, но мы сознательно шли на это.
Бригада была сильная, около 200 машин. Она развернулась и пошла. Понесла очень большие потери от огня японской артиллерии, но, повторяю, мы к этому были готовы. Половину личного состава бригада потеряла убитыми и ранеными и половину машин, даже больше. Но мы шли на это. Еще большие потери понесли бронебригады, которые поддерживали атаку. Танки горели на моих глазах. На одном из участков развернулось 36 танков, и вскоре 24 из них уже горело. Но зато мы раздавили японскую дивизию. Стерли.
Когда все это начиналось, я был в Тамцак-Булаке. Мне туда сообщили, что японцы переправились. Я сразу позвонил на Хамар-Дабу и отдал распоряжение: «Танковой бригаде Яковлева идти в бой». Им еще оставалось пройти 60 или 70 километров, и они прошли их прямиком по степи и вступили в бой.
А когда вначале создалось тяжелое положение, когда японцы вышли на этот берег реки у Баин-Цагана, Кулик потребовал снять с того берега, с оставшегося у нас там плацдарма артиллерию – пропадет, мол, артиллерия! Я ему отвечаю: если так, давайте снимать с плацдарма все, давайте и пехоту снимать. Я пехоту не оставлю там без артиллерии. Артиллерия – костяк обороны, что же – пехота будет пропадать там одна? Тогда давайте снимать все.
В общем, не подчинился, отказался выполнять это приказание и донес в Москву свою точку зрения, что считаю нецелесообразным отводить с плацдарма артиллерию. И эта точка зрения одержала верх».
Можно себе представить, какого напряжения воли и характера стоили нашему герою эти консультации с вышестоящим начальством, постоянно находившимся рядом. Начальство пыталось постоянно давать указания и советы, одновременно докладывало наверх обо всём, происходящем в армейской группе, в том числе и о его, Жукова, шагах и планах. При этом ни Штенр, ни Кулик не отвечали за главное – за результаты боёв. Жуков прекрасно понимал: случись провал – голову снесут прежде всего с его плеч.
Танковая атака у Баин-Цагана была, конечно же, риском. Но риском, который Жуков мгновенно просчитал. Просчитал кавалерийским счётом: японцы успеют уничтожить какое-то количество танков бригады комбрига Яковлева, многие экипажи пожгут, но быстрые, как кавалерийские эскадроны, БТ-5 на колёсном ходу успеют добраться до японской ПТО раньше, чем те овладеют инициативой. Что и произошло.
У Жукова в пустыне Номонган была чрезвычайно сложная задача – быть осторожным (чтобы выжить) и одновременно смелым и последовательным в своих решениях (чтобы победить). Чего стоила одна только танковая атака на предельных скоростях под Баин-Цаганом. Невольно вспоминается железная выдержка первого учителя будущего маршала генерала Келлера и его решение в критический момент сражения: «Штаб и конвой – в атаку!»
Что и говорить, у Жукова были хорошие учителя. И нелёгкие, жестокие университеты…
Спустя годы он так оценивал своё тогдашнее положение и внутреннее состояние: «Первое тяжелое переживание в моей жизни было связано с 37-м и 38-м годами. На меня готовились соответствующие документы, видимо, их было уже достаточно, уже кто-то где-то бегал с портфелем, в котором они лежали. В общем дело шло к тому, что я мог кончить тем же, чем тогда кончали многие другие. И вот после всего этого – вдруг вызов и приказание ехать на Халхин-Гол. Я поехал туда с радостью. А после завершения операции испытал большое удовлетворение. Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы и о которых я частично знал, а частично догадывался. Я был рад всему: нашему успеху, новому воинскому званию, получению звания Героя Советского Союза. Все это подтверждало, что я сделал то, чего от меня ожидали, а то, в чём меня раньше пытались обвинить, стало наглядной неправдой».
Вот что, оказывается, лежало в глубине халхин-гольской эпопеи лично для Жукова. Ни много ни мало – быть или не быть.
На этой основе, по всей вероятности, и возник его конфликт с командармами. Не случайно в беседе с Константином Симоновым о Халхин-Голе Жуков сам заговорил о Штерне, о стычке с ним в те дни: «На третий день нашего августовского наступления, когда японцы зацепились на северном фланге за высоту Палец и дело затормозилось, у меня состоялся разговор с Григорием Михайловичем Штерном. Штерн находился там, и по приказанию свыше его роль заключалась в том, чтобы в качестве командующего Забайкальским фронтом обеспечивать наш тыл, обеспечивать группу войск, которой я командовал, всем необходимым. В том случае, если бы военные действия перебросились и на другие участки, перерастая в войну, предусматривалось, что наша армейская группа войдет в прямое подчинение фронта. Но только в этом случае. А пока что мы действовали самостоятельно и были непосредственно подчинены Москве.
Штерн приехал ко мне и стал говорить, что он рекомендует не зарываться, а остановиться, нарастить за два-три дня силы для последующих ударов и только после этого продолжать окружение японцев. Он объяснил свой совет тем, что операция замедлилась, и мы несем, особенно на севере, крупные потери. Я сказал ему в ответ на это, что война есть война и на ней не может не быть потерь и что эти потери могут быть и крупными, особенно когда мы имеем дело с таким серьезным и ожесточенным врагом, как японцы. Но если мы сейчас из-за этих потерь и из-за сложностей, возникших в обстановке, отложим на два-три дня выполнение своего первоначального плана, то одно из двух: или мы не выполним этот план вообще, или выполним его с громадным промедлением и с громадными потерями, которые из-за нашей нерешительности в конечном итоге в десять раз превысят те потери, которые мы несем сейчас, действуя решительным образом. Приняв его рекомендации, мы удесятерим свои потери.
Затем я спросил его: приказывает ли он мне или советует? Если приказывает, пусть напишет письменный приказ. Но я предупреждаю его, что опротестую этот письменный приказ в Москве, потому что не согласен с ним. Он ответил, что не приказывает, а рекомендует и письменного приказа писать мне не будет. Я сказал: «Раз так, то я отвергаю ваше предложение. Войска доверены мне, и командую ими здесь я. А вам поручено поддерживать меня и обеспечивать мой тыл. И я прошу вас не выходить из рамок того, что вам поручено». Был жесткий, нервный, не очень-то приятный разговор. Штерн ушел. Потом, через два или три часа, вернулся, видимо, с кем-то посоветовался за это время и сказал мне: «Ну что же, пожалуй, ты прав. Я снимаю свои рекомендации».
Старая истина: всякий мнит себя стратегом, видя бой со стороны.
Штерн, должно быть, чувствовал себя не совсем уютно, исполняя обязанности снабженца при младшем по званию. Правда, у Жукова было больше командного опыта. Годы, проведённые в учёбе и сборах в полку, маневры с дивизией, затем корпус. Штерн же, судя по послужному списку, был всё же больше комиссарской косточкой.
Операция по охвату 6-й японской армии, которой триумфально закончилось дело на Халхин-Голе, целиком готовилась в штабе Жукова. Порой её ошибочно приписывают штабу Штерна и лично ему. Это не так. Жукову повезло. В Монголии рядом с ним был надёжный заместитель, талантливый штабной работник и член Военного совета 1-й армейской группы Михаил Андреевич Богданов. Вместе с оперативными работниками штаба он подготовил план операции на окружение. Войска армейской группы план выполнили.
Москва не жалела наград. 70 человек были удостоены медали «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, 83 – ордена Ленина, 595 – ордена Красного Знамени; 134 – ордена Красной Звезды, 33 – медали «За отвагу», 58 – медали «За боевые заслуги».
Солдатская медаль «За отвагу» на Халхин-Голе оказалась самой редкой наградой.
Жуков тогда получил свою первую Золотую Звезду. Всего их будет четыре.
Некоторые исследователи и публицисты, приверженцы теории «кровавых дел» Жукова, твёрдо стоящие на том, что, мол, он добывал победы исключительно большой кровью своих солдат и жестокими расстрелами, настаивают на том, что именно на Халхин-Голе впервые проявились-де расстрельные наклонности будущего маршала.
Давайте заглянем и туда, в эту трудную тему.
Что касается соотношения потерь, то мы об этом уже упоминали. Наши потери были значительно меньше японских.
О расстрелах придётся рассказать подробнее.
И тогда, в монгольской пустыне, и через два года, когда начнётся другая война, Жукову не раз приходилось выправлять чужие огрехи, результаты чужой бездарности, слабоволия и откровенной трусости. В том числе – на войне как не войне – и так называемыми «расстрельными приказами». Лично, конечно, не расстреливал. Такого не бывало. Арест, следствие, трибунал, там – как ляжет карта судьбы...
Хозяйство ему от комдива Фекленко досталось незавидное. Низкая боевая выучка, разболтанная дисциплина. Солдаты не владели самыми элементарными навыками – не умели стрелять из винтовки, не говоря уже о пулемётах. В первых боях, когда Жуков только что прибыл в 57-й корпус, в некоторых стрелковых полках на огневые выходили исключительно командиры и стреляли по японцам из штатных пулемётов. В полках и батальонах царили пьянство и неповиновение командирам. Когда запахло порохом, начались повальные самострелы. Зачастую ещё на марше к передовой, раненых в конечности санитарные машины увозили в тыл десятками.
Зачастую небоеспособные подразделения поступали из Забайкалья, от Штерна.
Из донесения в Политуправление РККА от 16 июля 1939 года: «В прибывшей 82 сд отмечены случаи крайней недисциплинированности и преступности. Нет касок, шанцевого инструмента, без гранат, винтовочные патроны выданы без обойм, револьверы выданы без кобуры... Личный состав исключительно засорен и никем не изучен, особенно засоренным оказался авангардный полк, где был майор Степанов, военком полка Мусин. Оба сейчас убиты. Этот полк в первый день поддался провокационным действиям и позорно бросил огневые позиции, перед этим предательством пытались перестрелять комполитсостав полка бывшие бойцы этого полка Ошурков и Воронков. 12.07. демонстративно арестовали командира пулемётной роты Потапова и на глазах бойцов расстреляли, командир батальона этого полка Герман лично спровоцировал свой батальон на отступление, все они преданы расстрелу. Для прекращения паники были брошены все работники политуправления РККА, находящиеся в это время на КП...»
И далее: «В этом полку зафиксированы сотни случаев самострелов руки...»
Сотни! А это означает, что самострелы в дивизии, присланной Штерном в качестве усиления 1-й армейской группы, становились явлением массовым.
Можно себе представить состояние Жукова, когда ему донесли, что полк, державший оборону в центре построения фронта по линии реки Халхин-Гол, оставил свои позиции, смят наступающими японцами и в беспорядке бежит, что на его плечах японская пехота потоком обтекает оголённые фланги 57-го корпуса и угрожает не только плацдармам на том берегу реки, но и всей армейской группе...
Вот тогда-то и состоялась знаменитая контратака бригады лёгких танков. Впоследствии и Кулик, и Штерн упрекали Жукова за неосмотрительность, за то, что не прикрыл танковую атаку пехотой, что действовал не по уставу. Действительно, не прикрыл. И – не по уставу. Танковая атака была импровизацией, вынужденным риском. Творчеством. И – проявлением воли, способности взять всю ответственность на себя. Может, потому и удалась.
А вот каким увидел Жукова Константин Симонов во время своей журналистской командировки в Номонган:«Штаб помещался по-прежнему все на той же Хамар-Дабе. Блиндаж у Жукова был новый, видимо только вчера или позавчера срубленный из свежих бревен, очень чистый и добротно сделанный, с коридорчиком, занавеской и, кажется, даже с кроватью вместо нар.
Жуков сидел в углу за небольшим, похожим на канцелярский, столом. Он, должно быть, только что вернулся из бани: порозовевший, распаренный, без гимнастерки, в заправленной в бриджи желтой байковой рубашке. Его широченная грудь распирала рубашку, и, будучи человеком невысокого роста, сидя, он казался очень широким и большим».
«В моих записках о Халхин-Голе, – впоследствии, готовя к изданию свои фронтовые блокноты, писал Константин Симонов, – сохранилась такая запись: «Как-то во время одного из своих заездов на Хамар-Дабу мне пришлось впервые столкнуться в военной среде с теми же самыми спорами о талантах и способностях и притом почти в той же непримиримой форме, в какой они происходят у братьев-писателей. Я не предполагал встретиться с этим на войне и поначалу удивился.
Дожидаясь не то Ортенберга, не то Ставского, я сидел в одной из штабных палаток и разговаривал с командирами-кавалеристами. Один из них – полковник, служивший с Жуковым чуть ли не с Конармии, – убежденно и резко говорил, что весь план окружения японцев – это план Жукова, что Жуков его сам составил и предложил, а Штерн не имел к этому плану никакого отношения, что Жуков талант, а Штерн ничего особенного из себя не представляет и что это именно так, потому что – он это точно знает – никто, кроме Жукова, не имел отношения к этому плану».
Это – к спору об авторстве плана операции по разгрому японцев на реке Халхин-Гол.
В целом о тех событиях, о военных замыслах японцев спустя годы маршал говорил: «Думаю, что с их стороны это была серьезная разведка боем. Серьезное прощупывание. Японцам было важно тогда прощупать, в состоянии ли мы с ними воевать. И исход боев на Халхин-Голе впоследствии определил их более или менее сдержанное поведение в начале нашей войны с немцами. Но если бы на Халхин-Голе их дела пошли удачно, они бы развернули дальнейшее наступление. В их далеко идущие планы входил захват восточной части Монголии и выход к Байкалу и к Чите, к тоннелям, на перехват Сибирской магистрали».
Когда дело было сделано, Жуков заскучал о семье. Вспомнил, что сказал брату и его жене, прощаясь с ним перед тем, как уехать в аэропорт, где его и других офицеров ждал борт до Читы: «Или вернусь с подарками, или… не поминайте меня лихом». Клавдия Ильинична тогда ответила: «Лучше уж с подарками».
Подарки дарить он любил.
Из письма Жукова двоюродному брату М.М. Пилихину, 31 октября 1939 года: «Миша, шлю тебе привет, очевидно, я буду через месяц-полтора в Москве, тогда обо всем поговорим, а сейчас скажу пару слов. Провел войну, кажется, неплохо. Сам здоров, сейчас налаживаю дела, так как за войну кое-что подразболталось. Посылаю тебе подарок, который я получил от наркома: костюм… если будет тебе коротковат, попробуй его переделать. Жму руку, Георгий. Поцелуй за меня Клавдию Ильиничну и Риточку».
Гостинцы для Пилихиных в Москву были отправлены с оказией.
Бывший адъютант Жукова М.Ф. Воротников вспоминал: «В первых числах ноября 1939 года, находясь в Улан-Баторе, Георгий Константинович командировал меня в Москву с наградными материалами… Провожая, Жуков наказал: „Зайдите сразу к моему двоюродному брату, Михаилу Пилихину, передайте вот этот чемодан и письмо. Живет он недалеко от Центрального телеграфа, в Брюсовском переулке, 21. Скажите, что непременно приеду с подарками, как обещал А вот эту записку отдайте директору Центрального Военторга».
А записка для директора Центрального Военторга свидетельствует о необычайной скромности и одновременно заботливости Жукова о семье: Герой Халхин-Гола просил отпустить ему через адъютанта за наличный расчёт несколько отрезов ситца для пошива платьев для девочек двух и одиннадцати лет. Да солёной кильки в банках.
Эра Георгиевна Жукова вспоминала, что «в конце лета отец написал, чтобы мы собирались к нему в Монголию, так как обстановка стабилизировалась. Сборы были суматошными, всем миром обсуждали, что взять с собой. Тем более, что папа в письмах предупреждал, что в Монголии трудности с овощами и фруктами. А ведь у мамы были мы: сестре шёл всего третий год.
Семь дней ехали поездом то ли до Улан-Удэ, то ли до Кяхты, точно не помню, а оттуда машиной до Улан-Батора. Мне было всё интересно, тем более что мы впервые имели отдельное купе, всё в красном дереве и бархате, а вот маленькой сестре было невмоготу, и почему-то по ночам она просилась домой. Затем очень долго – 600 километров – до места назначения добирались на «эмке». Папа нас не встречал, хотя по письму у него такое намерение было, и свой быт мы устраивали сами с помощью порученца.
Дом, расположенный на пригорке, был просторный, светлый, довольно удобный. Тут же рядом стояло несколько домов, в которых жили семьи сослуживцев отца. Хорошо помню семью полкового комиссара М.С. Никишева, с которым мы довольно тесно общались.
Как часто в моей жизни случалось, уже после начала учебного года пошла в четвёртый класс. Едва закончился учебный год, как нужно было опять собираться в дорогу, теперь уже в Москву, куда папу вызывали для назначения на новую должность.
Монголию вспоминаю с большим удовольствием. Там провели мы с отцом немало счастливых часов, хотя свободного времени, как всегда, у него было немного. Сколько мог, как и раньше, он следил за моей учёбой, всегда поощрительно относился к моим занятиям общественной работой, участию в самодеятельности. Хорошо запомнился праздник, посвящённый Дню Конституции. К папиному большому удовлетворению мне было поручено читать стихи Джамбула о советском законе. Я, естественно, страшно волновалась перед выступлением. Но выйдя на огромную сцену и увидев в первом ряду папу и маршала Чойболсана, как-то успокоилась, вспомнила наставления отца не волноваться и не думать о публике, очень чётко и громко без единой запинки прочитала стихотворение, чем заслужила одобрение отца».
В доме, где поселилась семья комкора Жукова, два года назад жил командующий Особой группой войск в Монгольской Народной республике комдив Конев, впоследствии командующий 2-й Отдельной Краснознамённой Дальневосточной армией. Весной 1940 года, когда комкора Жукова отозвали в Москву, командарм 2-го ранга Конев командовал войсками Забайкальского военного округа.
Монголия ликовала. У неё появился сильный союзник, с которым она может противостоять даже такой грозной силе, как трехсоттысячная группировка Квантунской армии, дислоцированной в Маньчжоу-Го. Когда Германия нападёт на союзника Монголии, на протяжении всей войны МНР будет поставлять воюющей Красной армии продовольствие, тёплую одежду (полушубки), гужевой транспорт и вооружение, изготовленное на средства, собранные дружественным монгольским народом. Для СССР Монголия стала надёжным союзником на Востоке, где продолжала колыхаться раскалённой лавой Япония.
Как отмечал маршал в своих мемуарах, «только за 1941 год от Монгольской Народной Республики было получено 140 вагонов различных подарков для советских воинов на общую сумму 65 миллионов тугриков. Во Внешторгбанк поступило 2 миллиона 500 тысяч тугриков и 100 тысяч американских долларов, 300 килограммов золота». На эти средства заводы строили танки, артиллерийские орудия, самолёты.
Однако Халхин-Гол принёс не только победу. Бои, особенно начального периода, показали неготовность войск к современной войне. Части и целые дивизии прибывали в зону боевых действий неподготовленными, без шанцевого инструмента. Постоянную тревогу во время боёв вызывало снабжение. Ненадёжность, нестойкость отдельных подразделений. Самострелы. Неисполнение приказов. Солдатская анархия и стрельба в командиров. Слабая разведка, которая приводило то к недооценке сил противника, то, наоборот, к переоценке и, как следствие, переброске войск не на те участки, которые в действительности нуждались в усилении. Не оправдал себя и отказ от сплошных траншей и ходов сообщения в пользу индивидуальных стрелковых ячеек. Не было чёткого взаимодействия авиации и наземных войск, особенно танковых и механизированных частей.
Вот о чём думал Жуков, когда из Монголии возвращался в Москву. Летел он назад снова на самолёте. Теперь уже вместе с семьёй.
Чувствовал, что в Москве не задержится надолго. Главные события теперь происходили на Западе.


 

XVI. КИЕВСКИЙ ОСОБЫЙ
В «Личном листке по учёту кадров» дату окончания службы в Монголии Жуков собственноручно пометил апрелем 1940 года.

И вот что примечательно. Дочь Эра Георгиевна вспоминает, как они всей семьёй летели в Москву на самолёте. А двоюродный брат Жукова М.М. Пилихин – что встречал брата и его семью на железнодорожном вокзале. Пример того, как неточны бывают свидетели. Причём, без всякого умысла.
М.М. Пилихин: «В мае 1940 года Георгий телеграфировал нам в Москву: «Будем 15 в Москве. Встречайте. Жуков». На автобазе, где я работал, стоял «опель-кадет» Марины Расковой. Я попросил у неё машину – встретить Г.К. Жукова с семьёй из Монголии. Разрешение получил, и мы с Клавдией Ильиничной и дочкой Ритой поехали встречать Георгия с семьёй на Ярославский вокзал. Пришла машина и из наркомата обороны. Подошёл поезд, и мы пошли к вагону, в котором прибыл Жуков с семьёй. Но он уже шёл к нам навстречу, с первой Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди и орденами Монгольской Народной Республики. Он с большой радостью обнял нас и сказал: «Вот мы опять все вместе!»
Когда весной 1939 года Жуков уезжал из Брюсова переулка в аэропорт, на вопрос брата, куда же всё-таки его направляют, уклончиво ответил: «Еду туда, где будет либо грудь в крестах, либо голова в кустах…»
Брат вернулся со звёздами.
В начале июня вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об установлении воинских званий высшего командного состава Красной армии» – вводились генеральские звания. Жукову были присвоено воинское звание генерал армии.
Для сравнения. Командарм 2-го ранга Конев получил звание генерал-лейтенант. Генералами армии стали К.А. Мерецков и И.В. Тюленев. В январе 41-го Конева назначат командующим Северо-Кавказского военного округа, из которого он вскоре начнёт формировать 19-ю армию, с которой вступит в бой под Витебском и будет воевать всё лето на смоленском направлении. Судьбы их столкнутся чуть позже, в октябре, когда немцы из-под Брянска и Рославля прорвутся к Москве. Рассказ об этом впереди.
Жуков перескочил через несколько ступеней и, не износив ромбов ни командарма 2-го ранга, но 1-го, получил в петлицы сразу пять звёзд генерала армии. Так Сталин и наркомат обороны оценили его победу на Халхин-Голе.
Назначение на Киевский Особый Жуков получил в Кремле из первых уст.
Из «Воспоминаний и размышлений»: «С И.В. Сталиным мне раньше не приходилось встречаться, и на приём к нему шёл сильно волнуясь.
Кроме И.В. Сталина, в кабинете были М.И. Калинин, В.М. Молотов и другие члены Политбюро.
Поздоровавшись, И.В. Сталин, закуривая трубку, сразу же спросил:
– Как вы оцениваете японскую армию?
– Японский солдат, который дрался с нами на Халхин-Голе, хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя, – ответил я. – Дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою, особенно в оборонительном. Младший командный состав подготовлен очень хорошо и дерётся с фанатическим упорством. Как правило, младшие командиры в плен не сдаются и не останавливаются перед «харакири». Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону».
Жуков также доложил о состоянии боевой техники и вооружения, привёл сравнительные характеристики наших и японских танков и самолётов. Отметил хорошую боевую работу лётчиков под командованием Смушкевича. Сталин спросил:
– Как действовали наши войска?
– Наши кадровые войска дрались хорошо. Особенно хорошо дрались 36-я мотодивизия под командованием Петрова и 57-я дивизия под командованием Галанина , прибывшая из Забайкалья».
Жуков вынужден был доложить и о тех недостатках, которые обнаружились в ходе боёв. Сказал о нестойкости 82-й стрелковой дивизии, развёрнутой накануне монгольских событий и укомплектованной в основном приписным составом, необученным и не сколоченным. Отметил умелые действия танковых бригад, особенно 11-й комбрига Яковлева. И тут же заметил, что танки БТ-5 и БТ-7 слишком огнеопасны, что были случаи, когда машины загорались вне боя, на марше. Причина пожаров – несовершенство конструкции моторов и ходовой части. Одновременно отметил эффективность танковых атак, при умелом управлении – их мощь и маневренность: «Считаю, что нам нужно резко увеличить в составе вооружённых сил бронетанковые и механизированные войска».
Сталин спросил об артиллерии. Жуков ответил, что «артиллерия наша во всех отношениях превосходила японскую, особенно в стрельбе».
«Я пристально наблюдал за И.В. Сталиным, – вспоминал впоследствии маршал, – и мне казалось, что он с интересом слушает меня».
Сталин слушал с интересом. Кто знает, что думал диктатор, глядя на своего будущего первого маршала? Расстреляв героев гражданской войны и таким образом избавившись от опасности заговора и удара в спину, он был поставлен судьбой и обстоятельствами перед необходимостью замены мятежных маршалов новыми. Пока генералами. Но будущих маршалов он в них уже видел.
В конце марта того же 1940 года из ленинградской тюрьмы «Кресты» вышел Рокоссовский. За него хлопотал Тимошенко. Сталин уступил. Рокоссовского с семьёй тут же отправили в Сочи – поправить здоровье, успокоиться и приготовиться к службе и новому назначению. В июне бывший командир Жукова получил звание генерал-майора и почти одновременно с ним был направлен в Киевский Особый военный округ. До сих пор история ареста и заключения Рокоссовского – два с половиной года в «Крестах» – полна тайн и легенд. В 60-е годы по приказу Хрущёва архивно-следственное дела Рокоссовского будет уничтожено.
Сталин выслушал Жукова и сказал:
– Теперь у вас есть боевой опыт. Принимайте Киевский округ и свой опыт используйте в подготовке войск.
Жуков выслушал приказ о назначении сдержанно. Выдержав паузу, спросил:
– Как понимать крайне пассивный характер войны на Западе? Как в дальнейшем там будут развиваться события?
Сталин усмехнулся. Вопрос генерала армии ему понравился. Он снова набил трубку и раскурил её.
– Французское правительство во главе с Деладье и английское во главе с Чемберленом не хотят серьёзно влезать в войну с Гитлером. – Сталин говорил неторопливо, словно рассуждая; к этой манере длинных монологов Жуков привыкнет, когда ему придётся часто общаться с хозяином кремлёвского кабинета. – Они всё ещё надеются подбить Гитлера на войну с Советским Союзом. Но из этого ничего не выйдет. Им придётся самим расплачиваться за свою недальновидную политику».
Сталин всё ещё верил в надёжность пакта, заключённого год назад с Германией.
Своим впечатлениям о первой встрече со Сталиным маршал посвятил в своих мемуарах два небольших абзаца:
«Возвратившись в гостиницу «Москва», я долго не мог в ту ночь заснуть, находясь под впечатлением этой беседы.
Внешность И.В. Сталина, его негромкий голос, конкретность и глубина суждений, осведомлённость в военных вопросах, внимание, с которым он слушал доклад, произвели на меня большое впечатление».
До отъезда в Киев Жуков с семьёй жил в одном из номеров гостиницы «Москва». Это была самая комфортабельная гостиница, построенная в 30-е годы архитектором А.В. Щусевым в стиле «сталинского ампира».
Судя по записям в журнале посещений кремлёвского кабинета Сталина, на приёме у вождя в июне 1940 года по приезде из Монголии Жуков был дважды: 1 июня с 23.20 до 1.25 и 13 июня с 13.20 до 14.30. Докладывал, по всей вероятности, ночью с 1-го на 2-е, а назначение получил 13-го. Хотя в мемуарах эти две встречи смешал в одну. Впрочем, для воспоминаний и размышлений вполне допустимо.
В те дни Жуков был оглушён. Таких почестей и такого доверия он добьётся нескоро, и гораздо большими трудами и усилиями. Его всё поражало и впечатляло. И Золотая Звезда Героя на груди, и обилие звёзд в генеральских петлицах, и «негромкий голос» Сталина, который говорил с ним, и «Принимайте Киевский округ…», и величавая роскошь гостиницы как символ новой народной империи, и счастливые глаза жены и дочерей. Всё это отращивало его крылья, делало их сильными настолько, что он и сам ещё не понимал их силы.
Вот откуда слёзы на щеках Жукова в минуты его прощания с боевыми товарищами на Киевском вокзале, когда он уезжал к новому месту службы. Это были слёзы счастья. Он понял, что строптивого коня судьбы он, наконец-то, ухватил за гриву, потянул на себя, и конь ему повиновался…
В своих воспоминаниях Жуков ни словом не обмолвился о том, с какой целью Сталин посылал его в Киев. А между тем армии самого мощного военного округа должны были обеспечить реализацию одного из пунктов «Пакта Молотова-Риббентропа», касающегося возвращению Бессарабии и Северной Буковины.
Ночью 27 июня 1940 года нарком иностранных дел СССР Молотов пригласил к себе румынского посланника Давидеску и вручил ему ультиматум: в течение суток заявить о согласии на передачу Советскому Союзу районов Бессарабии и Северной Буковины.
История спорных территорий такова. В январе 1918 года, воспользовавшись Гражданской войной в России и ослаблением Русской армии, Румыния послала свои войска за Дунай и Прут и захватила земли до Днестра. Румыны с боем заняли Кишинёв. Захват земель не был признан Советской Россией. По последней переписи, проведённой в 1897 году, в Бессарабии и Северной Буковине состав коренного населения был таким: молдаване – 47,6 процента; украинцы – 19,6; евреи – 11,8; русские – 8; болгары – 5,3; немцы – 3,1; гагаузы – 2,9 процента.
Сталин собирал растерянные в годы смуты земли Российской империи.
Правительству Румынии долгое время удавалось лавировать между интересами Англии, Франции, Германии, Италии и удерживать за собой оккупированные области. В 1939 году согласно подписанному пакту спорные территории отходили к СССР. 1 июня 1940 года немцы заявили о своём невмешательстве в случае нападения СССР на Румынию и в то же время усилили поставки трофейного польского оружия в Румынию. Румыны, чувствуя, что старый спор вот-вот может разрешиться не в их пользу, попросили помощи Германии. Но немцы «остались верны» германо-советским соглашениям. Говорят, Гитлер обронил: «Румынию лучше иметь противником, чем союзником». Видимо, имея в виду, что противник из Румынии слабый, и румынская нефть в виде бензина и масел польётся в баки и моторы самолётов и танков вермахта сразу, когда этого потребуют обстоятельства большой войны. Союзник же потребует условий.
Двадцать восьмого июня 1940 года войска Жукова взяли под свой контроль мосты и переправы через реки Черемош, Прут и Днестр, переправились и колоннами двинулись дальше в южном, юго-западном и западном направлениях. Начался Прутский поход советских войск. Жуков провёл его стремительно, в несколько суток.
В прижизненных изданиях «Воспоминаний и размышлений», в которые автор вносил поправки и дополнения собственноручно, о Прутском походе нет ни строчки. Разве что вот это: «Всё лето мы с членом Военного совета округа Владимиром Николаевичем Борисовым, командирами отдела боевой подготовки и оперативного отдела провели в войсках. Главное внимание уделяли полевой выучке командного состава, штабов и войск всех родов оружия».
Хроника Прутского похода Красной армии летом 1940года такова.
Двадцатого июня командующий войсками КОВО генерал армии Жуков получил директиву наркома обороны СССР и начальника Генштаба о начале сосредоточения войск и полной боевой готовности к 22.00 24 июня. Цель наступления – разгром румынских войск в Бессарабии. Создаётся Управление Южного фронта. Командующим войсками фронта назначается Жуков. Штаб фронта в г. Проскурове.
Двадцать третьего июня Молотов заявил послу Германии Шуленбургу о намерении СССР в самые ближайшие дни присоединить к себе Бессарабию и Северную Буковину. Он также изложил просьбу о том, что советская сторона ожидает всяческую поддержку Германии и «обязуется охранять её экономические интересы в Румынии». Шуленбург попросил паузу, так как это заявление «является для Германии полной неожиданностью, и попросило не предпринимать никаких решительных шагов до прояснения позиции немецкой стороны». Молотов ответил согласием ждать ответа Германии до 25 июня.
Двадцать пятого июня Шуленбург передал Молотову заявление Риббентропа, в котором говорилось что «Германское правительство в полной мере признает права Советского Союза на Бессарабию и своевременность постановки этого вопроса перед Румынией…» В послании говорилось о неожиданности претензий Советского Союза на Буковину и выражалось беспокойство за судьбу проживавших на этих территориях этнических немцев. Тем не менее, говорилось в заявлении Риббентропа, Германия остаётся верной московским соглашениям, будучи, однако, «крайне заинтересованной» в том, чтобы территория Румынии не стала театром военных действий. Руководствуясь интересами мира, Германия, со своей стороны, выражала готовность оказать политическое влияние на Румынию с целью мирного решения «бессарабского вопроса» в пользу СССР.
Двадцать шестого июня Молотов вручил послу Румынии Давидеску заявление правительства Советского Союза: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью России, насильственно отторгла от Советского Союза (Россия) часть его территории – Бессарабию – и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской Советской Республикой. Советский Союз никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии…» Молотов также передал послу карту, на которой была отмечена линия претензий.
Двадцать седьмого июня Румыния объявила мобилизацию.
В этот же день Молотом сделал новое заявление: в случае невыполнения требований советской стороны – передачи Бессарабии и Северной Буковины СССР – советские войска готовы пересечь румынскую границу. Коронный совет Румынии принял решение о выполнении требований Советского Союза. Германская сторона приватно дала знать румынам, что «изменение границы будет носить временный характер, и указанные территории вновь войдут в состав Румынии».
К исходу того же дня части 12-й армии Южного фронта заняли исходные позиции, развернувшись фронтом на юго-восток. Войска 5-й армии закончили развёртывание под Винницей. Южнее вдоль границы изготовилась 9-я армия.
Двадцать восьмого, получив указание из Москвы действовать по «мирному» варианту, войска Жукова начали операцию. Вперёд двинулась лишь часть группировки. Румынские пограничники и войска снимались с позиций и отходили в тыл, а части Южного фронта тут же занимали оставленную территорию. Разминировались мосты. Советские войска вступили в Хотин, Кишинёв, Бельцы, Бендеры, Аккерман.
Двадцать девятого июня 204-я воздушно-десантная бригада в количестве 1372 человека десантировалась в районе города Болграда с приказом занять города Рени и Кагул. Вечером того же дня советские войска вышли к реке Прут, перехватили коммуникации и установили погранпосты с целью проверки румынских войск и изъятия у них награбленного имущества, которое принадлежало местному населению. В освобождённом советскими войсками Кишинёве состоялся митинг: перед 100-тысячным собранием горожан выступили Хрущёв и Тимошенко, а также председатель бессарабского ВРК Бурлаченко. Советские газеты сообщали, что народ встречал Красную армию с ликованием.
Тридцатого июня десантники 204-й вдбр вошли в город Рени, где завязалась короткая перестрелка с румынскими пограничниками. В этот же день 44 самолёта десантировали в районе Измаила части 201-й вдбр. К исходу дня авангарды Южного фронта вышли к реке Прут на новую советско-румынскую границу.
Первого июля ночью с румынской территории был открыт огонь. Ранен один красноармеец. Войска Красной армии не отвечали. Утром с рассветом части 204-й вдбр заняли Кагул и пресекли грабёж местного населения отходящими частями румынской армии. К исходу дня новая граница по рекам Прут и Дунай полностью контролировалась войсками Южного фронта.
Второго июля румыны потребовали у советской стороны возвращения оружия и боеприпасов, захваченных на территории Бессарабии и Северной Буковины. В 22.00 с румынской стороны было произведено шесть одиночных выстрелов из винтовки. Ответный огонь не последовал. Красноармейцы и пограничники строго исполняли приказ Жукова огня без приказа не открывать. На заявление советских пограничников о произошедшем инциденте делегаты румынской стороны ответили, что «румынские солдаты чистят оружие и от неосторожности происходят выстрелы».
Третьего июля – шестой и последний день похода – из Румынии депортирована группа (134 человека) бывших солдат румынской армии, которые были мобилизованы в районах, отныне находящихся в СССР. Граница через реки Дунай и Прут окончательно закрыта. По нарушителям пограничники открывают огонь. В Кишинёве состоялся парад войск Южного фронта и демонстрация по поводу присоединения Бессарабии к СССР.
Четвёртого июля румынские войска числом до двух рот вышли на правый берег Прута и начали окапываться напротив погранпоста. В ответ на этот демонстративный маневр Жуков приказал выкатить на прямую наводку несколько орудий под прикрытием бронемашин. Через несколько часов румынские солдаты покинули свои позиции и ушли в глубь своей территории. В этот же день в город Кагул вошли части 25-й стрелковой дивизии. 204-я вдбр отведена в Болград, там погрузилась в вагоны и по железной дороге переброшена в Бендеры.
Пятого июля начальник штаба Южного фронта генерал Ватутин передал ответ румынскому генералу Красна, что оружие у румынских солдат не изымалось насильственно, а «брошенное разбежавшимися солдатами румынской армии» они собирать не обязаны. Войска Южного фронта приказом Жукова переведены «в состояние обычной готовности мирного времени».
Седьмого июля расформировано полевое управление Южного фронта. Из Одессы в Аккерман прибыли первые грузовые суда с продовольствием для жителей Бессарабии.
Восьмого июля пограничные отряды НКВД – 120 погранзастав – заступили в наряды по новой линии демаркации между СССР и Румынией. Войска расформированного Южного фронта начали возвращаться к местам постоянной дислокации.
Девятого июля Гитлер объявил Румынию государством, находящимся под защитой Германии.
Второго августа VII сессия Верховного Совета СССР приняла Закон «Об образовании союзной Молдавской Советской социалистической Республики» в составе СССР. В состав Молдавской ССР включены шесть из девяти уездов бывшей Бессарабской губернии, входившей в состав Российской империи: Бельцкий, Бендерский, Кагульский, Кишинёвский с городом Кишинёв, Оргеевский, Сорокский, а также Григориопольский, Дубоссарский, Каменский, Рыбницкий, Слободзейский, Тираспольский с городом Тирасполь районы бывшей Молдавской АССР, в 1918 году оккупированной румынской армией. Аккерманский, Измаильский и Хотинский уезды Бессарабии отошли к Украинской ССР. Войска, дислоцированные в новых лагерях на присоединённых территориях, получили указание Политуправления Красной Армии, которое требовало разъяснить всему личному составу, что, «благодаря мудрой сталинской внешней политике, мы избавили от кровопролитной войны трудящихся Бессарабии и Северной Буковины и решили вопрос о возвращении Бессарабии в могучую семью Советского Союза мирным путем». Войскам приказывалось «сохранять бдительность и вести активную политработу среди местного населения».
Восьмого октября маршал Антонеску обратился к Гитлеру с просьбой о вводе германских войск в Румынию «для защиты нефтеносного района Плоешти и обучения румынских войск». Через четыре дня корпус вермахта взял под контроль все нефтяные месторождения Румынии. Риббентроп в своём письме Сталину объяснил действия Германии заботой о недопущении венгеро-румынского конфликта из-за спорных территорий и утверждал, что «германо-итальянские гарантии Румынии вовсе не направлены против СССР».
Шестнадцатого октября правительство маршала Антонеску дало согласие на присоединение Румынии к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии.
После того, как немецкие солдаты вошли в Румынию, «еврейские беженцы массово хлынули в СССР, все они оседали в новообразованной Молдавской ССР и Аккерманской области УССР».
На второй день Прутского похода, когда 9-я армия генерала Болдина замешкалась на переправах в нижнем течении Днестра, Жуков приказал выбросить вперёд воздушно-десантные бригады.
Тогда у Жукова, по всей вероятности, произошёл первый неприятный разговор с командармом Болдиным. Позже это перерастёт в неприязнь, которую маршал так и не сможет преодолеть.
В более поздних изданиях «Воспоминаний и размышлений» маршал рассказал об успешном Прутском походе. Однако эпизод с заминкой на днестровских бродах 9-й армии представил в несколько иных тонах: «Двум танковым бригадам была поставлена задача: обогнать отходящие колонны румынских войск и выйти к реке Прут.
Совершив стремительный марш-бросок (около 200 километров), наши танковые части появились в районах высадки десантов одновременно с их приземлением. Среди румынских частей, местных властей, всех тех, кто стремился скорее удрать в Румынию, поднялась паника. Офицеры, оставив свои части и штабное имущество, также удирали через реку. Короче говоря, королевские войска предстали перед советскими войсками в крайне плачевном состоянии и продемонстрировали полное отсутствие боеспособности. На второй день этих событий я был вызван И. В. Сталиным по ВЧ. И. В. Сталин спросил:
– Что у вас происходит? Посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.
– Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, – ответил я. – Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозится железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.
– А какие же танки вы высадили с самолетов на реке Прут? – спросил И.В. Сталин.
– Никаких танков по воздуху мы не перебрасывали, – ответил я. – Да и перебрасывать не могли, так как не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха...
И. В. Сталин рассмеялся и сказал:
– Соберите брошенное оружие и приведите его в порядок. Что касается заводского оборудования и железнодорожного транспорта – берегите его. Я сейчас дам указание наркомату иностранных дел о заявлении протеста румынскому правительству».
Из вышеприведённого диалога можно вывести: Сталин был чрезвычайно доволен своим генералом. Тем, что не ошибся в Жукове, доверив ему «блицкриг» в Бессарабии. Тем, что земли советской империи шаг за шагом прирастают некогда утраченными областями. Тем, что Красная армия занимает более выгодные позиции и районы для возможных боевых действий в самое ближайшее время. Войска в Бессарабии теперь надёжно обеспечивали южный фланг – выстраивалась во всех отношениях удобная линия обороны по Карпатам и устью Дуная. К тому же теперь рядом находились нефтяные промыслы Плоешти. Больше половины горюче-смазочные материалов для танков, авиации и транспорта Германия получала именно отсюда. Несколько массированных налётов бомбардировочной авиации – и… Стали согревало и это – возможность контролировать Гитлера, пусть косвенно, посредством возможного влияния на поставки румынской нефти.
Фраза о необходимости сбора брошенного румынами оружия, произнесённая как бы между прочим, заставила Жукова серьёзно задуматься.
Любопытный факт: многие будущие главные маршалы и генералы большой войны были уже здесь. Командующие фронтами, армиями, корпусами и дивизиями.
Рокоссовский командовал 5-м кавалерийским корпусом. Корпус срочно перебрасывался в КОВО и после Прутского похода был дислоцирован в Славуте и окрестностях.
Ватутин руководил штабом округа, а во время похода – штабом Южного фронта.
Катуков командовал танковой дивизией, дислоцированной в районе Шепетовки.
Черняховский – танковой бригадой в Белоруссии.
Конев ещё служил в Забайкалье, но в наркомате обороны ему уже был заготовлен приказ о назначении на Северо-Кавказский военный округ, где совсем скоро он приступит к формированию 19-ю армию. Летом и осенью 1941 года 19-й придётся стоять на самых опасных участках фронта, прикрывая смоленское, а потом и московское направления.
Баграмян служил в штабе 12-й армии КОВО. Вскоре он будет переведён в штаб округа и возглавит оперативный отдел.
Итоги шестидневного похода Жукова не радовали. А большая война, уже год сотрясавшая Европу, границы и суверенитеты её стран, подступала к рубежам СССР. Войска надо было готовить к самому трудному – к войне. Она уже тогда, осенью 40-го, многим казалась неминуемой.
Из директивы войскам КОВО, подписанной 17 июля 1940 года Жуковым: «При выполнении особого задания правительства СССР по освобождению трудящихся Бессарабии и северной части Буковины от гнёта румынских бояр во многих частях и соединениях округа обнаружено большое количество недочётов, влияющих на их боевую готовность и слаженность для ведения современного боя.
Основными недочётами являются:
а) Отсутствие боеготовности частей. Не хватало целого ряда предметов, необходимых для боя у бойца, командира, орудийного расчёта, танкового экипажа, подразделения и части…
<…>
г) Наземные войска не подготовлены и ничем не обеспечены для связи с авиацией.
<…>
е) Пехота недостаточно обучена. Плохая подгонка снаряжения и обуви. Нарушаются строи подразделений в походе. Комсостав не держит в руках свои подразделения, вследствие чего имеется большое количество отставших бойцов от своей части. Слабо отработаны наблюдение за воздухом, передача сигналов и команд по колоннам и расчленение при налёте авиации. Недостаточно отработана тактическая слаженность отделений и взвода…
<…>
з) Артиллерийские части не подтянуты, неповоротливы, вяло принимают команды и медленно их выполняют. Артиллерийская разведка подготовлена слабо – штабы плохо ею руководят…
Нет знаний боеприпасов, взрывателей. Отсутствует рассортировка их. Таблицы стрельб начальствующий состав знает слабо.
Командиры поверхностно знают состояние своих частей и подразделений.
и) В танковых частях взаимозаменяемость экипажа полностью не достигнута, достаточной сколоченности взвода, роты не добились. Вопросы взаимодействия танков с пехотой, артиллерией, а также и внутри танковых подразделений и частей должным порядком не отработаны.
к) Понтонные и сапёрные батальоны округа слабо подготовлены по переправочному и мостовому делу, расчёты не были сколочены, номера плохо знали свои обязанности.
Командный состав инженерных частей не умел правильно организовать работу по сборке паромов и вводу их в линию моста.
л) Высокая аварийность в частях ВВС. Из-за недисциплинированности лётного состава произошло большое количество аварий и даже катастроф на учебных самолётах У-2.
Неумелое размещение материальной части на аэродромах не обеспечивало быстрый взлёт частей ВВС. Отсутствовали маскировка и должный порядок на аэродромах.
Низкая мобильность авиабаз снижала боеготовность лётных частей.
Не все авиабазы знали, какое имущество необходимо забирать с собой для обеспечения боевой работы частей».
А дальше идёт перечень всего того, что необходимо и в срочном порядке сделать личному составу частей и подразделений округа «для полного устранения вышеуказанных недочётов». И первым пунктом в этом перечне значится: «К 25.7.40 г. проверить и спустить до части все необходимые запасы боеприпасов, горючего, продфуража и другого имущества и в частях разложить его по подразделениям».
Далее: «Тактическую подготовку подразделений и частей закончить: взвода – к 1 августа; роты, эскадрона – к 15 августа; батальона – к 1 сентября.
Сентябрь месяц отвести на дополнительную тренировку батальона, полковые и дивизионные учения и инспекторские смотры.
В тактической подготовке начсостава, штабов и войск до конца учебного года взять основной упор на отработку:
а) Наступательного боя с преодолением полосы заграждения и крупных водных преград.
б) Оборонительного боя с устройством полосы заграждения и
в) Разведку.
Подготовке начсостава уделить исключительное внимание, считая это одной из центральных задач».
Как видим, Жуков в своей повседневной рутинной работе постоянное внимание уделял именно всему тому, за что впоследствии его, да и всю Красную армию, будут упрекать стратеги-историки: мол, не уделяли внимания обучению командирских кадров среднего звена (рота-батальон), не учили бойцов и командиров действиям в обороне.
Все эти упрёки – пустое. И самое главное, что они ни на шаг не приближают нас к ответам на те вопросы, которые задаст Красной армии, а потом и истории войны лето 41-го: почему такое произошло, и – как выстояли?
Документ весьма характерный для Жукова: конкретно, по разделам, службам и родам войск, жёстко, с такими же конкретными выводами: «уделить исключительное внимание», «обязать», «провести во всех дивизиях», «отработать боевые стрельбы», «в самый кратчайший срок создать…»
Судя по тону директивы и тем требованиями, которые выносились в первый ряд, к войне не просто готовились, а готовились торопливо, с ощущением, что последние мирные дни, отпущенные на обучение личного состава, обеспечение снаряжением и подвоз боеприпасов, истекают. Вот пункт из той же директивы, который касается подготовки новобранцев: «Боевую подготовку новобранцев призыва июня 1940 года вести на основе моей директивы… имея задачей подготовить одиночного бойца, способного действовать в составе отделения во всех видах боя, – закончить к 15.8, после чего новобранцев равномерно распределить по штатным подразделениям на пополнение некомплекта из расчёта, примерно, по 1-2 человека на отделение, и тактическое обучение их вести в штатных подразделениях. В целях успешного прохождения ими программы – освободить их от нарядов и работ». Одним словом – учёба, учёба, учёба. Поле, стрельбы, марш-броски, изучение матчасти, владение винтовкой, умение бросать гранату, быстро окапываться в любых обстоятельствах и на любой местности, маскироваться.
Жуков готовил войска КОВО к боевым действиям в обстоятельствах большой войны. И первой фразой директивы свидетельствовалось об отсутствии «боеготовности частей». Если учесть тот факт, что он принял округ от маршала Советского Союза Тимошенко, который теперь занимал пост наркома обороны, то можно понять степень его смелости и честности – и перед лицом надвигавшихся событий, и перед тем, кто его рекомендовал на округ.
Буквальное всё, о чём командующий округом указывал в своей директиве войскам, как о первоочередной заботе и задаче для исполнения, меньше чем через год война подтвердит огнём и железом.
Но война застала его не здесь.


 

XVII. ГЕНШТАБ
«Если не получится из меня хороший начальник Генштаба, буду проситься обратно в строй…»

Хорошим генштабистом Жуков так и не стал. Кажется, он и сам в какой-то момент понял, что попал не в свою стихию. Но школу Генштаба пройти ему всё же довелось. И она, эта суровая и напряжённая школа рядом с Верховным Главнокомандующим, стала для него одной из необходимых ступеней роста и формирования будущего полководца Победы.
Странное дело! Разглядывая под увеличительным стеклом фрагменты биографии нашего героя, мы наблюдаем, казалось бы, отсутствие логики в его поведении и поступках именно в поворотные мгновения судьбы. Как уговаривал его двоюродный брат Александр вместе с ним пойти добровольцем на Великую войну – не пошёл. А ведь именно Александр был и на долгие годы остался для Жукова тем образцом созидательной любви к родине, человеком, слова которого всегда становятся делом, зачастую жертвенным. Потом, при его-то образовании, фактически отказался от офицерских погон. По сути дела, утаил от Малоярославецкого уездного воинского начальника, что в Москве окончил четырёхклассное училище. Даже в мемуарах потом признался, что по поводу призыва в армию «особого энтузиазма не испытывал». Окончил полковую школу, нашил на погоны унтер-офицерские лычки, отправился на передовую, побывал в настоящем деле и был награждён за храбрость, но потом, в Красной армии долго служил рядовым кавалеристом и никак не выказывал претензий на командирский статус. Необычно долго командовал полком. Друзья уже намекали – подзасиделся. Судьба будто подносила принадлежащее ему по праву, по заслугам, а он не принимал этот дар судьбы сразу. Словно ждал некоего знака.
Знавшие его с детства, говорили, что Егор никогда не любил одёжки на вырост. Она казалось ему с чужого плеча…
В Генштаб Жукова пригласили в феврале 1941 года.
Вот как это произошло.
Осень и начало зимы в КОВО кипела работа. Жуков накручивал командный состав, торопил, всячески подгонял. В его руках был самый крупный военный округ. Да и географически он лежал на пути всех неприятелей, которые когда-либо вторгались в пределы России. В декабре отбыл на совещание высшего командного состава РККА. В Москву поехал с докладом. Кроме того, намечалось проведение большой оперативно-стратегической игры. По условиям игры Жукову отводилась роль командующего войсками «синих» и предстояло «атаковать» оборону «красных».
Совещание стало ещё одним поворотным моментом к карьере Жукова.
Сталин его заметил ещё во время успешной операции в районе Халхин-Гола. Потом, довольный, наблюдал за быстрым и беспрепятственным продвижением войск Южного фронта вглубь Бессарабии и был восхищён, как этот молодой и хваткий комфронта высадил в тылу у румын десант и пресёк грабежи и вывоз ценностей отступающей румынской королевской «грабь-армией». Но Жуков и догадываться не мог, что Сталин уже подыскивал ему новую должность. Пороховая гарь уже окутала Европу, и Сталину необходимо было держать такого человека, как этот удачливый генерал, поближе к себе.
Удивительная способность диктатора отбирать нужных ему людей, которые уже завтра понадобятся ему именно там, где они нужнее всего.
На совещании Жуков выступил удачно. Текст выступления ему помог составить начальник штаба 12-й армии и бывший однокашник полковник Баграмян. После совещания была запланирована «игра».
Из «Воспоминаний и размышлений»: «Совещание состоялось в конце декабря 1940 года. В его работе приняли участие командующие округами и армиями, члены военных советов и начальники штабов округов и армий, начальники всех военных академий, профессора и доктора военных наук, генерал-инспектора родов войск, начальники центральных управлений и руководящий состав Генерального штаба. На совещании все время присутствовали члены Политбюро А. А. Жданов, Г. М. Маленков и другие.
Были сделаны важные сообщения. Генерал армии И. В. Тюленев подготовил содержательный доклад «Характер современной оборонительной операции». Согласно заданию, он не выходил за рамки армейской обороны и не раскрывал специфику современной стратегической обороны.
В то время наша военно-теоретическая наука вообще не рассматривала глубоко проблемы стратегической обороны, ошибочно считая ее не столь важной.
Доклад на тему «Военно-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе» сделал начальник Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенант П. В. Рычагов, особенно отличившийся в Испании. Это было очень содержательное выступление. Трагическая гибель этого талантливого и смелого генерала в годы культа Сталина была для нас большой потерей. Вскоре после совещания он был расстрелян.
Генерал-лейтенант А. К. Смирнов выступил с докладом на тему «Бой стрелковой дивизии в наступлении и обороне».
Доклад по общим вопросам боевой и оперативной подготовки войск Красной Армии сделал начальник Генерального штаба генерал армии К. А. Мерецков. Он особо отметил недостаточную подготовленность высшего командного состава и штабов всех степеней. В тот момент это было в какой-то мере следствием массового выдвижения на высшие должности молодых кадров, еще недостаточно подготовленных к оперативно-тактической и штабной работе.
Всеобщее внимание привлек доклад командующего Западным особым военным округом генерал-полковника Д. Г. Павлова «Об использовании механизированных соединений в современной наступательной операции». Дело в том, что до 1940 года у нашего военно-политического руководства не было твердого понимания значения способов и форм применения крупных танковых и механизированных соединений типа корпус-армия в современной войне. В своем хорошо аргументированном выступлении Д. Г. Павлов умело показал большую подвижность и пробивную силу танкового и механизированного корпусов, а также их меньшую, чем других родов войск, уязвимость от огня артиллерии и авиации.
Мой доклад «Характер современной наступательной операции» был также встречен хорошо. Участники совещания сделали ряд ценных дополнений и критических замечаний.
Все принявшие участие в прениях и выступивший с заключительным словом нарком обороны были единодушны в том, что, если война против Советского Союза будет развязана фашистской Германией, нам придется иметь дело с самой сильной армией Запада. На совещании подчеркивалась ее оснащенность бронетанковыми, моторизованными войсками и сильной авиацией, отмечался большой опыт организации и ведения современной войны.
Мы предвидели, что война с Германией может быть тяжелой и длительной, но вместе с тем считали, что страна наша уже имеет все необходимое для продолжительной войны и борьбы до полной победы. Тогда мы не думали, что нашим вооруженным силам придется так неудачно вступить в войну, в первых же сражениях потерпеть тяжелое поражение и вынужденно отходить в глубь страны.
Все выступавшие считали необходимым и в дальнейшем продолжать формировать танковые и механизированные соединения типа дивизия – корпус, с тем, чтобы иметь равное соотношение в силах с немецкой армией. Много говорилось о реорганизации, перевооружении ВВС, противовоздушной и противотанковой обороны войск, а также о необходимости перевода артиллерии на механическую тягу, чтобы повысить ее подвижность и проходимость вне дорог.
В целом работа совещания показала, что советская военно-теоретическая мысль в основном правильно определяла главные направления в развитии современного военного искусства. Нужно было скорее претворить все это в боевую практику войск. На основе выводов совещания через некоторое время были предприняты дальнейшие меры к повышению боевой готовности войск приграничных округов, совершенствованию штабного мастерства. В округах прошла новая волна крупных оперативно-стратегических игр и учений, разрабатывался план обороны госграницы, укреплялась организованность в войсках.
Анализируя проблемы организации обороны, мы тогда не выходили за рамки оперативно-стратегического масштаба. Организация стратегической обороны, к которой мы вынуждены были перейти в начале войны, не подвергалась обсуждению.
После совещания на другой же день должна была состояться большая военная игра, но нас неожиданно вызвали к И. В. Сталину.
И. В. Сталин встретил нас довольно сухо, поздоровался еле заметным кивком и предложил сесть за стол. Это уже был не тот Сталин, которого я видел после возвращения с Халхин-Гола. Кроме И. В. Сталина в его кабинете присутствовали члены Политбюро.
Начал И. В. Сталин с того, что он не спал всю ночь, читая проект заключительного выступления С. К. Тимошенко на совещании высшего комсостава, чтобы дать ему свои поправки. Но С. К. Тимошенко поторопился закрыть совещание.
– Товарищ Сталин, – попробовал возразить Тимошенко, – я послал вам план совещания и проект своего выступления и полагал, что вы знали, о чем я буду говорить при подведении итогов.
– Я не обязан читать все, что мне посылают, – вспылил И. В. Сталин.
С. К. Тимошенко замолчал.
– Ну, как мы будем поправлять Тимошенко? – обращаясь к членам Политбюро, спросил И. В. Сталин.
– Надо обязать Тимошенко серьезнее разобраться с вашими замечаниями по тезисам и, учтя их, через несколько дней представить в Политбюро проект директивы войскам, – сказал В. М. Молотов.
К этому мнению присоединились все присутствовавшие члены Политбюро.
И. В. Сталин сделал замечание С. К. Тимошенко за то, что тот закрыл совещание, не узнав его мнения о заключительном выступлении наркома.
– Когда начнется у вас военная игра? – спросил он.
– Завтра утром, – ответил С. К. Тимошенко.
– Хорошо, проводите ее, но не распускайте командующих. Кто играет за «синюю» сторону, кто за «красную»?
– За «синюю» (западную) играет генерал армии Жуков, за «красную» (восточную) – генерал-полковник Павлов.
Из Кремля все мы возвращались в подавленном настроении. Нам было непонятно недовольство И. В. Сталина. Тем более что на совещании, как я уже говорил, все время присутствовали А. А. Жданов и Г. М. Маленков, которые, несомненно, обо всем информировали И. В. Сталина.
С утра следующего дня началась большая оперативно-стратегическая военная игра. За основу стратегической обстановки были взяты предполагаемые события, которые в случае нападения Германии на Советский Союз могли развернуться на западной границе.
Руководство игрой осуществлялось наркомом обороны С. К. Тимошенко и начальником Генерального штаба К. А. Мерецковым; они «подыгрывали» за юго-западное стратегическое направление. «Синяя» сторона (немцы) условно была нападающей, «красная» (Красная Армия) – обороняющейся.
Военно-стратегическая игра в основном преследовала цель проверить реальность и целесообразность основных положений плана прикрытий и действия войск в начальном периоде войны.
Надо отдать должное Генеральному штабу: во всех подготовленных для игры материалах были отражены последние действия немецко-фашистских войск в Европе.
На западном стратегическом направлении игра охватывала фронт от Восточной Пруссии до Полесья. Состав фронтов: западная («синяя») сторона – свыше 60 дивизий, восточная («красная») – свыше 50 дивизий. Действия сухопутных войск поддерживались мощными воздушными силами.
Игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда на Советский Союз напала фашистская Германия...
По окончании игры нарком обороны приказал Д. Г. Павлову и мне произвести частичный разбор, отметить недостатки и положительные моменты в действиях участников.
Общий разбор И В. Сталин предложил провести в Кремле, куда пригласили руководство Наркомата обороны, Генерального штаба, командующих войсками округов и их начальников штабов. Кроме И. В. Сталина, присутствовали члены Политбюро.
Ход игры докладывал начальник Генерального штаба генерал армии К. А. Мерецков После двух-трех резких реплик Сталина он начал повторяться и сбиваться. Доклад у К. А. Мерецкова явно не ладился. В оценках событий и решений сторон у него уже не было логики. Когда он привел данные о соотношении сил сторон и преимуществе «синих» в начале игры, особенно в танках и авиации, И.В. Сталин, будучи раздосадован неудачей «красных», остановил его, заявив:
– Откуда вы берете такое соотношение? Не забывайте, что на войне важно не только арифметическое большинство, но и искусство командиров и войск.
К. А. Мерецков ответил, что ему это известно, но количественное и качественное соотношение сил и средств на войне играет тоже не последнюю роль, тем более в современной войне, к которой Германия давно готовится и имеет уже значительный боевой опыт.
Сделав еще несколько резких замечаний, о которых вспоминать не хочется, И. В. Сталин спросил:
– Кто хочет высказаться?
Выступил нарком С. К. Тимошенко. Он доложил об оперативно-тактическом росте командующих, начальников штабов военных округов, о несомненной пользе прошедшего совещания и военно-стратегической игры.
– В 1941 учебном году, – сказал С. К. Тимошенко, – войска будут иметь возможность готовиться более целеустремленно, более организованно, так как к тому времени они должны уже устроиться в новых районах дислокации.
Затем выступил генерал-полковник Д. Г. Павлов. Он начал с оценки прошедшего совещания, но И. В. Сталин остановил его.
– В чем кроются причины неудачных действий войск «красной» стороны? – спросил он.
Д. Г. Павлов попытался отделаться шуткой, сказав, что в военных играх так бывает. Эта шутка И. В. Сталину явно не понравилась, и он заметил:
– Командующий войсками округа должен владеть военным искусством, уметь в любых условиях находить правильные решения, чего у вас в проведенной игре не получилось.
Затем, видимо, потеряв интерес к выступлению Д. Г. Павлова, И. В. Сталин спросил:
– Кто еще хочет высказаться?
Я попросил слова.
Отметив большую ценность подобных игр для роста оперативно-стратегического уровня высшего командования, предложил проводить их чаще, несмотря на всю сложность организации. Для повышения военной подготовки командующих и работников штабов округов и армий считал необходимым начать практику крупных командно-штабных полевых учений со средствами связи под руководством наркома обороны и Генштаба.
Затем коснулся строительства укрепленных районов в Белоруссии.
– По-моему, в Белоруссии укрепленные рубежи (УР) строятся слишком близко к границе и они имеют крайне невыгодную оперативную конфигурацию, особенно в районе белостокского выступа. Это позволит противнику ударить из района Бреста и Сувалки в тыл всей нашей белостокской группировки. Кроме того, из-за небольшой глубины УР не могут долго продержаться, так как они насквозь простреливаются артиллерийским огнем.
– А что вы конкретно предлагаете? – спросил В. М. Молотов.
– Считаю, что нужно было бы строить УР где-то глубже, дальше от государственной границы.
– А на Украине УР строятся правильно? – спросил Д. Г. Павлов, видимо, недовольный тем, что я критикую его округ.
– Я не выбирал рубежей для строительства УР на Украине, однако полагаю, что там тоже надо было бы строить их дальше от границы.
– Укрепленные районы строятся по утвержденным планам Главного военного совета, а конкретное руководство строительством осуществляет заместитель наркома обороны маршал Шапошников, – резко возразил К. Е. Ворошилов.
Поскольку началась полемика, я прекратил выступление и сел на место.
Затем по ряду проблемных вопросов выступили еще некоторые генералы.
Очень дельно говорил начальник Главного управления ВВС Красной Армии генерал П. В. Рычагов. Он настаивал на необходимости ускоренного развития наших воздушных сил на базе новейших самолетов и считал необходимым улучшить боевую подготовку летного состава.
Странное впечатление произвело выступление заместителя наркома обороны по вооружению маршала Г. И. Кулика. Он предложил усилить состав штатной стрелковой дивизии до 16-18 тысяч и ратовал за артиллерию на конной тяге. Из опыта боевых действий в Испании он заключал, что танковые части должны действовать главным образом как танки непосредственной поддержки пехоты и только поротно и побатальонно.
– С формированием танковых и механизированных корпусов, – сказал Г. И. Кулик, – пока следует воздержаться.
Нарком обороны С. К. Тимошенко бросил реплику:
– Руководящий состав армии хорошо понимает необходимость быстрейшей механизации войск. Один Кулик все еще путается в этих вопросах.
И. В. Сталин прервал дискуссию, осудив Г. И. Кулика за отсталость взглядов.
– Победа в войне, – заметил он, – будет за той стороной, у которой больше танков и выше моторизация войск.
Это замечание И. В. Сталина как-то не увязывалось с его прежней точкой зрения по этому вопросу. Как известно, в ноябре 1939 года были расформированы наши танковые корпуса, и высшим танковым соединениям было приказано иметь танковую бригаду.
В заключение И. В. Сталин заявил, обращаясь к членам Политбюро:
– Беда в том, что мы не имеем настоящего начальника Генерального штаба. Надо заменить Мерецкова. – И, подняв руку, добавил: – Военные могут быть свободны.
Мы вышли в приемную. К. А. Мерецков молчал. Молчал нарком. Молчали и мы, командующие. Все были удручены резкостью И. В. Сталина и тем, что Кирилл Афанасьевич Мерецков незаслуженно был обижен. С К. А. Мерецковым я длительное время работал в Белорусском особом военном округе, где он был начальником штаба округа, когда во главе округа стоял командарм 1 ранга И.П. Уборевич. Тот ценил К. А. Мерецкова как трудолюбивого, знающего и опытного работника.
А. И. Еременко в своей книге «В начале войны» излагает содержание пространного выступления И. В. Сталина на последнем заседании совещания высшего командного состава. Должен сказать, что И. В. Сталин не присутствовал ни на одном из заседаний, потому и выступать не мог. Видимо, автор ошибочно приписал ему это выступление.
На следующий день после разбора игры я был вызван к И. В. Сталину.
Поздоровавшись, И.В. Сталин сказал:
– Политбюро решило освободить Мерецкова от должности начальника Генерального штаба и на его место назначить вас.
Я ждал всего, но только не такого решения, и, не зная, что ответить, молчал. Потом сказал:
– Я никогда не работал в штабах. Всегда был в строю. Начальником Генерального штаба быть не могу.
– Политбюро решило назначить вас, – сказал И. В. Сталин, делая ударение на слове «решило».
Понимая, что всякие возражения бесполезны, я поблагодарил за доверие и сказал:
– Ну а если не получится из меня хороший начальник Генштаба, буду проситься обратно в строй.
– Ну вот и договорились. Завтра будет постановление ЦК, – сказал И. В Сталин.
Через четверть часа я был у наркома обороны. Улыбаясь, он сказал:
– Знаю, как ты отказывался от должности начальника Генштаба. Только что мне звонил товарищ Сталин. Теперь поезжай в округ и скорее возвращайся в Москву. Вместо тебя командующим округом будет назначен генерал-полковник Кирпонос, но ты его не жди, за командующего можно пока оставить начальника штаба округа Пуркаева».
Столь длинная цитата понадобилась для того, чтобы не только дать более точный слепок очень важного фрагмента нашей истории кануна войны, но и определить, почувствовать степень мышления нашего героя, который, кажется, уже тогда, на совещании, понял, что судьба делает ещё один поворот и вот-вот положит на плечи новые обязанности. Непонятая случайность, подобно высокой горе, несла его «ледню», но не вниз, а вверх, с той же стремительной скоростью, так что порой захватывало дух.
Теперь его назначениями, перемещениями по иерархический лестнице управлял Сталин. И так будет впредь, до самой смерти диктатора.
Сталин, как отмечают все его биографы, был хорошим психологом и, говоря современным языком, великолепным менеджером. Вот почему его кадровые перестановки оказывались в большинстве случаев правильны, точны, своевременны. Из длинной шеренги маршалов и генералов, из этого послушного и верного строя, который был уже очищен расстрелами 37-го и 38-го годов, он выхватывал по одному самых талантливых и надёжных и расставлял их в песочном ящике будущей войны – кого во главе округа и фронта, кого во главе армии, корпуса, дивизии. Но в этой напряжённой и опасной игре, где ставка – будущее, Сталину нужен был один, самый энергичный, самый талантливый и удачливый, который всегда, в самый трудный момент, находился бы рядом. И Сталин его выбрал.
Стремительный взлёт карьеры и ошеломлял Жукова, и заставлял собраться. Первое, что в подобных обстоятельствах он всегда умел понимать, новые обязанности – это, прежде всего, работа, работа и работа. Так было во время поездки на Восток, на Халхин-Гол, куда он отбыл, по сути дела, проверяющим, комдивом с полномочиями инспектора, а вернулся комкором, Героем Советского Союза, проявившим себя в командовании армейской группой. Так было полгода назад, когда получил назначение в КОВО, а потом на Южный фронт с приказом стремительным маршем овладеть районами Бессарабии и северной части Буковины.
И вот: «Политбюро решило назначить вас…»
В мемуарах маршала Мерецкова назначение Жукова на должность начальника Генерального штаба выглядит несколько иначе. Вот как он описывает в своей книге «На службе народу» финал совещании и штабных игр. Итоги подводил Сталин. И назначение нового начальника Генштаба, по воспоминаниям Кирилла Афанасьевича, по сути дела произошло в тот же день, на заключительном совещании у Сталина.
«Мне было предложено охарактеризовать ход декабрьского сбора высшего комсостава и январской оперативной игры, – пишет маршал Мерецков. – На всё отвели 15-20 минут. Когда я дошёл до игры, то успел остановиться только на действиях противника, после чего разбор практически закончился, так как Сталин меня перебил и начал задавать вопросы.
Суть их сводилась к оценке разведывательных сведений о германской армии, полученных за последние месяцы в связи с анализом её операций в Западной и Северной Европе. Однако мои соображения, основанные на данных о своих войсках и сведениях разведки, не произвели впечатления. Тут истекло отпущенное мне время, и разбор был прерван. Слово пытался взять Н.Ф. Ватутин. Но Николаю Фёдоровичу его не дали. И.В. Сталин обратился к народному комиссару обороны. С.К. Тимошенко меня не поддержал.
Более никто из присутствовавших военачальников слова не просил. И.В. Сталин прошёлся по кабинету, остановился, помолчал и сказал:
– Товарищ Тимошенко просил назначить начальником Генерального штаба товарища Жукова. Давайте согласимся!
Возражений, естественно, не последовало».
Некоторые биографы полководца говорят о том, что, мол, «в назначении Жукова начальником Генштаба главную роль сыграли его удачные действия во время оперативно-стратегических игр и выступление на совещании».
По всей вероятности, что уверенные и грамотные действия Жукова по время «битвы» с «красными», то, как он положил на лопатки своего коллегу командующего Белорусским военным округом генерала Павлова, а также внятное выступление по теме «Характер современной наступательной операции», сделанное со знанием дела и на основе опыта, полученного на Халхин-Голе, – всё это в совокупности, конечно же, повлияло на Сталина и Тимошенко, которые, каждый имея свой мотив, искали на Генштаб более подходящую кандидатуру начальника. И вот сошлись на Жукове – волевой, исполнительный, в достаточной степени грамотный, нюхнувший пороху на передовой и имеющий опыт современной войны. Как некогда характеризовал Жукова его непосредственный начальник: «Сильной воли. Решительный. Обладает богатой инициативой и умело применяет её на деле. Дисциплинирован. Требователен и в своих требованиях настойчив…»
Нет за плечами академического образования? Но все знали способности Жукова постигать теорию управления войсками самостоятельно. Всюду с собой он возил главный свой багаж – книги. «Как сейчас, вижу три тома Клаузевица «О войне», примечательные тем, что они испещрены пометками отца, – вспоминала Элла Георгиевна. – Такая же судьба постигла десятки томиков в светло-серых переплётах серии «Библиотека командира РККА». Они были очень удобны для работы, так как печатались с большими полями. Были и книги, изданные ещё до революции. Среди них «Ведение современных войн и боя» А.Г. Елчанинова, «стратегия» Н.П. Михневича, «Современная война» А.А. Незнамова, «Основы современного военного искусства» В.А. Черемисова». А ещё Свечин, Мольтке, Шлиффен, Снесарев. Жизнеописания великих полководцев Древнего Рима и Карфагена. Знал способности своего нового непосредственного подчинённого и Сталин.
Главная военная академия ждала нашего героя впереди.


 

Продолжение


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.