ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ-I | Роман-биография о Маршале Советского Союза Г.К. Жукове участника III МТК «Вечная Память»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ЖУКОВ. ТАНЕЦ ПОБЕДИТЕЛЯ
(роман-биография)
SENATOR - СЕНАТОР
Опубликовать


 

СЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВ,
писатель.

«Ах, как трудно всё на свете:
Служба, жизнь, зима, война…»

Александр Твардовский.

«Отчего бы тому, кто готовил тебя к смерти, жалеть тебя, сержант?»
Антуан де Сент-Экзюпери.

Благодарен за всяческую помощь в ходе работы над этой книгой землякам маршала Г.К. Жукова:
Маргарите Александровне Фёдоровой, Валерию Васильевичу Михалёву, Николаю Ивановичу Яшкину, а также председателю Фонда Г.К. Жукова полковнику Анатолию Абрамовичу Войтенко (г. Екатеринбург) и полковнику в отставке, ветерану Великой Отечественной войны, кандидату технических наук Валентину Александровичу Олейнику (Москва).


 

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. РОЖДЕНИЕ ПОЛКОВОДЦА
 

I. РОДИНА. ТЕКУЩАЯ РЕКА
«Я был упрям…»

Маршал Жуков - Танец победителяСЕРГЕЙ МИХЕЕНКОВМаршал стоял над рекой и пристально наблюдал за её течением. Берега в этом месте будто стискивали Протву, и стремя реки, подчиняясь теснине песчаных, каменистых осыпей, бугрилось рябью нервных воронок, с урчанием крутило тугие жгуты и стремительно уносилось за излучину. Там, за поворотом, река текла вольнее, шире, спокойнее. Там начинались купальные места и сенокосы, которые испокон веку принадлежали жителям Огуби, Костинки и родной деревни маршала Стрелковки. Или Стрелковщины, как некогда называли эту небольшую приречную деревушку, по местным преданиям, названную так уральскими мастерами, которые отливали в Угодском Заводе чугунные пушки, а возле реки обстреливали их усиленными зарядами.
Песчаные берега только выглядели податливыми, на самом деле они стояли здесь неприступными твердынями, смиряя своенравный ток реки своим вековым покоем. Они и тогда, в пору детства маршала, были такими же.
Впереди, в километре выше по течению, лежала его родная деревня, его милая сердцу Стрелковка. Позади, за спиной, тоже недалеко, родина его матери – деревня Чёрная Грязь. Он стоял сейчас словно между двумя родниками, живыми, покуда ещё сильными, и чувствовал их земное биение и ток. Видимо, так и чувствуют родину, подумал он.
Вид текущей воды завораживал. Маршал не мог оторвать глаз от этой вековой борьбы реки и берегов. Река течёт, изменяясь каждое мгновение, а берега стоят недвижно, как крепостные бастионы. Но он-то знал, что есть в этом соперничестве некая высшая гармония, вечное сосуществование противоположного. Именно она и успокаивала взгляд, умиротворяла душу.
Чуть выше, на пригорке, под берёзами виднелась череда окопов. Окопы пехотные. По очертаниям и характеру расположения – немецкие. Война дошла до его родины в октябре 41-го. Той осенью он пережил многое. Как тогда ему казалось, многое смог понять и оценить. Во многом разуверился. В чём-то, наоборот, укрепился.
Маршал оглянулся на березы. Немолодые. Снизу кора разошлась в глубоких чёрных морщинах и наростах. Вверху – белые, словно в седине своих лет. Должно быть, его ровесницы. В детстве он их здесь не видел. Нет, не помнит, чтобы здесь начинался лес или были какие-то заросли. Раньше от его деревни до Высокиничей в пойме ничего не росло. Кроме травы. Сплошные сенокосы. И ему, как и всем подросткам из окрестных деревень, тоже пришлось здесь и косить, и сушить сено, и стоговать, и накладывать на телегу высокие возы…
Да, соглашался он с неизбежным, сколько вод утекло… Сколько утекло их… Туда, где их уже не догнать.
Казалось, и душа его уносилась туда же, вслед за струящимися водами. От истоков к устьям. От рождения к неминуемому исходу. Да, думал он, жизнь проходит. Недолог человеческий век. Давно ли вот так же, где-нибудь над такой же излучиной, стоял кто-нибудь из его дедов или прадедов и наблюдал за игрой реки, любовался её тишиной и ладом, и размышлял о слабости человеческой природы и вечной неизменности природы реки и её берегов. Что ж, уйдём и мы, думал маршал, а сюда придут новые поколения. За ними – другие, а там следующие... Хорошо, если они хотя бы чем-то будут походить на нас, не растеряют родовых черт, самых главных, становых признаков того прочного народа, от которого мы произошли и так основательно заселили эту землю. Старательно возделывали её и обороняли.
Недавно он прочитал в какой-то из книг: земля становится родной, навеки твоей, когда она на полметра полита кровью твоего рода.
Эта – пропитана на достаточную глубину. Полили её, уж куда как полили…
В глубине реки, как некая тайна, которую не каждому даётся постигнуть, мерцало песчаное дно. Он не только видел его, усыпанное мелкой прозрачной галькой, но и, казалось, чувствовал. Как почувствовал в порывах ветра густеющую влагу, и с забытым беспокойством подумал, что, должно быть, собирается дождь. И правда, за полем, начинавшимся сразу за поймой, синела, поблескивая белесовато-сизой изнанкой, туча. Она вылезла из-за Лыковского леса и теперь угрожала окрестности.
Он всё здесь чувствовал тем особым чувством, которое оживает в человеке во время долгожданного свидании с родиной. Давно заметил за собой: в нём мгновенно оживал тот исконный калужский мужик, из кости и плоти которого он и произошёл. Он и жил, и воевал с той мужицкой основательностью и преданностью без остатка, с какой здешний крестьянин всегда был предан земле, отдавая ей, единственной, все свои силы, умения, талант и любовь. С самых первых лет, как только помнил себя, он слышал от соседей и пилихинской родни, что – «вылитый дед». Деда он не знал. Никогда не видел его. Но дедом гордился.
Он ещё раз посмотрел за излучину. Нет, деревни отсюда ещё не видать. Но она там, за поворотом реки, совсем недалеко. Вот только ждёт ли его там кто? Обнимет ли как родного? Приютит ли на ночь? И зачем ему всё это, если никто уже не ждёт?
Свидание с родиной, тем более по прошествии стольких лет, считай, всей жизни, рождает в человеческой душе чувства смутные. Всё в ней колышется и движется куда-то. Как в реке. Только река знает, куда течёт. Всё в её жизненном токе определено природой, рельефом и временем. А в душе человеческой всё смутно и необъяснимо сложно. Ничего она, душа, не знает. Ни покоя, ни того, куда несёт человека его судьба и где преткнётся. Да и незачем ей знать. И тогда выходит, что и жизнь человека, изломы его судьбы и медленные излучины действительно сродни реке. Вот такой, как река его детства. Река родины.
Крестили Георгия Жукова в Никольской церкви села Угодский Завод Малоярославецкого уезда Калужской губернии. Церковь стояла на Угодском погосте близ братской могилы казаков, умерших от ран в здешнем лазарете после Тарутинского сражении в октябре 1812 года. Крестил приходской батюшка о. Василий Всесвятский. По совершении обряда в метрической книге сделали обычную запись, из которой явствовало, что младенцу дано имя Георгий, что рождён он 19 ноября, что крещён 20-го, а родители его «деревни Стрелковки крестьянин Константин Артемьев Жуков и его законная жена Иустина Артемьева, оба православнаго вероисповедания».
Крёстными родителями младенца стали крестьянин села Угодский Завод Кирилл Иванович Сорокин и «крестьянская девица» Татьяна Ивановна Петина.
В тот год в приходе родилось 65 мальчиков и 82 девочки. Причём Жуковых появилось на свет пятеро. Дети родились во всех пяти стрелковских дворах, носивших фамилию Жуковы.
О родителях будущего маршала следует привести некоторые подробности. Потому как история отца и матери нашего героя стала предметом серьёзных раздоров историков и биографов.
Споры и кривотолки пошли вот откуда: доподлинно остаётся неизвестным происхождение отца – Константина Артемьевича Жукова. Семейное предание гласит, что в деревне Стрелковке на левом берегу Протвы жила бедная бездетная вдова Аннушка Жукова… «Чтобы скрасить своё одиночество, – пишет в своих мемуарах маршал, – она взяла из приюта двухлетнего мальчика – моего отца. Кто были его настоящие родители, никто сказать не мог, да и отец потом не старался узнать свою родословную. Известно только, что мальчика в возрасте трех месяцев оставила на пороге сиротского дома какая-то женщина, приложив записку: «Сына моего зовите Константином». Что заставило бедную женщину бросить ребенка на крыльцо приюта, сказать невозможно. Вряд ли она пошла на это из-за отсутствия материнских чувств, скорее всего – по причине своего безвыходно тяжелого положения».
Как пишет далее Жуков, дом вдовы Аннушки, где родились и все её внуки, в том числе и Георгий, стоял посреди деревни. «Был он очень старый и одним углом крепко осел в землю. От времени стены и крыша обросли мохом и травой. Была в доме всего одна комната в два окна». Кем и когда был построен дом Жуковых, никто не знал.
Как вспоминал сам маршал, все пять дворов стрелковских Жуковых роднёй друг другу не доводились, даже дальней. Крестьяне Малоярославецкого уезда Калужской губернии свои фамилии приобрели, как и большинство окрестных, после отмены крепостного права. Кто выбирал, когда записывали, а кому и просто назначили.
Аннушка умерла, когда её приёмышу едва исполнилось восемь лет. Приёмного сына поднять не успела. Впрочем, в те времена, да ещё в деревне, дети, особенно мальчики, взрослели рано. Снова оставшись одиноким сиротой, мальчик пошёл в село Угодский Завод, искать кусок хлеба на пропитание. И – нашёл. Его взял к себе в подмастерья сапожник. Так, через поле и перелесок, и бегал Константин Жуков каждое утро, стараясь не опоздать к началу работы. Вечером возвращался. Через три года, вступив пору отрочества, попал в Москву и там быстро устроился в обувную мастерскую Вейса. Оборотистый и предприимчивый немец открыл собственный магазин модельной обуви, так что дела у предприятия шли неплохо. Константин, ставший неплохим мастером, тоже со временем встал на ноги и в 1870 году женился. В жёны ему высватали «крестьянскую дочь Анну Иванову» из той же деревни Стрелковки. У них родились сыновья – Григорий (1874) и Василий (1884). Младший вскоре умер. А в 1892 году умерла от скоротечной чахотки Анна Ивановна. Константин Артемьевич остался вдовцом. Кстати происхождение отчества отца Жукова остаётся невыясненным. Очевидно, вписано произвольно.
Итак, одни из сторонников «тёмного», по отцу, происхождения Жукова намекают на его «арийские» корни, другие – на греческие. Как будто не мог в русском народе, без «примеси», родиться будущий великий полководец. Хотя сами же и пеняют на его мужицкие манеры и ухватки.
Идея «немецкого» или, точнее, полунемецкого происхождения нашего героя – лишнее подтверждение тому, как далеко могут расходиться в нашем болоте, где все лягушки орут вольным хором и каждая на свой лад, волны «норманнской» теории, если в неё поверить хотя бы отчасти. Нанялся к немцу на работу – и ты уже наполовину немец…
В этой истории – почему Константин Жуков из деревни Стрелковки Малоярославецкого уезда оказался в найме у немца в Москве, – надо знать вот что. Испокон веков жители подмосковных городков и селений искали в богатой Москве заработок и хорошую жизнь. И порой находили и то, и другое. Как, впрочем, и наш герой. Хотя отец его – нет. До сих пор этот поток не иссякает. Особенно молодёжь едет и едет в Москву – и из Малоярославецкого района, и из Жуковского, и из соседних Боровского и Тарусского. Так что маршрут этот уже тогда был исхожен не одним поколением и имел свою историю и культуру.
Константин ушёл в большой город пешком. Вместе со своими товарищами, кто дорогу в Москву уже знал.
Мать Устинья Артемьевна родилась неподалёку, в деревне Чёрная Грязь, что в шести километрах ниже по течению Протвы, в семье Артемия Меркуловича и Олимпиады Петровны. Фамилии при рождении Устя не получила, так как её здешние крестьяне помещика Голицына не имели вплоть до конца 80-х годов XIX века. Впоследствии записались Пилихиными. Устинья Артемьевна фамилии по отцу никогда не носила. Не успела. В семье она была старшим ребёнком. Известно, в крестьянском доме старший из детей – и за мать, и за отца, и за всех на свете. Рано втянулась в тяжёлый физический труд. От отца по природе ей передалась широкая крестьянская кость, выносливость и упорный характер.
В деревне старшую пилихинскую дочь называли Устей, Устиньей, Устюхой. В семье – Устюшей. Детей впоследствии называли Устюхиными. По фамилии – редко. Будущего маршала окликали Егором Устюхиным. По причине того, что после отмены крепостного права здешние мужики, владевшие каким-либо мастерством – кузнечным, плотницким, столярным, скорняжным, сапожным и иным – уходили в работники и возвращались только к сельскохозяйственным работам, в деревнях постепенно воцарился матриархат. Верховодили женщины. Правда, их первенство простиралось до известных пределов. На выборные и иные должности в общине проходили только мужчины.
Шли годы. Устинья повзрослела, заневестилась. Артемию Меркуловичу хоть и жалко было отдавать замуж, считай, в чужой двор, большую дочку – хорошая работница, в поле за двоих управляется, – а надо. Пора.
Вначале её выдали за Фаддея Стефановича, крестьянского сына из соседнего села Трубина Спасской волости. Этот Фаддей Стефанович тоже оказался бесфамильным. Когда играли свадьбу, жениху только-только исполнилось девятнадцать лет, а невесте побольше – двадцать два. Вскоре родился сын Иван. Дальнейшая судьба его неизвестна. А спустя некоторое время от чахотки умер Фаддей Стефанович. Устинья подалась в прислуги. Нанималась к богатым хозяевам в соседние деревни. Вне брака прижила ребёночка, вроде бы, как теперь говорят, мальчика, крещёного с именем Георгий. Мальчик тот на свете долго не пожил, умер «от сухотки».
Как это часто бывало в деревнях, вскоре вдовец и вдова сошлись. Впрочем, Константин Артемьевич и Устинья Артемьевна не просто сошлись, а обвенчались церковным браком. Венчал их приходской батюшка о. Василий Всесвятский, который затем будет крестить всех их детей. Венчание состоялось 27 сентября 1892 года в храме села Угодского Завода, о чём в здешних церковных книгах имеется соответствующая запись.
Устинье Артемьевне в год второго венчания было двадцать девять лет. Константину Артемьевичу – сорок восемь.
Пошли совместные дети: Мария (1894), Георгий (1896) и Алексей (1899). Младший пожил всего полтора года. Случилось несчастье: ползая по дому, опрокинул на себя посудину с кипятком. Ожог оказался смертельным.
Имя Георгий, а в просторечии Егор, Устинья выбрала в память об умершем младенце, прижитом вне брака, но дорогом её сердцу. Такой обычай в этой местности был в то время весьма распространён.
20 ноября по церковному календарю день преподобного Григория. И когда священник назвал это имя, Устинья, как повествуют местные хроники, «решительно отвергла это имя. Оно ей было неприятно из-за сына Константина от первого брака, с которым у неё не сложились отношения».
День же Святого Великомученика Георгия, как известно, православными празднуется 26 ноября, 9 декабря по новому стилю. Так что дата крещения младенца и с днём Св. Георгия никак не совпадает. На счёт невежества священноцерковнослужителей эту историю отнести тоже нельзя, так как, по мнению жуковского краеведа А.И. Ульянова, «священник и дьякон были достаточно образованными, чтобы не перепутать имя святого и его простонародное искажение».
Жили в Стрелковке, в стареньком доме с замшелой крышей и вросшим в землю углом. Кормились от земли и от домашнего хозяйства, а также от ремесла Константина Артемьевича. Дорога в Москву ему была с некоторых пор заказана. «Я не знаю подробностей, – писал впоследствии маршал, – по рассказам отца, он в числе многих других рабочих после событий 1905 года был уволен и выслан из Москвы за участие в демонстрациях. С того времени и по день своей смерти в 1921 году отец безвыездно жил в деревне, занимаясь сапожным делом и крестьянскими работами».
«Я очень любил отца, – вспоминал маршал, – и он меня баловал. Но бывали случаи, когда отец строго наказывал меня за какую-нибудь провинность и даже бил шпандырем (сапожный ремень), требуя, чтобы я просил прощения. Но я был упрям – и сколько бы он ни бил меня – терпел, но прощения не просил. Один раз он задал мне такую порку, что я убежал из дому и трое суток жил в конопле у соседа. Кроме сестры, никто не знал, где я. Мы с ней договорились, чтобы она меня не выдавала и носила мне еду. Меня всюду искали, но я хорошо замаскировался. Случайно меня обнаружила в моём убежище соседка и привела домой. Отец ещё мне добавил, но потом пожалел и простил».
Характер – «был упрям», «терпел, но прощения не просил» – определился ещё тогда, в детские и отроческие года.
Статью, широкой крестьянской костью он пошёл в материнский род – пилихинский. Да и упорство, воля добиваться своего, твёрдость и умение брать на себя ответственность и за поступки, и за проступки, и за порученное дело, – тоже оттуда, от пилихинского корня.
Отец Константин Артемьевич, подчас не зная, как реагировать на проделки Егорика, в сердцах говорил: «В хвост и в гриву такого лупцевать!»
Но строгость отца не заронили в душу мальчонки озлобленности на отца. В воспоминаниях Жуков о нём отзывается с сыновней теплотой, в которой порой сквозит гордость. Значит, без дела отец шпандыря с гвоздя не снимал.
Ещё когда только слез с печки и в первое лето босиком побежал по деревне, старики провожали его насмешливым взглядом и говорили:
– О, дед Артём побёг! Плечистый мужик будет. Девкам – беда!..
Звали его Егориком. Потом, когда повзрослел – Егором. Геогрием ни в детстве, ни потом – никогда. Даже когда стал маршалом и слава о нём полетела повсюду и имя не сходило со страниц газет и журналов, книг и плакатов, когда тысячекратно повторялось по радио и в телевизионном эфире, в родной деревне его продолжал называть Егором Жуковым. Для Стрелковки и округи он всегда был и оставался своим. Дядя же впервые назовёт его по имени и отчеству, когда почувствует, что племянник входит в силу, что в нём прорезаются лучшие пилихинские черты, и что, похоже, из него выходит толк.
О матери маршал вспоминал: «Мать была физически очень сильным человеком. Она легко поднимала с земли пятипудовые мешки с зерном и переносила их на значительное расстояние. Говорили, что она унаследовала физическую силу от своего отца – моего деда Артёма, который подлезал под лошадь и поднимал её или брал за хвост и одним рывком сажал на круп».
Семейное предание хранит о могучем деде Артёме и ещё одну сказку: когда начал строиться, ездил в лес один, валил матёрые дубы, распиливал их на брёвна соразмерные будущим стенам дома и один укладывал их на повозку.
Разделение труда в семье Жуковых установилось по такому принципу: самую тяжёлую работу выполняла мать, а отец занимался сапожным ремеслом. По всей вероятности, Константин Артемьевич страдал слабостью здоровья. Возможно, именно по этой причине вынужден был покинуть Москву. А «полицейская» версия сложилась позже, когда Жукову необходимо было заполнять анкеты, писать автобиографию и соблюдать прочую осторожность в соответствии с временем Вряд ли Константин Артемьевич служил в армии. Сведений об этом на родине в архиве фондохранилища музея маршала Жукова нет. Так что копировать «военную жилку» юному Жукову было не с кого и не с чего. Ни военного человека, ни обстоятельств, которые бы с ранних лет развивали в нём любовь или хотя бы любопытство к военному делу, рядом с ним не было и в помине.
Чтобы хоть как-то выбиться из бедности и осенью на Покров проводить детей в школу обутыми-одетыми, Устинья Артемьевна нанималась в Угодском Заводе у зажиточных хозяев и купцов возить из уездного Малоярославца и ближайшего города Серпухова бакалейные товары для их лавок. За поездку ей платили рубль. Иногда накидывали сверх рубля двадцать копеек за добросовестность и расторопность. «И какая бывала радость, – писал маршал в «Воспоминаниях и размышлениях», – когда из Малоярославца привозили нам по баранке или прянику! Если же удавалось скопить немного денег к Рождеству или Пасхе на пироги с начинкой, тогда нашим восторгам не было границ».
Извозом занимались многие. Промысел этот был в основном женский. В Стрелковке существовала целая артель, в которую входила и Устинья Жукова. Женщины уходили в извоз примерно раз в неделю. Иногда приходилось ночевать в Малоярославце или в Серпухове, а наутро, чуть свет, везти товар в Угодский Завод. В дождь и слякоть, в метель и стужу. Для Устиньи такая работа была делом привычным.


 

II. НИЩЕЕ, СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО
«Егор приехал, на вечеринках жди драки…»

Маршал Жуков - Танец победителяДетскими забавами в Стрелковке были летом – Протва, зимой – Михалёвские горы.
Протва – река невеликая. Но и не ручей. Даже не речка – река. Когда в 41-м, осенью и зимой, здесь стоял фронт, вплотную придвинувшись к Серпухову и Подольску и угрожая с севера непокорной Туле, Протва сперва серьёзно препятствовала продвижению к Москве немецких войск, а потом, когда началось контрнаступление, – нашим.
Особенность этой реки – плавное равнинное течение, песчаное дно, плёсы, заросшие ракитником и ольхами, щучьи омута. Весной она разливается так широко и вольно, что превращается в море. Поэтому на пологих и низанных местах здесь никогда не строились – затопит, унесёт. Деревни и сёла стоят в отдалении или на кручах. Почва в основном песчаная. Кругом сосновые боры. В борах черника, земляника, костяника, грибы. В прежние времена водилось много боровой дичи: тетерева, рябчики, куропатки, перепела. На Протве и старицах – выводки диких уток.
Все окрестные жители – прекрасные пловцы.
Однажды, уже в 57-м, когда в Крыму во время отдыха маршал заплыл так далеко от берега, что родные заволновались. Семьи Жуковых и Пилихиных, как это не раз бывало, отдыхали на море вместе. Когда вернулся и вышел из воды, двоюродный брат Михаил Пилихин спросил:
– Далеко заплываешь. Не боишься?
– Не боюсь. Я всю жизнь заплываю далеко. Чего нам бояться? Помнишь, как Сашка нас плавать научил! На Протве самые глубокие места вдоль и поперёк по нескольку раз переплывали. Наперегонки!
Александр Пилихин, наставник братьев, их опекун, учил их плавать так. Сажал в лодку, выгребал на середину Протвы, где она полгубже и пошире, выталкивал одного и другого в воду и кричал: «Плывите к берегу!» И внимательно следил: если кто начинал «хлебать» и тонуть, ловко, как кот рыбицу, выхватывал из воды и затаскивал в лодку.
Зимой развлечение стрелковской детворы становились Михалёвские горы. Катались лыжах и на «леднях». «Ледня» – старое, износившееся и уже не нужное в хозяйстве решето. Обмазывали его жидким коровьи навозом и морозили. Процедуру эту необходимо было выполнять неоднократно, чтобы покрытие ложилось тонкими слоями и служило потом долго. Нынешние «ледянки», на которых дети летают со снежных и ледяных горок, всего лишь жалкое, выродившееся подобие настоящей «ледни». Это если фарфоровую чайную пару кузнецовского фарфора сравнивать с одноразовой кружечкой из пищевой пластмассы…
Егорик слыл среди своих одногодков заводилой и атаманом. В драках, которые время от времени случались, решал исход «по-честному». Был не по годам силён и ловок. В драках «стенка на стенку» – надёжен и храбр.
Потом, когда начал, как говорят в деревне, «девкам на пятки наступать», драки не прекратились – ревниво отгонял соперников от своих избранниц. Однажды на танцах стал отбивать невесту у местного почтальона. «Егор, не лезь, – предупредили друзья, – у него револьвер». Почтальонам выдавали служебное личное оружие, так как их работа была связана с перевозкой ценностей и крупных денежных сумм. Почтальон, не отличавшийся силой, не расставался со своей «привилегией» и на гулянках. Жукова это только раззадорило. Когда началась драка, почтальон выхватил револьвер. Жуков ловко выбил его из руки соперника и забросил в кусты. Эта безрассудная, отчаянная храбрость впоследствии проявится на фронте – и на одной войне, и на другой, и на третьей, и на четвёртой, самой большой и продолжительной.
Так что и на гулянках не уступал первенства. За девчатами ухаживал лихо и напористо. На родине до сих пор шутят: так, мол, и воевал, и когда солдатом был, и когда маршалом.
Особенно запала в душу одна…
Он в ту пору уже работал в Москве и в Стрелковку приезжал только на лето и в Рождество погостить.
Своему редактору «Воспоминаний и размышлений» журналисту Анне Миркиной он рассказал однажды в порыве откровения, когда речь зашла о родине, о юности, о первых волнениях крови: «Я, когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были девушки! Ухаживал за ними. Была там одна – Нюра Синельщикова – любовь была».
Но это будет потом, после детства и отрочества. Крепко его тогда захватило – первая любовь. Вот и не забывалась. Когда приехал из Москвы в Стрелковку и узнал, что Нюру уже засватали, как вспоминают соседи, ходил вокруг её дома и не своим голосом кричал: «Нюрка! Что ты наделала!»
Впоследствии, уже оглядываясь на прожитое, но словно всё ещё оберегая старую рану, подарит Нюре первое издание своих «Воспоминаний и размышлений», где будет упоминание и о ней. На титульном листе сделал сдержанную надпись: «А.В. Синельщиковой – другу моего детства на добрую память».
Покривил душой маршал: Нюра была другом не только детства, а и юности, более того – невестой.
Отец Константин Артемьевич хоть и был строг с детьми и лупил самого резвого и непокорного из них – Егорика – шпандырем, но хозяином в доме был, видимо, всё же никудышным. Всё держалось на двужильной Устюше. Иначе как такое объяснить, что в 1902 году, уже к осени, «от ветхости» обломились прогнившие обрешётины и стропила, и крыша рухнула внутрь. Когда односельчане собрались на усадьбе Жуковых, чтобы помочь горю бедной семьи, накануне холодов вынужденной жить в сарае, выяснилось, что новые стропила на гнилых стенах поднимать бессмысленно. Пустили по кругу шапку и вскоре собрали необходимую сумму, на собранные деньги в соседнем селе купили готовый сруб. Перевезли. Дом поставили обыдёнкой – за один день накидали на мох сруб, подняли стропила, обрешётили и покрыли соломой в несколько рядов.
Тот год был для семьи Жуковых самым тяжёлым. Сам маршал вспоминал его так: «Год выдался неурожайный, и своего зерна хватило только до середины декабря. Заработки отца и матери уходили на хлеб, соль и уплату долгов. Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей. Такая взаимопомощь в деревнях была не исключением, а скорее традицией дружбы и солидарности русских людей, живших в тяжёлой нужде».
Анна Ильинична Фёдорова, старожил из Чёрной грязи вспоминала: «Была я маленькая, сидела на печке и видела, как Егор Жуков приходил к моему старшему брату Семёну. Они дружили. Был он из бедной семьи, ходил в рваных ботинках».
Да, заметим мы, при отце-то сапожнике…
Та же Анна Ильинична сохранила в памяти нечто более любопытное для характеристики нашего героя. Воспоминание это относится к более позднему периоду жизни Жукова, когда он уже жил и работал в Москве, а на родину приезжал погостить. И – погулять. «Когда Жуков в юности приезжал из Москвы в Стрелковку, то в деревне говорили: «Егор приехал, на вечеринках жди драки…»
Так что характер Жукова определился рано. Стремление быть первым и лучшим. Психологи установили, что «к числу наиболее часто упоминаемых личностных черт» человека, стремящегося к лидерству, «относятся: доминантность, уверенность в себе, эмоциональная уравновешенность, стрессоустойчивость, креативность, стремление к достижению, предприимчивость, ответственность, надежность в выполнении задания, независимость, общительность». Всеми этими качествами и чертами наш герой обладал. В той или иной мере.
Время от времени эта его страсть быть первым приводила его к конфликтам с окружающей средой, которая порой не принимала его претензий. Известен случай, когда, после очередной драки на вечеринке, местные парни подкараулили его, связали и бросили в канаву с крапивой. «Вот тебе наши девки, москвич!..» В крапиве Егор пролежал до утра. Но и этот случай был частью становления характера. Уроком, который, надо признать, он усвоил только отчасти…
Однако лето для деревенской ребятни – это не только купание на реке, но и многие заботы по хозяйству. Грядки прополоть. Воды наносить – и домашней скотине, и на полив огород. В лес за ягодами сходить. За грибами. Рыбалка на реке Протве и речке Огублянке, впадавшей в Протву неподалёку, возле села Огуби, развлечением была лишь отчасти. Рыба была частью пропитания семьи. Без улова с речки не придёшь. Рыбу ловили корзинами. Когда стали постарше, плели верши, нерета и морды. Чем лучше снасть, тем богаче улов. Плотва, густера, окуни, щуки, налимы, голавли, лини. Иногда попадал крупный лещ. Случалась и такая пора, когда Егор становился настоящим добытчиком и кормильцем семьи. Часть большого улова Егор относил соседям. Делился. Хранить рыбу было негде. Поймал – и на сковородку. В благодарность за щи в голодные дни. Особенно удачливой рыбалка случалась на речушке Огублянке – тихой старице реки Протвы.
Затем пристрастился к охоте.
Жил в деревне Прошка по прозванию Хромой. Он и на самом деле был хром, работал половым в придорожном трактире в Огуби. Хромой Прошка купил себе ружьё и стал ходить на охоту. Брал с собой и Егора. Они вскоре подружились, хотя Хромой Прошка летами был намного старше. Мать Прошки на крестинах Егора держала его на руках перед купелью, а потом, голенького, принимала от о. Василия. Так что Хромой Прошка доводился ему почти роднёй.
Поскольку они ходили в лес вдвоём, а ружьё было всего одно, то и стрелял из него владелец – Хромой Прошка. А Егору доставалась другая работа: зимой, когда они охотились на зайцев, Егор делал загоны или распутывал заячьи малики, т.е. следы. Он искусно и умело тропил зайца. Мгновенно, только увидев след, определял, беляк это или русак. Различал концевые, жировые, гонные или взбудные следы. Понимал, что если косой сделал смётку – отпрыгнул со своего следа, «двойки» или «тройки», далеко в сторону, то где-то неподалёку его лёжка. Иногда зайца брали прямо на лёжке, иногда, выпугнув, улепётывающего со всех ног прочь. Иногда упускали. И тогда Егору приходилось выслеживать его, топтать снег по новому кругу. В конце лета ходили на уток. А августе на крыло становилась молодь. Выводки в хорошие годы были большими. За одну охоту добывали до дюжины крякв. Стрелял Хромой Прошка, а Егор плавал за подранками. Иногда Прошка давал выстрелить раз-другой и Егору.
Иногда на охоту шли втроём. Егор уговаривал Хромого Прошку взять с собой друга и однокашника Лёшу Колотырного. Колотырный – это прозвище. Настоящая фамилия друга – Жуков.
Пройдут годы. Пройдёт одна война. Грянет за ней другая, Гражданская. Коноводом у командира кавалерийского пока Жукова будет верно служить красноармеец Алексей Жуков, которого комполка по-прежнему будет окликать Колотырным.
Человек родины, Жуков всегда будет окружать себя земляками, роднёй. Надёжными и добросовестными людьми, готовыми за него и в огонь и в воду.
Запах порохового дыма мутил голову, пьянил. Страсть к охоте, в особенности утиной, Жуков сохранит на всю жизнь. Охотничьи же навыки, умение «тропить» зайца и тихо подходить к утиным выводкам пригодятся очень скоро – на Первой мировой войне, где Жуков будет разведчиком.
Деньги, собранные миром на покупку сруба, Жуковым необходимо было возвращать миру. Они и возвращали. Частями. Как могли. Это был своего рода кредит. Беспроцентный. Община резоимством не промышляла. Хотя забот у неё и расходов было много.
Помогать своим. Не оставлять в беде. Выручить родню, близкого. Не оставить вниманием земляка. Выросший и воспитанный деревенской общиной, родителями, роднёй в такой нравственной атмосфере, Жуков сохранит эти качества на всю жизнь. Будет щедр к родным и близким. Заботлив по отношению к многочисленным племянникам и племянницам, гостеприимен. Родня всегда будет окружать его и в московской квартире, и на даче и даже на временных квартирах в гарнизонах. Он любил, чтобы вокруг него были родные лица, звучали интонации его родины – Стрелковщины.
На следующую осень после того, как Жуковы выбрались из сарая в новый дом, Егора и Машу собирали в школу.
Церковно-приходская школа, в которой обучались крестьянские дети из окрестных деревень, находилась в деревне Величково вниз по течению Протвы на полпути в сторону Чёрной Грязи. Сюда ходили учиться крестьянские дети из четырёх деревень: Лыкова, Величкова, Стрелковки и Огуби. Учительствовал в школе сын местного батюшки Сергей Николаевич Ремизов. Местные хроники сохранили его как талантливого педагога, посвятившего свой талан и жизнь крестьянским детям, их просвещению. Отец учителя, о. Николай Ремизов, «тихий и добрый старичок», к тому времени уже заштатных священник местной церкви, вёл в школе Закон Божий.
Сестра Маша в школу пошла на год раньше. Егор выучился читать и писать печатными буквами по её букварю, а потому пришёл в школу уже подготовленным. Вспоминал: «Некоторым ребятам родители купили ранцы, и они хвастались ими. Мне и Лёшке вместо ранцев сшили из холстины сумки. Я сказал матери, что сумки носят нищие и с ней ходить в школу не буду.
– Когда мы с отцом заработаем деньги, обязательно купим тебе ранец, а пока ходи с сумкой.
В школу меня вела сестра Маша. Она училась уже во втором классе. В нашем классе набралось 15 мальчиков и 13 девочек.
После знакомства с нами учитель рассадил всех по партам. Девочек посадил с левой стороны, мальчиков – с правой. Я очень хотел сидеть с Колотырным. Но учитель сказал, что вместе посадить нас нельзя, так как Лёша не знает ни одной буквы и к тому же маленький ростом. Его посадили на первую парту, а меня – на самую последнюю».
Школу в Величкове построил здешний землевладелец князь Николай Сергеевич Голицын в 1888 году. Согласно «Правилам о церковно-приходских школах», изданным в 1884 году, величковская школа, её духовно-нравственный тон и учителя должны были заложить добрую основу подрастающего поколения и утвердить в народной среде православие. В день открытия школа крестьянская община преподнесла щедрому строителю и попечителю и народном просвещении две богато изукрашенные, в серебряных окладах иконы: Св. Николая и «Иисус Христос на престоле, благословляющий приходящих к нему детей». Растроганный князь тут же передал дары школе, дабы «в каждом из двух классных помещений находилась одна икона». Князь Голицын не только выстроил здание школы, но и закупил всё необходимое для учебных занятий: мебель, классные доски, счёты, тетради, карандаши, перья, чернила и чернильницы, книги, предусмотренные программой, словом, всё «в потребном количестве». Он же взял на себя расходы на выплату жалования учителям и все текущие надобности. Школа князя Голицына в Величкове была лучшей в уезде и считалась образцовой.
Егор учился хорошо. Все предметы ему давались легко. Поэтому оставалось время и на проказы. Марья Ивановна Крюкова, учившаяся с Егором в одном классе, рассказывала, что она с подружкой сидела впереди, а Егор, сидевший сзади, «озорничал». У девочки были длинные густые косы, и Егор прямо во время урока цеплял на неё косы репей. Неравнодушен он был и к её подружке: когда шли из школы домой в Стрелкову, он донимал репьём обеих.
Впрочем, земляки великого полководца любят пошучивать вот на какую тему: когда слава маршала Победы, уже очищенная от наветов, зависти и опасной хулы, докатилась до родных мест, многие окрестные старухи стали рассказывать самые доподлинные истории о том, как Егор в своё время не смог добиться их благосклонности…
Первый класса Маша окончила с трудом. Сестра в учении оказалась слабенькой. Её оставили на второй год. Родители тут же сказали: хватит попусту лапти рвать, в домашнем хозяйстве от девочки пользы будет больше. Маша разрыдалась. Егор вступился за сестру. Сказал, что не Маша виновата в том, что отстала в учёбе, а то, что ей приходилось много пропускать занятия, чтобы заниматься домашними делами, пока мать находится в извозе. При этом показал такой напор и умение стоять на своём, что родители уступили. С тех пор они учились в одном классе. Егор всегда помогал сестре, если у неё что-то не получалось. И никому не давал в обиду.
Всю жизнь он будет опекать старшую сестру. Помогать ей. Устраивать и учить племянников. Но об этом – в свой черёд.
Учитель Жукова Сергей Николаевич Ремизов принадлежал к тому типу русских подвижников, которых призвало время заветов и назиданий Константина Победоносцева и острой критики современной жизни Льва Толстого. Родился он в Угодском Заводе в семье священника. В тот год, когда в Величково из Стрелковки с холщовой сумкой через плечо пришёл в первый класс Егор Жуков, учителю исполнилось сорок лет. Педагогический стаж – двадцать два года. Окончил курс Калужского духовного училища и сразу же был определён во вновь построенную школу в Величково. Неоднократно поощрялся по ведомству Малоярославецкого Уездного училищного совета «за усердное отношение к школьному делу». Отмечен Синодом – «за ревность в наставлении детей в вере» получил наградную Библию. Окончил педагогические курсы в Калуге. Личность незаурядная, цельная. Можно уверенно предположить, что на становление будущего полководца его уроки, общение с ним, его наставления оказали огромное влияние. Счастье для человека, которому в ранние лета попадается такой учитель и наставник. Он пристрастил Егора к чтению. Настоял, чтобы тот пел в церковном хоре. Книги стали частью жизни Егора, надёжными воспитателями и ангелами-хранителями его души. Жуков всю жизнь делал себя сам. И в этом его делании самыми верными помощниками были книги.
В последние годы жизни Сергей Николаевич Ремизов обратится к Богу. В заброшенной часовне в Угодском Заводе, уже в советские годы, будет собирать детей и беседовать сними на духовно-нравственные темы. Умрёт в 1926 году, никем не преследуемый, но и всеми забытый.
В 1964 году маршал приедет на родину. Посетит могилу отца. И долго будет искать могилу учителя. Но не найдёт её. Своим спутникам с грустью скажет:
– Есть у меня в жизни долг неоплаченный. Долг памяти первому учителю – Сергею Николаевичу Ремезову. Прекрасный был педагог. А главное – человек светлый, порядочный.
В первом отделении (классе) Жуков изучал следующие предметы: объяснительное чтение; письмо; арифметику; Закон Божий, который в первый год обучения начинался «Священной историей» от Сотворения мира до Вознесения Христова; знание шестнадцати молитв.
В два последующих года дети постигали Катехизис; Символ Веры; Богослужение с обязательным посещением храма и участием в службе. Кроме духовных предметов, во втором отделении школьники осваивали чистописание; письменные упражнения; русское чтение.
Кроме обязательных предметов, ученик самостоятельно должен был прочитать сверх программы двести книг – произведений русских писателей, рекомендованных Министерством народного просвещения.
В 1906 году Жуков успешно окончил полный курс трёхклассной церковно-приходской школы. Учитель Сергей Николаевич Ремизов вручил выпускнику Похвальный лист с отличием и напутствовал самыми добрыми словами.
После окончания школы отец подарил Егору новые сапоги. Мать сшила новую рубаху. Подарки были не праздными – парня собирали в Москву. Родители понимали: пора парню учиться не книжной науке, а той, которая давала бы кусок хлеба – мастерству. Привязывать к земле Егора не хотели: смышлёный, ловкий в любом деле, заводила и атаман, такой и в Москве не пропадёт. Но в Москву он сразу по выпуске из начальной школы, когда ему исполнилось неполных двенадцать, отправлен всё же не был. Почему, неизвестно. Возраст уже позволял оторваться от дома и стать подмастерьем хотя бы в уездном Малоярославце. Кстати, городок славился мастерами-хлебопёками и скорняками. Продукция отправлялась в Москву. Благо, туда через Малоярославец лежала прямая, как стрела, дорога – знаменитое Варшавское шоссе.
Пока Егор учился грамоте и Закону Божию в Величкове, Россию потрясли два урагана: Русско-Японская война (1904-1905) и Первая русская революция (1905-1907). Империя устояла, но сроки её существования исчислялись уже немногими годами.
Местные хроники отмечали следующее: «События, происходившие тогда в городской России, мало затронули Стрелковщину. Выборгское воззвание политизированной интеллигенции, обратившейся с призывом к народу начать кампанию гражданского неповиновения из-за роспуска Госдумы, оставило народ равнодушным. На повседневной жизни крестьян политическая борьба, как казалась здешним жителями, никак не отражалась. Столыпинская реформа в Стрелковщине и в целом в Калужской губернии, провалилась. Мужики не хотели выходить из общины и угрожали «красным петухом» всем, кто попытается из неё выделиться. Привычным уклад жизни Огубской общины выдержал напор новых веяний. Хутора здесь не возникли. Не смотря на смутное время не знали в крае и политического террора. Только в нижних, по течению Протвы, волостях эсеры пытались мутить народ, дрались в пьяном виде со своими противниками и грабили во имя «светлого идеала». Впрочем и это случалось довольно редко».
В 1908 году в Чёрную грязь навестить родину и родню приехал из Москвы брат Устиньи Артемьевны Михаил Артемьевич Пилихин. Вот тут-то и начала жизнь-река ломать своё привычное течение и буровить в материке новую излучину.
Михаил Артемьевич Пилихин к тому времени не просто обжился в Москве, а по-настоящему разбогател. Кстати, дядю Егора, этого самого Михаила Артемьевича, отдали в подмастерья одиннадцатилетним. И вот он – мастер-меховщик высочайшего класса, при богатых и солидных клиентах и заказчиках, владелец меховой мастерской в самом центре Москвы на Кузнецком мосту и собственного магазина мехов и изделий из кожи. Из Чёрной, как говорится, Грязи калужской – да на Кузнецкий мост!
Приехал Михаил Артемьевич к сестре в Стрелковку, посмотрел на бедность родни, поинтересовался хозяйством, видами на урожай. Всё кругом выглядело тоскливым, и тоска та казалась беспросветной и бесконечной. Увидел племянника – крепкого, с умным внимательным взглядом, с достоинством в движениях. В лице, посадке головы и коренастой фигуре чувствовалась пилихинская порода. Волевой подбородок с ямочкой. Смекнул – из парня толк выйдет. Но в деревне – пропадёт.
– Ну, вот что, Устя, – сказал он, кивнув на Егора. – Племянника я забираю.
Константину Артемьевичу в тот раз шурьяк руки не подал. Разговаривал с сестрой и Егором.
Решение Михаила Артемьевича и обрадовало Жуковых, и печалило одновременно. Наконец-то у сына забрезжило будущее, да и не в чужие люди уходил, а к родному дяде, к выгодному делу, к денежному ремеслу, с которым жизнь можно устроить куда как лучше, чем здесь, в бедной нищающей деревне. С другой стороны – на одни рабочие руки в семье становилось меньше. Да и жалко от себя отпускать…
Закончилось деревенское детство Егора Жукова. С его радостями и развлечениями на Протве. С рыбалкой, покосами и охотами на зайцев и уток. Со стремительными гонками на намороженных «леднях» на Михалёвских горках. С девичьим смехом и шёпотом возле соседских калиток…
Всё уходило в прошлое, откочёвывало, удалялось и исчезало, как последняя льдина на Протве во время разлива.
Река текла своим вековечным правильным током – от истоков своих к устьям. Исток отдалялся. Устья…
Об устьях наш герой ещё не думал, они казались до нереальности далекими.


 

III.МОСКВА
«Жуков быстро становился городским человеком…»

Одна из двоюродных сестёр по материнской линии Анна Михайловна Пилихина, прожившая девяносто шесть лет и до конца своих дней не бросавшая огород и небольшое хозяйство на родной земле в Чёрной Грязи, вспоминала: «Если бы не наш отец, малограмотный, но предприимчивый скорняк Михаил Артемьевич Пилихин, то мой двоюродный брат Егор Жуков пас бы в Стрелковке гусей… В нашей московской квартире Егор все годы жил, как равноправный член нашей семьи. Равняясь на моего старшего брата, Александра, Жуков быстро становился городским человеком. Александр родился в 1894 году и был, таким образом, старше Егора на два года».
Расставание с родиной было нелёгким. Родители, сестра, закадычный друг Лёша Колотырный…
– Ничего, племяш, – похлопал его по плечу дядя Михаил Артемьевич, – на Пасху приедешь повидаться. Московских гостинцев им привезешь. Ещё пуще любить и ждать будут. Помяни моё слово.
Слово у дяди было твёрдым. Как шип в подошве. Сказал – сделал.
– Жить будешь с нами. В семье. Работать не ленись. Твоё дело какое? Слушаться и выполнять всё, что прикажут.
Пилихины занимали второй этаж просторного дома, где у них была и мастерская, и жилые комнаты. Теперь в этом здании, значительно перестроенном и расширенном, находится магазин «Педагогическая книга». Здесь же был и магазин. Чуть позже оборотистый Михаил Артемьевич поднакопил силёнок и приобрёл двухэтажный деревянный дом в Брюсовом переулке. Дела у него шли в гору. Производство потихоньку расширялось. Клиентов становилось больше.
Жуков жил в семье Пилихиных. В Москве в новой городской обстановке он освоился быстро. Шумное московское многолюдье ему понравилось. На первые же заработки купил себе приличную одежду. Умел сэкономить лишнюю копеечку, зная, что дома, в Стрелковке, каждому грошику, присланному им, будут очень рады.
Никаких поблажек в доме и в мастерской дяди Жукову не было. Вначале ходил в мальчиках на побегушках: подметал и мыл полы в квартире и в мастерских, надраивал хозяйские сапоги, бегал за табаком и водкой для мастеров, ставил и разводил самовар, мыл посуду, зажигал лампады у икон. Одним словом – «что прикажут». Присматривался и к основному делу. Старшая мастерица Матрёша, она же артельная кухарка, вскоре подарила ему напёрсток, дала иглу с ниткой и показала, как сшивается мех. Она же преподала первый и весьма жёсткий урок поведения за столом. Сам маршал вспоминал ту историю так: «Кузьма, старший мальчик, позвал меня на кухню обедать. Я здорово проголодался и с аппетитом принялся за еду. Но тут случился со мной непредвиденный казус. Я не знал существовавшего порядка, по которому вначале из общего большого блюда едят только щи без мяса, а под конец, когда старшая мастерица постучит по блюду, можно взять кусочек мяса. Сразу выловил пару кусочков мяса, с удовольствием их проглотил и уже начал вылавливать третий, как неожиданно получил ложкой по лбу, да такой удар, что сразу образовалась шишка».
Если к этому жестокому уроку прибавить то, что, когда Егор запрыгнул у вокзала на конку, один из пассажиров его каблуком задел по носу и из носа у парня потекла кровь, то Москва Жукова встретила явно неприветливо.
Из воспоминаний двоюродного брата Жукова Михаила Пилихина-младшего: «Мать Егора Жукова в 1908 году... отправила его в Москву к моему отцу... в учение меховому искусству на четыре года. В это время мой отец с семьей проживал в Камергерском переулке, где он снимал квартиру, в которой находилась скорняжная мастерская. Имел трех мастеров и трех мальчиков-учеников. В этот год осенью привезли к дяде учиться скорняжному искусству и Егора Жукова.
В конце 1908 года дом был назначен на ремонт. Отец снял квартиру в Брюсовском переулке. В мастерской Пилихина работы все прибавлялось. Крупные меховые фирмы и знаменитые мастерские женского верхнего платья Ламоновой, Винницкой, другие мастерские давали много заказов. Сезон скорняжного дела начинался с июля. С 20 декабря все мастера уезжали по своим деревням на Рождество, а возвращались 10-15 января. Каждый ученик был прикреплен к мастеру, который и обучал его. Мастера приходили к семи часам. Ученикам входило в обязанность подготовить к приходу мастеров рабочие места, а по окончании работы подмести мастерскую и все убрать.
К приходу мастеров мы ставили самовар и готовили все к завтраку. Все мастера находились на хозяйских харчах – завтракали, обедали, ужинали. Это было лучше для производства, и мастерам было лучше: они хорошо покушают и отдохнут. А если они будут ходить в чайную, там выпивать и только закусывать, то полуголодные будут возвращаться уже навеселе. Они были бы малопроизводительными работниками.
Егор Жуков очень усердно изучал скорняжное искусство и был всегда обязательным и исполнительным. После двух лет работы в мастерской дядя взял его в магазин, он и там проявил себя исполнительным и аккуратным. Егор с большим любопытством ко всему присматривался и изучал, как надо обслуживать покупателей, там служил и старший брат Александр, который Егору помогал все это освоить. А я работал младшим учеником. В 1911 году, когда Егору исполнилось 15 лет, его стали называть Георгий Константинович».
По всей вероятности, Егор заслужил похвалу и признание дяди, за что тот и повеличал его. После чего его мастерство признали все, работавшие в пилихинской мастерской, и стали называть по имени и отчеству.
В своих мемуарах Жуков нелестно отзывается о дяде Михаиле Артемьевиче Пилихине.
Но всё это можно отнести на счёт идеологии, безраздельно царствовавшей тогда. Мемуары главного маршала Победы должны были выйти к читателю политически правильными, идеологически выдержанными. Вот и расставлялись нужные акценты: раз собственник, владелец производства, да к тому же ещё и торговец, то – эксплуататор и стяжатель. Мало ли что родной дядя, и благодетель, помогший выбраться из нищеты, освоить хорошую профессию и наставить на путь истинный. Чтобы себя показать, можно и дядю родного не жалеть…
Двоюродная сестра на это бросила короткий, но справедливый упрёк: если бы, мол, не «наш отец»… то пасти бы Егорке Жукову гусей в родной и беспросветной глухомани.
«Первое время я очень скучал по деревне и дому, – вспоминал начало своей скорняцко-московской одиссеи маршал. – Я вспоминал милые и близкие сердцу рощи и перелески, где так любил бродить с Прохором на охоте, ходить с сестрой за ягодами, грибами, хворостом. У меня сжималось сердце и хотелось плакать. Я думал, что никогда уже больше не увижу мать, отца, сестру и товарищей. Домой на побывку мальчиков отпускали только на четвертом году, и мне казалось, что время это никогда не наступит».
Двоюродные братья дружили как родные. Во всём друг другу помогали. Выручали в сложных обстоятельствах, особенно перед отцом и дядей. Вместе осваивали скорняжное дело и искусство торговли. Вместе развлекались. И учились. Александр хорошо знал немецкий язык и учил Георгия, давал ему регулярные уроки. В свободное время гуляли по Москве. Стали захаживать и в книжные лавки, покупали книжки. Кроме учебников, приобретали дешёвые переводные издания приключений лондонского сыщика Шерлока Холмса и американского его собрата Ника Картера.
Чтение для Георгия давно, ещё в Стрелковке, стало любимым занятием. Но в деревне книг было мало. А тут столица открыла перед ним свои кладовые… Ещё когда ходил в школу в Величково. Учитель Сергей Николаевич Ремизов время от времени давал ему что-нибудь из своей библиотеки. А потом, когда Егор всё возможное и посильное для его возраста перечитал, посоветовал своему старательному и жадному до чтения ученику: «Вот окончишь школу, подрастёшь и поедешь в Москву. Там устроишься учеником в типографию. Станешь мастером-печатником. Вот уже где книги вольные будут!»
Но родители и дядя знали лучше, как устроить его будущее. А книги никуда не ушли…
Иногда Александр приносил такую книгу, смысл которой осилить было непросто. И Жуков понял, что знаний, образования его не хватает для того, чтобы мыслить и понимать мир шире и глубже. Поэтому детективы и приключенческие книги ему вскоре наскучили, и они с Александром принялись за учебники математики, русского языка и географии. На полке у Жукова появились научно-популярные книги, описания путешествий и природных явлений, справочники.
Хозяин, наблюдая за увлечениями детей и тягой к знаниям, сдержанно поощрял их.
Вскоре Жуков поступил на вечерние общеобразовательные курсы. Курсы «давали образование в объёме городского училища». Сочетать работу и учёбу было непросто: «… уроки приходилось готовить ночью на полатях, около уборной, где горела дежурная лампочка десятка в два свечей».
В воскресные дни и по великим праздникам Михаил Артемьевич приказывал своим домашним одеваться по-воскресному и всех вёл в церковь «отстоять службу». Приходской храм Воскресения Словущего стоял неподалёку. В нём был довольно хороший хор. Дядя, по воспоминаниям Жукова, в буквальном смысле приходил в состояние восторга и священного трепета, слушая церковные песнопения. После службы был хороший обед. После обеда глава семьи отпускал всех на волю. Если случалось особо хорошее настроение, мог подарить по серебряному николаевскому полтинничку. Братья были предоставлены сами себе. Обычно это была прогулка в город.
Михаил Пилихин-младший вспоминал: «В 1911 году отец взял меня из школы на своё предприятие в ученики на четыре года на тех же основаниях, как и других учеников.
Георгий Жуков взял надо мной шефство, знакомил меня с обязанностями, в основном убирать помещения, ходить в лавочку за продуктами, ставить к обеду самовар. А иногда мы с Георгием упаковывали товары в короба и носили в контору для отправки по железной дороге. Во время упаковки товара Георгий, бывало, покрикивал на меня, и даже иногда я получал от него подзатыльник. Но я в долгу не оставался, давал ему сдачи и убегал, так как он мог наподдать мне ещё. За меня заступался мой старший брат Александр, он был одногодок с Георгием. А в основном жили очень дружно…
В воскресные дни отец брал нас в Кремль, в Успенский собор. Он всегда проходил к алтарю, где находился синодальный хор, который состоял почти исключительно из мальчиков. Отец очень любил слушать пение этого хора. Нас он оставлял у выхода из собора, так как мы, малыши, не могли пройти сквозь толпу к алтарю. Отец уходил к алтарю, уходили и мы из собора, бродили по Кремлю. А когда в конце службы звонили в колокол к молитве «Отче наш», мы быстро возвращались к входу в собор и все вместе шли домой. Синодальным хором дирижировал Николай Семёнович Голованов, впоследствии главный дирижёр Большого театра. Мой отец с Н.С. Головановым и его женой Антониной Васильевной Неждановой, знаменитой певицей, был хорошо знаком, и, когда мой отец умер в декабре 1922 года, Н.С. Голованов с синодальным хором принял участие в похоронах».
По всей вероятности, дружба семьи музыкантов и артистов и меховщика происходила не только из душевной близости – регент хора и певица были заказчиками у Пилихина-старшего. Клиентами, что и говорить, у расторопного Михаила Артемьевича случались люди знатные.
«В воскресные дни мы во дворе играли в футбол, – вспоминает Михаил Пилихин-младший, – мячом служила нам старая шапка, набитая бумагой. Играли в городки, в бабки, в лапту с мячом. В те времена игры эти были в большом почёте. В ненастные дни, когда отца не было дома, мы играли в прятки или в футбол в проходной комнате, «воротами» служили нам двери. Мы так возились, что соседи с первого этажа приходили с жалобами, у них с потолка сыпалась штукатурка. В дальнейшем нам были запрещены навсегда игры в комнате. Мы тогда стали собираться на кухне и играть в карты – в «21 очко». Играли на старые пуговицы, мы собирали их во дворе, их выкидывал сосед – военный портной…»
1911 год…
В августе в Москве основан профессиональный футбольный клуб ЦСКА.
В сентябре началась итало-турецкая война. Итальянский морской десант высадился в Триполитании, затем захватил Тобрук в Киренаике и Бенгази.
В Китае свергнута династия Цин и провозглашена Республика.
Германия и Франция делили свои колонии во Французском Камеруне и Германском Конго.
В сентябре в Киеве в опере был убит российский премьер-министр Пётр Аркадьевич Столыпин.
Все эти события в той или иной мере совсем скоро повлияют на судьбу нашего героя, а на некоторых фигурантов, перечисленных выше, повлияет он. А пока Жуков с братьями гонял по двору набитую бумагой старую шапку и резался в «двадцать одно».
Азартного картёжника из Жукова тоже не вышло. Страстишку пресёк всё тот же главный домашний педагог и воспитатель – Михаил Артемьевич. Однажды хозяин вошёл в комнату сыновей. Те азартно резались в карты. Дядя ловко поймал ухо племянника и сказал:
– Не там, не там твои червонцы рассыпаны, Георгий Константиныч…
Ухо потом долго горело огнём. К картам – как отрезало – больше не притронулся.
Через сорок лет, в 1954 году, наставляя своего племянника сына сестры Марии Константиновны, к тому времени лейтенанта Виктора Фокина, он скажет: «Лёгких путей в жизни нет. Дорогу надо пробивать своим лбом». В 1944 году он устроит младшего сына сестры в Горьковское Суворовское училище. Затем, когда сам будет «сослан» после Одессы командовать Уральским военным округом, разыщет племянника, и тот какое-то время будет жить в семье маршала в Свердловске. Пилихинское, врождённое и воспитанное годами терпеливых наставлений, а порой и принуждением, угнездилось в нём прочно: если сам выбился в люди, не забывай о родне.
В 1912 году Жуков окончил полный курс учёбы. В автобиографии, написанной им для личного дела в 1938 году, Жуков уточнил следующее: «Образование низшее. Учился 3 года до 1907 г. в церковно-приходской школе в дер. Величково Угодско-Заводского района Московской области и 5 месяцев учился на вечерних курсах при городской школе в Москве, Газетном переулке. Не было средств учиться дальше – отдали учиться скорняжному делу. За 4-й класс городского училища сдал экстерном при 1-х Рязанских кавкурсах ст. Старожилово Р.У.Ж.Д. в 1920 г.»
Странное дело, о том, что он учился на вечерних курсах в Москве, совмещая учёбу с работой в мастерской и в магазине, Жуков не указал и во время призыва в армию в 1915 году.
Дядя Михаил Артемьевич успехи племянника поощрил некоторой суммой денег сверх причитающегося жалования, а также подарком в виде костюма-тройки, двух пальто – демисезонного и зимнего на меху с каракулевым воротником, пары ботинок и комплекта белья.
Отблагодарив дядюшку за щедрые дары, он тут же укатил на Протву в Стрелковку, чтобы показаться на родине настоящим московским франтом.
Так и произошло. Отпуск, пожалованный Михаилом Артемьевичем, Жуков провёл в Стрелковке и Чёрной Грязи. Гостил, помогал по хозяйству. И лихо отплясывал на вечеринках, с жаром заглядывая в девичьи глаза.
По возвращении в Москву снова встал за прилавок. Дядя положил ему десять рублей в месяц, при том, что жил и столовался Жуков по-прежнему в гостеприимной семье Пилихиных.
Умный человек был дядюшка Михаил Артемьевич Пилихин. Цельная натура. И скуповатая, и щедрая одновременно. Настоящий русский человек. Крепкий корень, который поднимал и держал, дальше её поднимая и поднимая, такую обширную крону большого и разветвлённого семейства. Невозможно удержать себя от сравнения с нынешними купцами и дельцами, арендующими конторы на Кузнецком мосту и в Брюсовом переулке. Невозможно представить, чтобы они вот так, семейно, шли в Кремль или на службу в ближайших приходской храм. Всё по островам, да по ниццам, по закрытым клубам и злачным местам…
Десять рублей в месяц – это, по тем временам и ценам, весьма и весьма хорошее жалованье. Средний москвич считал счастьем жить на 1 рубль в день. У Жукова получалось в три раза меньше. Но ведь и стол, и кров были бесплатными.
Фунт муки стоил 6 копеек. Десяток яиц – 44 копейки. Фунт шведской сёмги – 90 копеек. А вот снять квартиру о двух-трёх комнатах стоило недёшево – 40-50 рублей в месяц. Билет на концерт знаменитости стоил от одного рубля до десяти. Дешёвые книжки стоили копейки. На них-то и тратил Жуков часть своего жалованья.
Он, конечно же, понимал своё счастье. Но, видимо, знал и другое: к примеру, офицер получал около двух тысяч рублей в месяц. Офицеры были частыми и выгодными заказчиками. Расплачивались всегда щедро и лихо, оставляя хорошие чаевые. Особенно ему нравились кавалеристы – длинные шинели, ремни, шашка на узкой портупее, шпоры, которые при ходьбе позванивали…
В это время Жуков с братьями часто ходил в театр, на концерты. Посещали юноши и кино. В Москве к тому времени уже было много кинотеатров. Михаил Артемьевич отпускал сыновей на сеансы синема со спокойным сердцем, зная, что никакого непотребства они там не увидят: ещё в 1908 году Московским градоначальником генералом Джунковским был издан запрет на показ в кинотеатрах фильмов «парижского жанра» – «фривольных или порнографических по содержанию».
«На четвёртом году учения», как отмечают биографы маршала Победы, Михаил Артемьевич взял Георгия с собой на торговую ярмарку в Нижний Новгород. Там расторопный в этих делах дядюшка снял на время ярмарки торговую лавку и успешно вёл оптовую торговлю. Обязанностью Жукова было следующее: упаковка проданного товара и отправка его на пристань для дальнейшей транспортировки по назначению. Часть грузов шла по железной дороге. Эти контейнеры Жуков сопровождал и оформлял в железнодорожной товарной конторе. Такого хваткого и надёжного помощника Михаил Артемьевич подбирал для своего дела давно. И вот, кажется, выучил из своих, поднял, можно сказать, из гусиного помёта, как говорили в Чёрной Грязи. Свои-то, загадывал наперёд Михаил Артемьевич, ни Сашка, ни другой не годятся. А этот – хваткий и характер имеет. Этот дела не упустит.
В своих мемуарах маршал рассказала об этом периоде своей жизни так: «На четвертом году ученья меня, как физически более крепкого мальчика, взяли в Нижний Новгород на знаменитую ярмарку, где хозяин снял себе лавку для оптовой торговли мехами. К тому времени он сильно разбогател, завязал крупные связи в торговом мире и стал еще жаднее».
Нижегородская ярмарка, её изобилие и щедрость, разноликий людской поток и ходкая торговля поразили впечатлительного Жукова. Восхитила Волга. «До этого я не знал рек шире и полноводнее Протвы и Москвы. Это было ранним утром, и Волга вся искрилась в лучах восходящего солнца. Я смотрел на неё и не мог оторвать восхищённого взгляда».
Чувство прекрасного, воспитанное в чуткой душе Егора в детстве на Протве, среди живописных пейзажей родины, озарило картину величественной Волги тем отражённым светом, который не погаснет в нём никогда. И не случайно он снова вспыхнет в мемуарах, пусть лаконичным эпизодом. Ведь «Воспоминания и размышления» написаны не художником и не поэтом, а солдатом.
Мария Георгиевна Жукова в книге «Маршал Жуков – мой отец» напишет: «Когда мне было лет тринадцать, отец послал меня в поездку на теплоходе по Волге и по возвращении домой задал вопрос: «Расскажи, Машенька, как тебе Волга понравилась?» И был рад, что «понравилась, о-о-очень».
В том же году Жуков отправился и на другую ярмарку – в городок Урюпино в Область Войска Донского. Но не с дядей, а с приказчиком Василием Даниловым, по воспоминаниям Жукова, «человеком жестоким и злым». Урюпинская ярмарка Жукову не понравилась: «Урюпино был довольно грязный городишко, и ярмарка там по своим масштабам была невелика».
Но впечатление об урюпинской поездке испортило совсем другое.
На ярмарку с ними поехал четырнадцатилетний мальчик, ходивший в ту пору в подчинении у Жукова как старшего. Приказчик Василий Данилов невзлюбил мальчика и по каждому поводу и без повода «с какой-то садистской страстью» избивал его. Тот в слезах жаловался Егору как старшему. Егор несколько раз пытался разговаривать с приказчиком, чтобы унять его пыл. Но разговоры на самодура не действовали. И тогда Жуков, улучив момент, когда тот в очередной раз замахнулся, чтобы ударить мальчика, схватил ковырок «и со всего размаха ударил его по голове. От этого удара, – вспоминал маршала, – он упал и потерял сознание. Я испугался, думал, что убил его, и убежал из лавки. Однако всё обошлось благополучно. Когда мы возвратились в Москву, он пожаловался хозяину. Хозяин, не вникая в суть дела, жестоко избил меня».
Видимо, именно этот поступок Михаила Артемьевича, несправедливость, усугубленная мордобоем, и определил главное воспоминание о нём, навсегда засела в подсознание юноши, с малых лет одарённого не только умом, смекалкой и трудолюбием, но ещё и чувством собственного достоинства.
1912 год принёс трагедию океанского лайнера «Титаник» в северной Атлантике, Ленский расстрел рабочих на золотоносном прииске. Болгария и Сербия, готовясь к войне с Турцией, объявили мобилизацию. Черногория объявила туркам войну. Атмосфера на Балканах накалялась.
В 1913 году Бельгия принимает закон о всеобщей воинской обязанности. Франция – об обязательной трёхлетней воинской службе. В Лондоне подписан мирный договор между Болгарией и Турцией. Вскоре после этого болгарская армия атакует греческие позиции. Россия объявляет войну Болгарии. Сербские войска вторгаются в Албанию. В соответствии с совместной декларацией России и Китая Внешняя Монголия получает статус автономии под юрисдикцией Китая. В Мексике вспыхнула гражданская война.
Братья читали газеты, обменивались своими размышлениями и догадками – официальные сообщения были полны недомолвок – и приходили к выводу о том, что в скором времени в войну вступит и Россия. Но не в Болгарии. Волна патриотической агитации, разлитая в обществе, захватывала и молодёжь.
Новый 1914-й развязал все узлы – началась Первая мировая война.
Австро-Венгрия объявила мобилизацию и придвинула свои войска к границе с Россией. Россия объявила мобилизацию и начала стягивать войска на западных рубежах. Германия объявила войну России. Россия вторглась в Восточную Пруссию. Англия объявила войну Германии. Австро-Венгрия – России. Сербия и Черногория – Германии. Франция – Австро-Венгрии. Япония – Германии. Австро-Венгрия – Бельгии. Россия, Франция и Англия – Турции. Англичане высаживаются во Франции и атакуют германский флот у Фолклендских островов. В Европу прибывают Канадский и Австралийский экспедиционные корпуса.
Снежный ком рос стремительно…
В Москве на призывных пунктах шла запись добровольцев. Газеты сообщали о сражениях с германскими войсками при Гумбиннене, о тяжёлых боях в Мазурских болотах. На Австро-Венгерском фронте разворачивалась Люблин-Холмская операция.
Осенью 1914 года в одном из армейских эшелонов на фронт уехал Александр Пилихин. На войну он отправился добровольцем – ратником ополчения 1-го разряда. В эту категорию призывников входили лица мужского пола в возрасте от 20 до 38 лет. В связи с военными действиями возраст снизили до 19 лет.
До мобилизации Русская армия насчитывала 1 млн. 423 000 человек. В ходе войны призвали ещё 13 млн. 700 человек. Россия была страной крестьянской, так что солдаты шли в основном из деревень, от сохи. Призывали, соблюдая следующую пропорцию: от каждой тысячи (без различия возраста и пола) под «красну шапку» стригли 112 человек здоровых мужчин возраста 19 – 38 лет. В деревне: от 100 дворов – 60 мужиков. В результате мобилизации больше половины крестьянских хозяйств остались без самых эффективных работников.
Записываясь в государственное ополчение, Александр уговаривал пойти вместе с ним и Георгия. Но тот отказался. Правда, вначале тоже было загорелся пойти на призывной пункт вместе с братом. Но в последний момент решил посоветоваться со старшим мастером Фёдором Ивановичем, которого все в мастерской уважали за рассудительность и мудрость и который читал и растолковывал им газеты. Старик выслушал Жукова и сказал:
– Что Сашка на войну рвётся, мне понятно. У него отец богатый. Ему есть что защищать. А коли ты вернёшься калекой – кому будешь нужен? Ещё одна обуза матери?
И Александр ушёл на призывной пункт один.
Но судьбу не обойдёшь и, как говорили в Стрелковке, на кривых оглоблях не объедешь…
Жуков вскоре всё же ушёл из дома дядюшки на съёмную квартиру. Без Александра в доме Пилихиных стало скучно и мрачно.
Из воспоминаний маршала: «В то время я по-прежнему работал в мастерской, но жил уже на частной квартире в Охотном ряду, против теперешней гостиницы «Москва». Снимал за три рубля в месяц койку у вдовы Малышевой. Дочь ее Марию я полюбил, и мы решили пожениться. Но война, как это всегда бывает, спутала все наши надежды и расчеты. В связи с большими потерями на фронте в мае 1915 года был произведен досрочный призыв молодежи рождения 1895 года. Шли на войну юноши, еще не достигшие двадцатилетнего возраста. Подходила и моя очередь».
Тысяча девятьсот пятнадцатый год резко изменил жизнь и судьбу нашего героя.
Жукову пошёл девятнадцатый год. Он вступал в призывной возраст.
Александр был уже в действующей армии. Изредка присылал письма. О боевых действиях брат почти ничего не сообщал. В одном из писем написал: «Я, сын своей Родины, не мог оставаться без участия…»
Сердце Георгия дрогнуло, когда он прочитал эти слова.
Судьба старшего брата Александра Михайловича Пилихина будет короткой. На фронте он получит несколько ранений, последнее – тяжёлое. На санитарном поезду его эвакуируют в тыл. В госпитале он будет лежать в Москве. Из госпиталя выйдет инвалидом и вернётся к отцу. В феврале 1918 года вступит добровольцем в Красную армию. Его полк вскоре бросят под Царицын, в самое пекло. Там он погибнет в одном из первых же боёв.
Весной по Москве прокатилась волна погромов против «немецкого засилья». В Зарядье, на Варварке и в других местах, где изобиловали «венские» булочные и «немецкие» колбасные лавки со звоном осыпались витрины. Патриотического порыва бушующей «народной» толпы порой только и хватало на то, чтобы разграбить немецкую лавку, растащить мелкооптовый склад с товаром.
Погромы во многом провоцировало правительство Николая II. В начале февраля были приняты законы «о правах подданных воюющих с Россией государств на недвижимое имущество». Один из этих законов касался лиц, состоящих подданными Австро-Венгрии, Германии и Турции, и указывал, что им воспрещается «и притом навсегда, приобретение каких бы то ни было прав на недвижимое имущество на пространстве всей Империи, включая и Финляндию». Временные ограничения, введённые ранее, отныне становились постоянными: подданные воюющих с Россией государств могли лишь нанимать квартиры, дома и другие помещения, так как наем недвижимости по закону допускался только на определенный срок. Им также «запрещалось заведовать недвижимым имуществом в качестве поверенных или управляющих, состоять на службе в акционерных обществах и товариществах, обладающих правом приобретения недвижимых имуществ, занимать должности председателей, членов правления или совета и отмечалось, что эти лица не могут быть представителями и даже обыкновенными служащими».
Война питается деньгами, а увеселяется кровью. Летом 1915 года вышел указ о досрочной мобилизации лиц 1896 года рождения.
Дядюшка Михаил Артемьевич прочитал извещение в газете, махнул рукой и сунул скомканную газету племяшу в руки:
– Это, Георгий Константинович, по твою душу. Государь твой год под ружьё поставить решил. Досрочно. Стало быть, дела на фронте плохи.
Надежды Пилихана-старшего рушились. Возможно, он уже тогда почувствовал, что рушится куда большее – привычный вековой уклад, а с ним и достаток, распадаются семейные укрепы, слабеет вера, законы, шатается, как старый зуб, государство.


 

IV. ДРАГУН
«Я пошёл солдатом…»

Повестку ему принесли из Малоярославца – в Стрелковку. Как и другим погодкам-односельчанам. Кончилась московская жизнь. Прошла юность-вольница. Спокойная, обеспеченная работа в лавке у дядюшки. Поездки на шумные и всегда интересные новыми впечатлениями ярмарки. Праздничные отпуска на родину, где его любили и всегда с нетерпением и надеждой ждали в гости. Весёлые танцы под ярую гармошку и лихие драки на вечеринках.
Что ж, думал он, в солдаты, так в солдаты. На войну, так на войну. Хотя уходил в армию с некоторой неохотой. Впоследствии в мемуарах признавался: «Особого энтузиазма я не испытывал, так как на каждом шагу в Москве встречал несчастных калек, вернувшихся с фронта, и тут же видел, как рядом по-прежнему широко и беспечно жили сынки богачей. Они разъезжали по Москве на «лихачах», в шикарных выездах, играли на скачках и бегах, устраивали пьяные оргии в ресторане «Яр». Однако считал, что, если возьмут в армию, буду честно драться за Россию».
Последние вольные дни на родине отгулял лихо. Призывники ходили от деревни к деревне, пели:

Последний нонешний денёчек
Гуляю я с вами я, друзья…
Днём работали. Хотелось успеть помочь родителям управиться с сенокосом. Конец июля месяца – самая сенокосная пора. А вечером – на гулянку. К друзьям-товарищам. К девчатам.
Крестьянский сын на всё готовый,
Всегда он лёгок на подъём…

Как танцевал он, наш герой, в эти распослдение дни на родине перед отправкой в армию, запомнилось многим. Из воспоминаний жительницы Чёрной Грязи Татьяны Ивановны Емельяновой: «Очень весело, бывало, гуляли. И поют, и танцуют, и бывало это: «Пойдём ввечеру смотреть. Нынче Егор будет русского плясать». Любующимся русским танцем Егора нравились не только его движения, но и огонь в его глазах, удаль, энергия, которая в те мгновения от него исходила. Танцем Жуков утверждал и показывал не только свою молодецкую стать, он выплёскивал торжество своего духа, демонстрировал, зачастую с вызовом, превосходство перед местными женихами.
Потом, уже генералом, а затем и маршалом, он, переживая мгновения душевного восторга, будет неожиданно бросаться в пляс, лихо, по-молодецки отдирать «русского» на глазах у изумлённых сослуживцев.
В армию вместе с ним уходил и его друг Лёшка Жуков по прозвищу Колотырный, и многие другие погодки, друзья детства и юности.
Начало августа 1915 года. Малоярославец. Сборный пункт уездного по воинским делам присутствия. Здесь призывников оформляли, распределяли по командам и отправляли дальше. Когда заполнял анкету, утаил, что, кроме трёхклассной сельской церковно-приходской школы, окончил экстерном курс четырёхклассного вечернего училища в Москве. Последнее обстоятельство резко повышало образовательный ценз и сразу меняло общий статус и ценность призывника. С такой начальной подготовкой ему была прямая дорога в офицерское училище, в школу прапорщиков. А там…
Жизнь спустя маршал так прокомментировал тогдашний свой выбор: «На моё решение повлияла поездка в родную деревню незадолго перед этим. Я встретил там, дома, двух прапорщиков из нашей деревни, до того плохих, неудачных, нескладных, что, глядя на них, мне было даже как-то неловко подумать, что вот я, девятнадцатилетний мальчишка, кончу школу прапорщиков и пойду командовать взводом и начальствовать над бывалыми солдатами, над бородачами, и буду в их глазах таким же, как эти прапорщики, которых я видел у себя в деревне. Мне не хотелось этого, было неловко. Я пошёл солдатом».
Мотив всё же неубедительный. Ведь видел же Жуков, живя в Москве, и других прапорщиков, и юнкеров, своих ровесников. И те и другие, как свидетельствуют многие современники, в том числе и дамы, выглядели очень даже хорошо. По всей вероятности, многие места в «Воспоминаниях и размышлениях» написаны с оглядкой на цензуру той поры, в которую создавались мемуары и публиковались. Главное Политическое Управление Министерства обороны СССР, Генеральный штаб, КГБ, а над всеми этим – ЦК КПСС, секретари и работники идеологического фронта, прочно крепившие порученные им рубежи…
Вряд ли надо убеждать читателя в том, что любые мемуары – это правда жизни, выдуманная самим мемуаристом. Разумеется, в той или иной степени. Вдобавок ко всему надо иметь в виду, что маршал писал свои воспоминания в период кромешной несвободы. И герой его романа – выходец из бедняцкой крестьянской семьи, которого и шпандырем били, и подзатыльники он от строгого дяди получал, и за водкой для мастеров в соседнюю лавку бегал… Такому, разумеется, не место в школе прапорщиков. К тому же и судьба поставила его именно в солдатский строй. Над чем он впоследствии немало размышлял: мол, а если бы попал в младшие офицеры, а потом, коли так, погоны и честь повлекли бы и дальше, на Дон, в Новороссийск…
Из Малоярославца призывников привезли в губернский город. В Калуге на вокзале построили и взводными колоннами погнали на юго-восток, к Бобруйским артиллерийским складам.
Из мемуаров маршала: «В Калугу прибыли ночью. Разгрузили нас где-то в тупике на товарной платформе. Раздалась команда: «Становись!», «Равняйсь!» И мы зашагали в противоположном направлении от города. Кто-то спросил у ефрейтора, куда нас ведут. Ефрейтор, видимо, был хороший человек, он нам душевно сказал:
– Вот что, ребята, никогда не задавайте таких вопросов начальству. Солдат должен безмолвно выполнять приказы и команды, а куда ведут солдата – про то знает начальство».
Эта была первая солдатская заповедь, прозвучавшая из уст старого служаки-ефрейтора, и её будущий маршал усвоит с той ночи навсегда.
Поскольку здесь, под Калугой, началась армейская служба будущего маршала Победы, стоит рассказать об этом месте особо.
В 1807 году Министерство военно-сухопутных сил Российской империи приняло решение «о размещении на территории России запасного артиллерийского парка на девять дивизий». Указом Государя Императора Александра I самый крупный парк боеприпасов Русской армии был размещён именно здесь, под Калугой, к западу от Москвы и на полпути к Смоленску. При нём сформирован запасной артиллерийский полк. Место выбрали во всех отношениях удобное: в глухом лесу на берегу речушки, вдоль которой пролегала дорога. Ходят легенды, что здесь даже построили подземный завод: в обширных подземельях снаряжали и готовили к боевому применению корпуса ядер, гранат и снарядов. Но впоследствии, когда надобность в том отпала, вход в подземелье замуровали, и, как пишут местные хроникёры, «следов от него не осталось». В канун нашествия Наполеона генерал от инфантерии граф Михаил Андреевич Милорадович, впоследствии ставший героем Отечественной войны 1812 года и затем убитый декабристами на Сенатской площади в Санкт-Петербурге, «лично приезжал для осмотра и остался весьма доволен». Позже здесь были устроены склады для воинского обмундирования и снаряжения. Построены казармы для новобранцев-рекрутов. Так постепенно возник военный городок.
Сюда и прибыла в августе 1915 года команда из Малоярославецкого уезда постигать азы военной науки и дисциплины с двумя Жуковыми из деревни Стрелковки. Одному из них суждено будет стать красным командиром, а другому – его верным коноводом.
«Разместили нас в бараке на голых нарах. Сказали, что можем отдохнуть до 7 часов утра. Здесь уже находилось около ста человек. В многочисленные щели и битые окна дул ветер. Но даже эта «вентиляция» не помогала. «Дух» в бараке стоял тяжелый.
После завтрака нас построили и объявили, что мы находимся в 189-м запасном пехотном батальоне. Здесь будет формироваться команда 5-го запасного кавалерийского полка. До отправления по назначению будем обучаться пехотному строю.
Нам выдали учебные пехотные винтовки. Отделенный командир ефрейтор Шахворостов объявил внутренний распорядок и наши обязанности. Он строго предупредил, что, кроме как «по нужде», никто из нас не может никуда отлучаться, если не хочет попасть в дисциплинарный батальон... Говорил он отрывисто и резко, сопровождая каждое слово взмахом кулака. В маленьких глазках его светилась такая злоба, как будто мы были его заклятыми врагами.
– Да, – говорили солдаты, – от этого фрукта добра не жди...
Затем к строю подошел старший унтер-офицер. Наш ефрейтор скомандовал: «Смирно!»
– Я ваш взводный командир Малявко, – сказал старший унтер-офицер. Надеюсь, вы хорошо поняли, что объяснил отделенный командир, а потому будете верно служить царю и отечеству. Самоволия я не потерплю!
Начался первый день строевых занятий. Каждый из нас старался хорошо выполнить команду, тот или иной строевой прием или действие оружием. Но угодить начальству было нелегко, а тем более дождаться поощрения. Придравшись к тому, что один солдат сбился с ноги, взводный задержал всех на дополнительные занятия. Ужинали мы холодной бурдой самыми последними.
Впечатление от первого дня было угнетающим. Хотелось скорее лечь на нары и заснуть. Но, словно разгадав наши намерения, взводный приказал построиться и объявил, что завтра нас выведут на общую вечернюю поверку, а потому мы должны сегодня разучить государственный гимн «Боже, царя храни!» Разучивание и спевка продолжались до ночи. В 6 часов утра мы были уже на ногах, на утренней зарядке.
Дни потянулись однообразные, как две капли воды похожие один на другой. Подошло первое воскресенье. Думали отдохнуть, выкупаться, но нас вывели на уборку плаца и лагерного городка. Уборка затянулась до обеда, а после «мертвого часа» чистили оружие, чинили солдатскую амуницию и писали письма родным. Ефрейтор предупредил, что жаловаться в письмах ни на что нельзя, так как цензура все равно не пропустит.
Втягиваться в службу было нелегко. Но жизнь нас и до этого не баловала, и недели через две большинство привыкло к армейским порядкам.
В конце второй недели обучения наш взвод был представлен на смотр ротному командиру – штабс-капитану Володину. Говорили, что он сильно пил и, когда бывал пьян, лучше было не попадаться ему на глаза. Внешне наш ротный ничем особенно не отличался от других офицеров, но было заметно, что он без всякого интереса проверяет нашу боевую подготовку. В заключение смотра он сказал, чтобы мы больше старались, так как «за Богом молитва, а за царем служба не пропадут.
До отправления в 5-й запасный кавалерийский полк мы видели нашего ротного командира еще пару раз, и, кажется, он оба раза был навеселе».
В сентябре батальон отправили в Харьковскую губернию под Балаклею. Здесь формировались маршевые роты для 10-й кавалерийской дивизии. Дивизия дралась на фронте и требовала постоянного пополнения. Ещё в дороге новобранцы узнали, что дивизия, в которой им предстоит служить и, возможно, воевать, состоит из трёх кавалерийских полков – гусарского, уланского и драгунского. Все три – лёгкая кавалерия. Но гусары были окутаны туманом романтики, да и унтер-офицеры, от которых «в царской армии целиком зависела судьба солдата», по слухам, в гусарском учебном эскадроне «были лучше и, главное, более человечные».
На станции сразу по прибытии их построили и распределили по эскадронам.
«После разбивки, – вспоминал маршал, – мы, малоярославецкие, москвичи и несколько ребят из Воронежской губернии, были определены в драгунский эскадрон».
Стоит напомнить читателям, что драгуны – род конницы, способной действовать как в конном, так и в пешем строю. Первоначально – пехота, посаженная на лошадей.
Но в 5-м кавалерийском полку драгун учили, прежде всего, как кавалеристов – для действия в конном строю.
Из мемуаров бывшего драгуна: «Через день нам выдали кавалерийское обмундирование, конское снаряжение и закрепили за каждым лошадь. Мне попалась очень строптивая кобылица тёмно-серой масти по кличке «Чашечная».
Служба в кавалерии оказалась интереснее, чем в пехоте, но значительно труднее. Кроме общих занятий, прибавились обучение конному делу, владению холодным оружием и трехкратная уборка лошадей. Вставать приходилось уже не в 6 часов, как в пехоте, а в 5, ложиться также на час позже.
Труднее всего давалась конная подготовка, то есть езда, вольтижировка и владение холодным оружием – пикой и шашкой. Во время езды многие до крови растирали ноги, но жаловаться было нельзя. Нам говорили лишь одно: «Терпи, казак, атаманом будешь». И мы терпели до тех пор, пока не уселись крепко в седла.
Взводный наш, старший унтер-офицер Дураков, вопреки своей фамилии, оказался далеко не глупым человеком. Начальник он был очень требовательный, но солдат никогда не обижал и всегда был сдержан. Зато другой командир, младший унтер-офицер Бородавко, был ему полной противоположностью: крикливый, нервный и крайне дерзкий на руку. Старослужащие говорили, что он не раз выбивал солдатам зубы.
Особенно беспощаден он был, когда руководил ездой. Мы это хорошо почувствовали во время кратковременного отпуска нашего взводного. Бородавке, оставшись за взводного, развернулся вовсю. И как только он не издевался над солдатами! Днем гонял до упаду, на занятиях, куражась особенно над теми, кто жил и работал до призыва в Москве, поскольку считал их «грамотеями» и слишком умными. А ночью по нескольку раз проверял внутренний наряд, ловил заснувших дневальных и избивал их. Солдаты были доведены до крайности.
Сговорившись, мы как-то подкараулили его в темном углу и, накинув ему на голову попону, избили до потери сознания. Не миновать бы всем нам военно-полевого суда, но тут вернулся наш взводный, который все уладил, а затем добился перевода Бородавко в другой эскадрон.
К весне 1916 года мы были в основном уже подготовленными кавалеристами. Нам сообщили, что будет сформирован маршевый эскадрон и впредь до отправления на фронт мы продолжим обучение в основном по полевой программе. На наше место прибывали новобранцы следующего призыва, а нас готовили к переводу на другую стоянку, в село Лагери.
Из числа наиболее подготовленных солдат отобрали 30 человек, чтобы учить их на унтер-офицеров. В их число попал и я. Мне не хотелось идти в учебную команду, но взводный, которого я искренне уважал за его ум, порядочность и любовь к солдату, уговорил меня пойти учиться».
Учебная команда для подготовке унтер-офицеров – это то, что вскоре в войсках будет называться школой младшего комсостава, а в послевоенное время – сержантской школой.
Учебная команда находилась в городке Изюме той же Харьковской губернии. Казарм не было, личный состав расселили по палаткам. Начались занятия.
После первых же дней Жуков и прибывшие с ним поняли, что «с начальством… не повезло» и здесь. «Старший унтер-офицер оказался хуже, чем Бородавко», – вспомнит потом маршал недобрым словом своего очередного наставника.
Наставник имел прозвище – Четыре с половиной. Указательный палец на правой руке у него был наполовину обрублен. Унтер имел свирепый нрав и мог во время занятий или построения кулаком сбить с ног замешкавшегося солдата. Всё ему сходило с рук. Однажды замахнулся и на Жукова, но тот принял стойку и так взглянул на Четыре с половиной, что тот разжал кулак.
С тех пор житья Жукову не стало. Старший унтер-офицер наказывал его чаще всех и строже всех. «Никто так часто не стоял «Под шашкой при полной боевой», не перетаскал столько мешков с песком из конюшен до лагерных палаток и не нёс дежурств по праздникам, как я. Я понимал, что всё это – злоба крайне тупого и недоброго человека. Но зато я был рад, что он никак не мог придраться ко мне на занятиях».
И вот тут-то проявился характер будущего командира. Унтер «изменил тактику» – предложил Жукову заняться его канцелярией, стать «нештатным переписчиком». Услугу обещал оплачивать освобождением от некоторых особо трудных занятий.
– Будешь вести листы нарядов, отчётность по занятиям и выполнять другие поручения, – сказал ему Четыре с половиной.
На что двадцатилетний драгун из калужских ему ответил:
– Я пошёл в учебную команду не за тем, чтобы быть порученцем по всяким делам, а для того, чтобы досконально изучить военное дело и стать унтер-офицером.
Ответ Жукова разозлил Четыре с половиной.
– Ну, смотри… А унтер-офицером ты никогда не станешь. Попомни моё слово.
Четыре с половиной своё слово сдержал. Но и Жуков до конца выдержал схватку со своим непосредственным командиром, продолжая настаивать на своём.
Унтер отомстил по-своему – подвел непокорного и неугодного драгуна в самый канун выпускных экзаменов под отчисление из учебной команды «за недисциплинированность и нелояльное отношение к непосредственному начальству».
А между тем все в эскадроне были уверены, что первым на экзамене будет Жуков. В школе существовало правило: лучший выпускался в звании унтер-офицера, остальные – вице-унтер-офицерами, «то есть кандидатами на унтер-офицерское звание».
Унтер-офицер в армейской кавалерии имел звание либо старший вахмистр, либо младший вахмистр. Соответственно – либо две поперечных лычки на погоне, либо три. В Красной армии (когда ввели погоны) и в Советской армии унтер-офицерское звание соответствовало званию младший сержант и старший сержант.
На одно из этих званий, а точнее младшего унтер-офицера, вполне справедливо, как лучший в эскадроне, претендовал драгун Жуков.
Но едва не был отчислен из учебной команды. Если бы не вмешательство товарища по учебной команде, брат которого, офицер, служил заместителем командира эскадрона, военная карьера Жукова, возможно, пресеклась бы в самых своих истоках.
Представление унтера на отчисление Жукова из учебной команды разбирал сам начальник команды. В разговоре выяснилось, что он тоже москвич, из Марьиной рощи, до войны работал краснодерёвщиком, потом служил в уланском полку вахмистром. Воевал. В бою показал себя храбрым и умелым командиром, за что награждён несколькими солдатскими Георгиевскими крестами и произведён в офицеры. После тяжёлого ранения, ещё не вполне оправившись, принял учебную команду.
– Вот что, солдат, – сказал начальник учебной команды, – на тебя поступила плохая характеристика. Пишут, что ты за четыре месяца обучения имеешь десяток взысканий и называешь своего взводного командира «шкурой» и прочими нехорошими словами. Так ли это?
– Да, ваше высокоблагородие, – ответил Жуков. – Но одно могу доложить, что всякий на моём месте вёл бы себя так же.
Начальник команды выслушал Жукова и сказал:
– Иди во взвод, готовься к экзаменам.
Это была победа. Упорное стояние на своём. Не смог унтер растоптать в нём ни человеческого достоинства, ни солдатской чести.
Экзамены Жуков сдал успешно. Но желанного звания всё же не получил.
Снова судьба обнесла нашего героя званием, на этот раз унтер-офицерским.
В середине 60-х годов прошлого века писатель Константин Симонов провёл ряд интервью с маршалами-фронтовиками. В стране «потеплело», и беседы писателя с полководцами получились довольно откровенными. Вот что сказал Симонову Жуков: «Конечно, в душе было общее ощущение, чутьё, куда идти. Но в тот момент, в те молодые годы можно было и свернуть с верного пути. Это тоже не было исключено. И кто его знает, как бы вышло, если бы я оказался не солдатом, а офицером, получил бы уже другие офицерские чины, и к этому времени разразилась бы революция. Куда бы я пошёл под влиянием тех или иных обстоятельств, где бы оказался? Может быть, доживал бы где-нибудь свой век в эмиграции? Конечно, потом, через год-другой, я был уже сознательным человеком, уже определил свой путь, уже знал, куда идти и за что воевать, но тогда, в самом начале, если бы моя судьба сложилась по-другому, если бы я оказался офицером, кто знает, как было бы. Сколько искалеченных судеб оказалось в то время у таких же людей из народа, как я…»
На склоне лет маршал много читал и думал. Вспоминал и размышлял. В том числе и о возможных вариантах своей судьбы. Ведь и во время войны, и после он встречал много людей, и среди них были офицеры той, прежней армии, в которой ему довелось служить драгуном; их судьбы складывались под влиянием обстоятельств исхода с родной земли, скитаний на чужбине. Некоторые из них оказались по ту сторону линии фронта, когда началась Вторая мировая война.
Многие будущие полководцы Красной армии, командующие армиями и войсками фронтов, маршалы Советского Союза начинали свою службу с унтер-офицерских званий. Маршал И.С. Конев окончил учебную команду в звании артиллерийского фейерверкера, что соответствовало армейскому унтер-офицеру. Унтер-офицерами были будущие маршалы С.К. Тимошенко, С.М. Будённный, К.К. Рокоссовский.
Учебные команды старой русской армии давали очень хорошую подготовку. Вспоминая свои будни и муштру под зорким оком взводного командира, Жуков признавал, что учили хорошо: «Каждый выпускник в совершенстве владел конным делом, оружием и методикой подготовки бойца. Не случайно многие унтер-офицеры старой армии после Октября стали квалифицированными военачальниками Красной армии».


 

V. ПЕРВАЯ ВОЙНА
«Бей их в морду и по шее!..»

Учёба позади. Впереди – фронт. Вести с войны поступали неутешительные. Иногда, выезжая на занятия в поле, драгуны видели проходящие мимо обозы с ранеными. Оттуда доносились стоны. Никому из будущих младших командиров не хотелось такой участи – ехать в тыл изуродованным осколком или пулей, саблей или пикой врага. Но судьба многих из них будет и того горше.
Наступил август. Великая война, или как её называли в Россйской Империи Вторая Отечественная, шла уже два года. Началась она 28 июля 1914 года и окончится 11 ноября 1918 года. Война, как заметят историки, «разделила всемирную историю на две эпохи, открыв совершенно новую ее страницу, наполненную социальными взрывами и потрясениями». Несколько забегая вперёд, стоит заметить, что грядущие «взрывы и потрясения» вынесут нашего героя в первые ряды строителей новой жизни, а точнее, военной элиты новой армии.
В 1916 году шли упорные бои под Салониками в Греции и Сербии. Особая русская бригада генерал-майора М.К. Дитерихса и французские дивизии потеснили австро-германо-болгарские войска. Продолжались бои под Верденом. Англичане в атаках на реке Сомме применили невиданное оружие сокрушительной силы – танки. Это было первое боевое применение танков. Совсем скоро, в тысячах километрах на восток на другой реке на маньчжуро-монгольской границе комкор Жуков подготовит и успешно проведёт операцию против японских войск, в ходе которой «впервые в мировой военной практике танковые и механизированные части использовались для решения оперативных задач в качестве основной ударной силы фланговых группировок, совершавших манёвр на окружение».
Это узелок на память тем, кто считает, что Жуков был недоучкой и воевал в основном «человеческим мясом».
Здесь же, на Восточном фронте тоже шли упорные бои. На барановичском направлении наступали армии Северо-Западного фронта генерала Эверта. А южнее, в Восточной Галиции и Буковине пронёсся, сметая австро-венгерские порядки, смерч наступающих русских войск.
Летом генерал командующий войсками Юго-Западного фронта генерал А.А. Брусилов повёл свои армии в наступление. Эта масштабная операция вошла в историю Первой мировой войны как Брусиловский прорыв. Наступление русских войск на позиции австро-венгерской армии к концу лета затухло.
Жуков прибыл на передовую в составе команды маршевого пополнения 10-го драгунского Новгородского полка в район Каменец-Подольска. Здесь, на стыке русской 9-й армии с союзными румынскими войсками командование сосредоточило полки 10-й кавалерийской дивизии. Вместе с драгунами из прибывших составов выводили своих застоявшихся лошадей кавалеристы соседнего 10-го гусарского Ингерманландского полка. Выгружали амуницию. И в это время, когда во всю шла разгрузка, на станцию налетел самолёт противника. Он начал кружить над эшелонами, станцией и путями. Сбросил несколько небольших бомб и улетел. Одна бомба разорвалась совсем близко к месту выгрузки. Осколками убило солдата и несколько лошадей.
Это была первая смерть, которую увидел Жуков на войне. Нелепая. Можно сказать, случайная. И тем более трагичная. Вид такой смерти порой повергает человека в наибольшее смятение и страх, чем гибель товарища в бою, во время схватки. Должно быть, именно такие крайние чувства испытал и Жуков, потому и запомнил на всю жизнь первого убитого своего товарища и однополчанина. Но и другое вскоре поймёт он: чем больше командиры проявят заботы о безопасности пребывания своих солдат вблизи передовой, чем больше усилий потрачено на маскировку и скрытной передвижения войск и на их маневр, тем целей жизнь солдата и тем прочнее позиции и весь фронт.
Но эти заботы станут насущными для нашего героя много позже, когда сам он станет командиром и когда от его действий и решений будет зависеть жизнь многих людей, одетых в солдатскую форму.
В начале сентября 10-я дивизия выдвинулась вперёд и сосредоточилась для наступления «в Быстрицком горно-лесистом районе». Эскадроны спешились и приготовились к действиям в пешем строю, так как «условия местности не позволяли производить конных атак».
К сожалению, биографы маршала Победы, историки и политологи все свои усилия сосредоточили на деятельности Жукова в период Второй мировой войны и после её завершения, но 1916 и 1917 годы почти целиком выпали из их поля зрения. И нам в таких стеснённых обстоятельствах не остаётся ничего другого, дорогой читатель, как довериться мемуарам самого Жукова.
В этот период Юго-Западный фронт готовился к новому наступлению. Генерал Брусилов, получив резервы и пополнив запасы армейских складов всем необходимым, был полон решимости продолжить наступление и развить свой летний успех в глубину австро-венгерских и германских позиций. Для этой цели привлечена была в том числе и 10-я кавалерийская дивизия.
Состав дивизии, с которой предстояло идти в бой Жукову, был следующим. Дивизия состояла из двух бригад. Первая бригада: 10-й драгунский Новгородский полк; 10-й уланский Одесский полк. Вторая бригада: 10-й гусарский Ингерманландский полк; 1-й Оренбургский казачий Его Императорского Величества Наследника Цесаревича полк.
Усиление: 3-й Казачий артиллерийский дивизион.
За дивизией прочно закрепилась слава войска дисциплинированного, храброго, высокоманевренного и стойкого.
Под Ярославицами десять эскадронов дивизии кинулись на двадцать эскадронов австрийской кавалерийской дивизии.
Австрийцы давно искали открытого боя и вот, наконец, час настал. Точь-в-точь как у Лермонтова в «Бородине»: «И вот нашли большое поле: Есть разгуляться где на воле!..»
Драгуны и уланы 4-й кавалерийской дивизии генерала Риттера фон Зарембы перед боем облачились в парадные мундиры, заранее предполагая победу над более малочисленным противником. Началась отчаянная рубка. Австрийская конная лава хлынула с холмов. Но наши так смогли построить порядок, что первую волну австрийской кавалерии буквально подняли на пики и разметали шашками. В рубке участвовали с обеих сторон одновременно 2500 всадников. Свист сабель, треск и хруст, стон и гам стояли невообразимые. Оба дивизионных начальника тем временем находились на соседних холмах в нескольких сотнях шагов друг от друга, наблюдали за боем и давали необходимые указания. Австрийский генерал бросал в дело новые и новые эскадроны. У генерала Фёдора Артуровича Келлера, который в те дни командовал 10-й кавалерийской дивизией, резервы были ограниченными.
В разгар боя, как повествуют свидетели того эпизода, «к генералу Келлеру прискакал всадник, сообщивший о наличии у австрийских кавалеристов в бою обременительных в походе парадных металлических касок, которые затруднительно разрубить. Поэтому последовавший совет графа оказался весьма полезным. Несмотря на то, что многим австрийцам каски спасли жизнь, многие все же, как впоследствии выяснилось, были поражены именно таким способом».
– Бей их в морду и по шее! – рявкнул Келлер вестовому драгуну.
Тот резко развернул коня и поскакал к своему полковнику с приказом генерала о том, как надобно действовать дальше.
Генерал Келлер – легендарная личность, верный солдат Императора. Среди кавалеристов имел прозвище: «Первая шашка России».
Когда в бою под Ярославицами наступил кризисный момент и свежий резервный эскадрон австрийских драгун опасно проскочил через боевые порядки полков, увлечённых рубкой, и стал угрожать тылу и флангу, Келлер вскочил на коня, выхватил шашку и скомандовал:
– Штаб и конвой – в атаку!
Офицеры штаба и оренбургские казаки личной охраны кинулись в поле вслед за своим генералом. Через несколько минут всё было кончено. Австрийцы побежали. Как повествуют хроники, их преследовали и рубили до тех пор, пока не устали кони.
Генералу Келлеру тогда было пятьдесят девять лет. Для кавалерийского боя лета, надо заметить, неподходящие. Но дух этого кавалерийского начальника был необычайно высок.
Встречный бой при Ярославицах в историю войн вошёл как первый кавалерийский бой Великой войны и последний в истории войн, в котором одновременно участвовало такое количество всадников, действовавших исключительно холодным оружием – пиками и шашками.
Характер и судьба генерала Келлера в чём-то, возможно, в самом главном, схожи с характером и судьбой нашего героя. Тот же цепкий и быстрый ум, та же решительность и твёрдость. И та же беззащитность вне поля боя, когда по фронту и на флангах оказываются хитрые и лукавые политики, искушённые в тонкостях тактики и стратегии иной войны.
А вот как описывает один из офицеров 10-й кавалерийской дивизии визит Царя Николая II в 3-й конный корпус, который только что был сформирован из кавалерийских и казачьих дивизий и частей генералом Келлером.
«Ранним майским утром 1916 года полки 10-ой Кавалерийской дивизии, в рядах которой я имел честь служить, начали стягиваться на большое Хотинское поле, где должен был состояться Высочайший смотр Государем 3-го конного корпуса генерала графа Келлера.
Воинственно прекрасную картину представляла собой эта собранная в одном месте внушительная масса разнообразной по типу русской конницы.
Вот регулярные полки 10-ой Кавалерийской дивизии: нарядны нервные рыжие кони Новгородских драгун. На прочной гнедой масти лошадях сидят Одесские уланы. Серебром отливают серые кони «голубых» Ингерманландских гусар. Их однобригадники – Наследника Цесаревича Оренбургские казаки, – как вросшие сидят на своих маленьких, крепко сбитых, сибирских лошадях. А какой былинной чисто русской удалью веет от чернобровых красавцев донцов, с лихо выбивающимися из-под фуражек чубами и как статны их быстроногие степняки!
Вдруг со стороны Хотина показался скачущий во весь опор «махальный». Лицо командира корпуса отразило радостное волнение. Своим зычным голосом граф Келлер скомандовал: «Корпус смирно! Шашки вон – пики в руку! Равнение направо! Господа офицеры!»
Начальники дивизий и командиры полков подхватили команды. Весь корпус в одном радостном порыве повернул головы направо... Дав шпоры своему гунтеру, граф Келлер поскакал навстречу приближавшейся от города большой группе всадников. Всё ближе и ближе видны идущие крупной рысью всадники и впереди всех, на светло-сером коне Г О С У Д А Р Ь ! ! !
Трубачи Новгородского полка заиграли «встречу». Послышалось приветствие Государя, покрытое громким, радостным ответом драгун, перешедшим в громовое «ура».
Вот Государь уже у следующего полка – Одесских улан. Снова гремят трубачи и слышен громкий ответ восьми сотен голосов.
Замерли на своих серых конях Ингерманландские гусары... Но вот раздались звуки родного полкового марша. Государь уже перед полком. Его приветливые слова проникают прямо в душу. На глазах старых вахмистров видны слезы. В громком, восторженном ответе вылилось охватившее весь полк, – от командира до последнего рядового, – чувство горячей преданности и любви к Монарху.
Объехав все части корпуса, Государь занял место, чтобы пропустить полки церемониальным маршем. Раздались громкие команды и, сделав «заезд повзводно направо», корпус перестроился в колонну для прохождения перед Царем.
Под звуки своих полковых маршей, полк за полком качали проходить перед Царем бесконечные ряды покрытой славой русской Императорской конницы.
Равняясь как по ниточке, проходят шагом мимо Государя Новгородские драгуны. За ними размеренной рысью движутся Одесские уланы. Оттянув немного, галопом скачут серые эскадроны Ингерманландских гусар. Стелясь по земле, «наметом», проносятся на своих маленьких сибирских лошадках лихие Оренбургские казаки. Громыхая колесами орудий, скачут за полками конные батареи».
В этом параде унтер-офицер Жуков участия не принимал. Он прибыл в полк чуть позже. Но именно в тот период, когда генерал Келлер энергично формировал свой корпус. Действовала жёсткая система отбора. Брали не всех. Ценз был высок. Особенно это коснулось казачьих полков. Привыкшие к некоторой вольнице, казаки порой не выдерживали требований, предъявленных приказами командира корпуса. Многие из них отсеивались и направлялись в другие части.
Самыми подготовленными оказались полки 10-й кавалерийской дивизии. Именно она стала костяком и средоточием духа 3-го конного корпуса.
Дивизией в то время командовал генерал-майор Василий Евгеньевич Марков. Он отличился в рубке при Ярославицае, за что был награждён офицерским орденом Святого Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием.
Полком – полковник Сергей Дмитриевич Прохоров. А до него – полковник Александр Романович Алахвердов – обрусевший армянин.
Среди документов и архивных материалов, которые в канун начала Первой мировой войны, щедро публиковались в различных изданиях, удалось отыскать полковую песню. Сочинили её, по всей вероятности, офицеры Новгородского драгунского полка. Пели все, в том числе и солдаты. Характер песни шуточный, с намёком на армянское происхождение командира, который, хоть и обрусел, однако придерживался армяно-григорианского вероисповедания. Что не мешало ему вместе со всей православной массой полка посещать полковую православную церковь и причащаться у русского батюшки.
Вот эта песня. Удивительное дело: её исполняли и под гитару в часы отдыха офицеры полка, и солдаты под гармонь и балалайку, и пели как строевую.

Алла Верды уже два года,
Как к нам пожаловать сюды.
Мотив кавказского народа -
Аллаверды, Аллаверды.

Его привез из гор Кавказа
Наш новый добрый командир.
По Высочайшему приказу,
Одев наш доблестный мундир.

И с той поры, зимой и летом,
Как воздаяньё за труды,
Звучит в собрании приветом -
Аллаверды, Аллаверды.

Хорош Кавказ гостеприимный,
Но и у нас не пьют воды,
Когда в компании интимной
Затянут вдруг: «Аллаверды!...»

И до утра бодры, хоть пьяны,
Забыв на время свой манеж.
Мы щедро льем вино в стаканы,
Взамен кавказских азарпеш.

С Кавказом сродны мы во многом,
И, чтобы не было беды,
Мы говорим обычно: «С Богом!»
А он своё: «Аллаверды!»

И мы друзей не различаем,
Богат, бедняк – нам все равны,
Мы всех приветливо встречаем,
Во вкусе русской старины.

В бою от нас не жди пощады,
Но кончен бой и шум вражды -
И мы врагу, как брату, рады:
Аллаверды, Аллаверды.

Давно мы боя не видали.
Но грянет с Австрией война,
И в исторической скрижали
Запишут наши имена.

Так будем пить, пока нам пьется,
И будем тем уже горды,
Что носим имя НОВГОРОДЦА,
«Аллаверды! Аллаверды!»

Можно предположить, что эту весёлую и одновременно боевую песню пел и унтер-офицер и командир отряда разведчиков Георгий Жуков.
Вскоре началось новое наступление. 3-й конный корпус как наиболее боеспособный, имевший большой опыт и победный дух, шёл в авангарде ударной группировки. Однако австро-венгерские и германские войска успели перебросить на угрожаемый участок фронта достаточные резервы, а наши новые союзники-румыны замешкались и действовали в отрыве от Юго-Западного фронта, и вскоре наступление замедлилось, а затем и вовсе выдохлось.
О первых боях Жуков сохранил вот такие воспоминания: «Когда на войне очутился, поначалу была какая-то неуверенность, под артобстрелом, но она быстро прошла. Под пулями никогда не наклонялся. Трусов терпеть не могу».
Солдат как солдат. Примерно то же самое говорят все бывалые бойцы, кому пришлось привыкать к окопам, к передовой, к обстрелам и бомбёжкам.
В октябре 1916 года близ местечка Сас-Реген в Восточной Трансильвании, куда подошли авангарды 3-го конного корпуса, Жукова назначили в головной дозор. Отряд продвигался по горной тропе, цепочкой. Лошади шли осторожно. Жуков ехал третьим. Прислушивался к звукам и шорохам леса, со всех сторон обступавшего разъезд драгун. И вдруг впереди раздался сильный взрыв. Горячей волной, смешенной с песком и галькой, Жукова выбросило из седла.
Очнулся он спустя сутки в полевом лазарете.
– Ну что, унтер, охрял? – кивнул ему с соседней койки пожилой солдат с забинтованной рукой.
– Повезло тебе. Одни царапины. Скоро заживут.
Жуков почти не слышал своего соседа по койке. Сквозь шум в ушах доносились обрывки фраз. Он связывал их только тогда, когда внимательно следил за движением губ старого солдата.
Оказалось, что двое его товарищей, ехавших впереди, тяжело ранены. Он, по всей вероятности, контужен. Контузия тоже тяжёлая.
– Кто-то из вас на мину наехал, – сказал пожилой солдат и кивнул на соседние койки, где лежали тяжелораненые драгуны. Жуков сразу узнал своих товарищей, ехавших впереди.
До Жукова осколки мины не долетели, их приняли на себя ехавшие в голове дозора и их лошади. Судьба берегла его для будущего, для самой жестокой войны XX века.
Вскоре его отправили в глубокий тыл, в Харьков.
Из госпиталя его выписали в 6-й маршевый эскадрон его родного 10-го драгунского Новгородского полка. Эскадрон по-прежнему стоял в селе Лагери. Почти никого знакомых там не осталось. Но Жуков был всё же рад. Какое-никакое, а всё же – возвращение. Тем более что вернулся лычками унтер-офицера и двумя Егориями на груди. Первый, 4-й степени, он получил за удачно проведённую разведку, во время которой Жукову и его товарищам удалось захватить и доставить в свой штаб ценного «языка» – австрийского офицера. Второй – за контузию.
За ордена награждённым тогда платили из царской казны хорошие деньги. К примеру, за Егория 4-й степени – 36 руб. в год. За Егория 3-й степени – 60 рублей. Кавалер 1-й степени получал 120 рублей. Унтер-офицер имел прибавку к жалованию на треть за каждый крест, но не больше двойной суммы. Прибавочное жалование сохранялось пожизненно после увольнения в отставку. Вдовы могли получать его ещё год после гибели кавалера или его смерти от ран. Кроме того, удостоенный Егория 1-й степени жаловался званием подпрапощик. Это высшее звание, которое мог получить солдат, последняя ступень к офицерскому званию. Соответствует званию старшины в Красной и Советской армиях.
Звание подпрапорщик присваивалось и кавалерам 2-й степени при увольнении их в запас.
Жукову звания не шли. Добывал он свои кресты и лычки кровью, потом и самодисциплиной при необычайном рвении, желании быть во всём первым.
Первую свою войну он закончил кавалером двух Егориев.
Такие же отличия имели будущие маршалы Р.Я. Малиновский и К.К. Рокоссовский. А И.В. Тюленев, К.П. Трубников, С.М. Будённый и А.И. Ерёменко были награждены всеми четырьмя степенями.
Во время Великой Отечественной войны, когда и Ставка, и Генеральный штаб, и партия большевиков делали многое для поднятия духа в войсках, когда возвращалось многое из славного прошлого, появился и проект постановления о разрешении ношения солдатских Георгиевских крестов.

ПРОЕКТ ПОСТАНОВЛЕНИЯ СНК СССР
24 апреля 1944 г.

В целях создания преемственности боевых традиций русских воинов и воздания должного уважения героям, громивших немецких империалистов в войну 1914-1917 гг., СHК СССР постановляет:
Приравнять б. георгиевских кавалеров, получивших Георгиевские кресты за боевые подвиги, совершенные в боях против немцев в войну 1914-17 гг., к кавалерам ордена Славы со всеми вытекающими из этого льготами.
Разрешить б. георгиевским кавалерам ношение на груди колодки с орденской лентой установленных цветов.
Лицам, подлежащим действию настоящего постановления, выдаётся орденская книжка ордена Славы с пометкой «б. георгиевскому кавалеру», каковая оформляется штабами военных округов или фронтов на основании представления им соответствующих документов (подлинных приказов или послужных списков того времени).

Проект хороший. Но постановлением он так никогда и не стал. Сталину мысль понравилась, но документу он хода не дал, должно быть, решив, что, мол, хватит им погон и орденов Суворова, Кутузова, Богдана Хмельницкого, Александра Невского и солдатской Славы с георгиевской лентой.
При награждении определённое количество крестов выделялось отличившемуся в бою подразделению. Солдаты этого подразделения, роты, эскадрона или батареи сами затем решали, кто из них отличился особенно и достоин награды более других. Этот порядок был узаконен и назывался «приговором роты». Награды, в том числе и Георгиевские кресты, полученные по «приговору роты», ценились в солдатской среде гораздо выше полученных по представлению командира.
Какие кресты имел Жуков, неизвестно.
В маршевом эскадроне его приняли хорошо. Свой. Побывал в боях. Ранен. Грудь в крестах. Грамотный. Читает газеты и умно их растолковывает. Вспоминал: «Беседуя с солдатами, я понял, что они не горят желанием «нюхать порох», не хотят войны. У них были уже иные думы – не о присяге царю, а о земле, мире и о своих близких».
Начались разговоры о забастовках в крупных городах, о рабочих стачках, о том, что кругом несправедливость и утеснение простого люда.
Вначале на молодого унтера солдаты посматривали с опаской. Но потом поняли – свой, офицерам не донесёт.
Мало того, что он не доносил, а ещё и говорил, читая газеты и листки, которые разными путями и сквозняками заносило в эскадрон, что «мир, землю, волю русскому народу могут дать только большевики и никто больше».


 

VI. БОЛЬШЕВИКИ
«Советская власть отдаст всё, что есть в стране, бедноте и окопникам…»

Разговоры разговорами, а в стране уже кипели нешуточные дела. Назревали, как точно определил модный в то время в офицерской среде поэт – «неслыханные перемены, невиданные мятежи…»
Февральский вихрь не миновал и дальнего гарнизона в Лагерях.
Как вспоминал Жуков, ранним утром 27 февраля 1917 года, эскадрон был поднят по тревоге. Построились повзводно.
Жуков, улучив момент, спросил командира взвода поручика Киевского:
– Ваше благородие, куда нас собрали по тревоге?
– А вы как думаете? – растерянно ответил поручик вопросом на вопрос.
– Солдаты должны знать, куда их поведут. Всем выдали боевые патроны. Волнуются.
– Патроны могут пригодиться, – снова уклончиво ответил взводный.
В это время на плацу появился командир эскадрона ротмистр барон фон дер Гольц. Старый вояка, награждённый за храбрость золотым оружием и офицерским крестом Святого Георгия, он после тяжёлого ранения был направлен в тыловую часть и от этого страдал больше, чем от последствий ранения. На солдат рычал, и его не любили и боялись.
Вскоре поступила команда «рысью», и эскадрон, вытянувшись в колонну по три, начал выдвижение в сторону Балаклеи. Драгуны немного успокоились: к штабу. Когда показался плац перед зданием штаба, скакавшие впереди увидели, что там уже строятся одесские уланы и ингерманландские гусары. Никто не знал, что случилось и чего ждать. Офицеры, стиснув зубы, молчали и на вопросы солдат не отвечали. Но в воздухе, как говорят в таких случаях, явно попахивало гарью…
Эскадроны строили в несколько рядов, развёрнутым строем, в затылок друг другу. Словно для атаки. Офицеры всматривались в дальний поворот улицы. Кого они ждут, думал Жуков, поглядывая по сторонам.
И вот из-за угла каменного дома вывалила толпа с красными знамёнами. Никакой команды не последовало. Эскадроны затихли. Даже лошади присмирели, как перед атакой. Ротмистр фон дер Гольц пришпорил коня и поскакал в сторону штаба. Следом за ним поскакали командиры уланского и гусарского эскадронов.
Из штаба навстречу им вышла группа людей, среди которых Жуков увидел рабочих, одетых в гражданское, и военных, но не только офицеров. Они шли к эскадронам. Впереди шагал высокий человек в распахнутой солдатской шинели.
Как вспоминал впоследствии Жуков, «он сказал, что рабочий класс, солдаты и крестьяне России не признают больше царя Николая II, не признают капиталистов и помещиков. Русский народ не желает продолжения кровавой империалистической войны, ему нужны мир, земля и воля. Военный окончил свою короткую речь лозунгами: «Долой царизм! Долой войну! Да здравствует мир между народами! Да здравствуют Советы рабочих и солдатских депутатов! Ура!»
Солдаты ответили дружным: «Ура!»
Спустя некоторое время в полку был создан солдатский комитет. Перво-наперво Комитет арестовал офицеров, которые отказывались выполнять его решения, а значит, подчиняться. Среди арестованных оказался и командир 6-го эскадрона ротмистр фон дер Гольц.
По воспоминаниям Жукова, большевики в их полку быстро перехватили власть. В основном делами заправляли офицеры. Начали избирать делегатов в полковой Совет и эскадронный солдатский комитет. Шумели недолго, делегатами избрали поручика Киевского и солдата из первого взвода. Солдата звали Петром. Оказалось, земляк – калужский, родом из Мосальска, оттуда и призывался. А председателем солдатского комитета единогласно избрали Жукова.
Временное правительство, министры, депутаты, эсеры, меньшевики, кадеты, анархо-коммунисты, анархо-индивидуалисты, анархо-синдикалисты… Но всю эту разноголосицу накрывали лозунги большевиков, их лидеров. Большевики глубже и тоньше почувствовали настроения и жажду народных масс и дали им идею, от которой невозможно было отказаться. «Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст всё, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя буржуй две шубы – отдай одну солдату. У тебя есть тёплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему…» – так агитировал солдат Петроградского гарнизона председатель Петросовета и инициатор создания в Петрограде Военно-Революционного Комитета Лев Троцкий.
Такие простые и понятные речи сыпались на темя измученных затяжной войной солдат и обозлённых неопределённостью петроградских рабочих долгожданной манной небесной. Прощай, проклятый вонючий окоп! Земля… Наконец-то помещичья земля станет крестьянской! А шуба и тёплые сапоги вконец добивали растерявшегося от счастья солдата из бывших крестьян или наёмных работников, таких, каковым в то время был и Жуков. Ведь слушая эти слова – о земле и воле – Жуков думал о своих родных в Стрелковке и Чёрной Грязи, о земляках Угодско-Заводской волости, о тяжком их, беспросветном существовании. И вот появилась сила, которая обещает его родным труженикам и беднякам всё, чего они были лишены и о чём всю жизнь мечтали. И эта сила готова взять власть!
Итак, судьба прибила нашего героя к большевикам. Впрочем, он сам, осознанно, выбрал этот путь. Тогда ещё можно было выбирать. Никто за уклон и отступничество не карал.
Постепенно большевистскую часть в полковом солдатском комитете захватили меньшевики и эсеры, «которые держали курс на поддержку Временного правительства».
События октября 1917 года, которые вскоре перевернут жизнь в России, Жуков встретил в эскадроне. На Украине Октябрь был осложнён сопротивлением юнкеров и казаков, которые 28 октября в Киеве окружили Мариинский дворец и арестовали заседавший там ревком в полном его составе. Узнав об арестах, солдатские комитеты подняли гарнизон. Революционно настроенные отряды атаковали казармы Николаевского военного училища, овладели артиллерийскими складами, гарнизонной гауптвахтой и выпустили арестованных революционно настроенных солдат и офицеров. Но тем временем Центральная рада стянула к Киеву верные войска, сформированные из солдат и офицеров, настроенных националистически. «Вольные казаки» и гайдамаки Петлюры дрались за провозглашённую ими Украинскую народную республику. Когда самостийщики ворвались в Киев и другие крупные города Украины, начались повальные кровавые расправы над красногвардейцами. Рада не признала законности Октябрьской революции в Петрограде и власти большевиков. Подразделения и отряды, подчинявшиеся Временному правительству и симпатизировавшие большевикам, тоже разоружались и распускались.
А дальше слово самому участнику тех событий: «Кончилось тем, что в начале осени 1917 года некоторые подразделения перешли на сторону Петлюры.
Наш эскадрон, в состав которого входили главным образом москвичи и калужане, был распущен по домам солдатским эскадронным комитетом. Мы выдали солдатам справки, удостоверяющие увольнение со службы, и порекомендовали им захватить с собой карабины и боевые патроны. Как потом выяснилось, заградительный отряд в районе Харькова изъял оружие у большинства солдат. Мне несколько недель пришлось укрываться в Балаклее и селе Лагери, так как меня разыскивали офицеры, перешедшие на службу к украинским националистам».
Нечто подобное в эти же дни пережил фейерверкер и будущий маршал Советского Союза Иван Конев, находившийся неподалёку, под Киевом, в составе артиллерийского дивизиона гвардейского Кирасирского полка. «Полк категорически отказался украинизироваться, что, по единому решению офицеров и кирасир было явно недопустимым для старого русского гвардейского полка». Конев в одной из своих послевоенных бесед с Константином Симоновым рассказал, как гайдамаки разоружали их дивизион. «Я прятал шашку и наган под полушубком, – рассказывал Иван Степанович Симонову, – мне за это здорово попало. Все командиры перешли на сторону гайдамаков. Наш дивизион был настроен революционно, многие поддерживали большевиков, поэтому Рада приняла решение дивизион расформировать и отправить на родину».
Дальнейшая судьба двух будущих маршалов весьма схожа: Конев отправился в родную деревню Лодейно под Великим Устюгом, а Жуков в Стрелковку под Малоярославец.
Жуков в мемуарах указывает дату своего приезда в Москву 30 ноября 1917 года. Многие тогда возвращались в Москву с фронта. Много было дезертиров. Воспоминания нашего героя о той поре полнотой не грешат. Всё предельно кратко, как в анкете. «Декабрь 1917 и январь 1918 года я провёл в деревне у отца и матери и после отдыха решил вступить в ряды Красной гвардии».
В Москве, уже большевистской, Жуков не задержался. Но, можно предположить, что к дядюшке Михаилу Артемьевичу Пилихину, чтобы повидаться с двоюродными братьями и сёстрами, он всё же заехал.
Предусмотрительный и мудрый Михаил Артемьевич к тому времени своё дело ликвидировал и жил со своей семьёй тихо и смирно как простой московский обыватель. Некоторых из дочерей выдал замуж. Сыновей переженил. Жизнь продолжалась. Младший брат Михаила Артемьевича Иван Артемьевич Пилихин, все эти годы работавший в мастерской брата мастером, скопив кое-какой капитал, открыл собственное дело. В Дмитровском переулке купил конюшню. Часть её перестроил в квартиру. Занимался лошадьми и скорняжным делом. Выступал на московском ипподроме на собственном жеребце по кличке Пороль Донер.
Новости от родни Жуков услышал разные – и хорошие, и тревожные.
Михаил Артемьевич приезду племянника был рад. Рад, что тот вернулся с войны живым и здоровым. О контузии Жуков помалкивал. Хотя вскоре обнаружилось, что временами тот плохо слышит.
На родине царила нищета и разорение.
Ещё в 1913 году у Константина Артемьевича Жукова закончился срок полномочий как представителя общины деревни Стрелковки на волостных сходах в Угодском Заводе. С той поры из-за преклонных лет на общественную должность, которая давала кое-какое положение и достаток, его не избирали. После ухода Георгия на фронт положение семьи и вовсе пошло вниз. Устинья, видя полный упадок, обратилась к местным властям с просьбой и помощи. Краевед и биограф Жукова А.И. Ульянов пишет: «Комиссия, побывав у них дома, выяснила, что отец призванного «по дряхлости всякую трудоспособность утерял, мать содержать мужа… и сохранять своё хозяйство до прибытия сына с войны без посторонней помощи не может, ввиду чего хозяйству и семье грозит полное разорение». Жуковы имели дом, хозяйственный двор, лошадь, корову. В те годы положение многих крестьянских семей резко ухудшилось. Поэтому просьба Устиньи, хотя и подкреплённая волостным попечительством, видимо, осталась безответной».
Что и говорить, куда, если не к большевикам, оставалось идти унтер-офицеру из такой семьи.
Но, как говорят, беда не ходит одна. Не успели родители и родня порадоваться возвращению своего героя домой, как Георгий заболел. Извечный спутник затяжной войны – сыпной тиф не только на фронте, но и в тылу. «В начале февраля тяжело заболел сыпным тифом, – вспоминал маршал, – а в апреле – возвратным тифом. Своё желание сражаться в рядах Красной армии я смог осуществить только через полгода, вступив в августе 1918 года добровольцем в 4-й кавалерийский полк 1-й Московской кавалерийской дивизии».
По всей вероятности, здесь Жуков не совсем точен. Жанр мемуара – вольный жанр. Дело в том, что ещё в конце мая 1918 года ВЦИК издал постановление «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию». По этому постановлению Унтер-офицер Жуков подлежал призыву. Но болезнь скосила. И если бы не своевременная помощь земского доктора Николая Васильевича Всесвятского, то кто знает, каким бы мог стать исход. Доктор Всесвятский поднял Жукова на ноги, спас от смерти. Спустя год земский врач Николай васильевич Всесвятский заразится от больного тифом и умрёт в возрасте сорока пяти лет от роду.
В 1938 году Жуков собственноручно напишет в автобиографии: «В РККА – с конца сентября 1918 года по мобилизации. Службу начал в 4-м Московском полку (кавалерийском) с октября 1918 года».
Что ж, в 38-м году память у Жукова была моложе, да и год такой, что в анкетах ошибки допускать было опасно. Так что, скорее всего, Жуков из Стрелковки уехал в Москву и там был призван по «принудительному набору».
Его зачислили в 4-й полк 1-й Московской кавалерийской дивизии рядовым. В полку сразу же освоился, записался в сочувствующие большевикам, а 1 марта 1919 года первичная ячейка 4-го кавполка приняла Жукова кандидатом партии. Через год с небольшим, а именно 8 мая 1920 года, из кандидатов он был переведён в члены РКП(б).
Выписка «из протокола № 10 собрания членов ячейки РКП/б/ при 1-х Рязанских кавалерийский командных курсах РККА
Под председательством П. Ковчегова и секретарём М. Шутовым.
Повестка дня:
Об утверждении кандидатов партии в члены РКП:
Слушали 21 член: … Об утверждении тов. Рвачёва и тов. Жукова из кандидатов в члены РКП (большевиков)…
Постановление утвердить тов. Рвачёва, постановили единогласно при 7 «за», 1 «воздержался» и тов. Жукова принять постановили единогласно при 9 «за»…
В стране полыхала Гражданская война.


 

Продолжение


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.