ДОРОГИЕ МОИ ФРОНТОВИКИ | Очерк журналиста и писателя Лидии Довыденко о судьбе некоторых калининградских ветеранов-фронтовиков Великой Отечественной
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ДОРОГИЕ МОИ ФРОНТОВИКИ
(очерк)
SENATOR - СЕНАТОР


 

ЛИДИЯ ДОВЫДЕНКО,
член Союза писателей России, член Союза журналистов России,
кандидат философских наук (РГУ им. Канта).

ЛИДИЯ ДОВЫДЕНКО, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

Может быть, Вы и правы: «Надо жить здесь и сейчас!» «И сегодня сеять будущие всходы, не оглядываясь назад». Но разве может расти дерево без корней? Прошлое – наши корни, а без них мы засохнем. Без опыта предыдущих поколений наша жизнь – пустыня.

И я оглядываюсь в прошлое, вчитываюсь в строки, записанные мной по живым воспоминаниям тех, кого уже нет с нами, и тех, кто еще активен в ветеранской организации, с кем радостно встретишься в городе и пожелаешь здоровья. А в ответ слова любви: «Лидочка, мы любим тебя за то, что ты любишь нас и любишь жизнь».

И они тоже любят жизнь, мои дорогие ветераны, и любят святой праздник – День Победы, когда хотя бы раз в году вспоминают о них, одаривая цветами и подарками. Их жизни подобны бусинкам, вплетенным в роскошную косу российской красавицы по имени Победа.

     «И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга!»

     Эти слова написал Николай Гумилев в Первую Мировую войну, а звучат они сегодня свежо и ярко, потому что День Победы – священный праздник, требующий поклониться «тем годам, которых забывать нельзя». Кто-то суетно пытается украсть у нашего народа Победу, умалить Её, переписать историю, но это временное, преходящее. Россия боль свою в силу всегда умела переплавить, сохранит она потребность поклониться «и живым, и мертвым» «всем миром, всем народом, всей землей!» за тот «великий бой», в котором народ, связанный святым братством, совершил великий подвиг, решив исход битвы, неслыханной по жестокости.

     Мой рассказ устами тех, кто вернулся из боя, пережил блокаду, выпил боль до дна в аду концлагерей и выжил «всем смертям назло».

     На разных дорогах встретили они Победу, но все искренне верили, что фашизм, ввергнувший их, их семьи в ад войны, нужно победить, и они это сделали, потому что шли не убивать, а защищать страну.


 

«В воспоминаньях мы тужить не будем.
Зачем туманить грустью ясность дней,-
Свой добрый век мы прожили как люди
И для людей!»

     Слова Г. Суворова как-то особенно ложатся на сердце, когда послушаешь ПАВЛА ИВАНОВИЧА РОМАХИНА. Путь к Победе у него начался с горестного отступления к Москве из Белоруссии, где он проходил воинскую службу.

     Закончив учительские курсы в 1940 году, Павел Иванович получил направление на работу в школу на Кубань, в Роговской район, в станицу Джерелиевскую, а осенью его взяли в армию. Служил в Гайновке Гродненской области в артиллерии:

РОМАХИН и его семья, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     – Мне доверили дальномер, я определял высоту, передавал на приборы, а потом била зенитка. В мае 1941 года нас отправили в деревню Крупки Минской области на сборы. Кукурузник рукав таскает, а мы по нему бьем. Если близко к самолету стреляем, он крыльями покачивает. Когда началась война, у нас было только две пушки для тренировки, а стрелять нечем. А тут уже Минск бомбить начали. Меня перебросили на артиллерийский склад, доверили нам эшелон с боеприпасами. С фронта приезжали машины, а мы грузили снаряды. К осени вместе с нашими отступающими частями мы приблизились к Москве. На станции Реутово мы выгрузили последние снаряды и начали сами делать мины, упаковывая в ящики. У нас не было начальства. Руководил всеми старшина, а я у него был в заместителях. Потом меня перевели в школу минометчиков. От Сталинграда наша часть была переброшена к Ростову. Здесь, фашисты, боясь мешка у Кавказа, сопротивлялись недолго и отступили. И вот Полтава. В памяти навсегда остался случай удивительный, даже мистический. Копаю окоп, вдруг непонятно откуда к ногам упал лист бумаги, на котором с удивлением вижу портрет А.С. Пушкина. Сложил листок вчетверо и носил в гимнастерке всю войну. И сейчас сохранилась лишь его четвертинка.

     Павел Иванович достает альбом с фотографиями и показывает стершуюся четвертинку портрета Пушкина.

     – Это моя священная реликвия, может быть, сохранившая солдата на войне. Я все время думал, как это могло случиться тогда, что ветер принес мне этот листок. Мы рыли окопы в широком поле, окруженном лесом, до ближайшей деревни километров пять. На войне не до поэзии, тяжелые солдатские будни, и хотелось как-то объяснить себе, что же это значит, что к моим ногам ниоткуда, можно сказать, с неба упал портрет поэта. Стал вспоминать стихи Пушкина, которые учил в школе. И тут пришли на ум строчки из «Полтавского боя» Пушкина:

«Уж близок полдень. Жар пылает.

Как пахарь, битва отдыхает.

Кой-где гарцуют казаки.

Ровняясь, строятся полки.

Молчит музыка боевая.

На холмах пушки, присмирев,

Прервали свой голодный рев.

И все – равнину оглашая,

далече грянуло ура:

Полки увидели Петра».

     – И я себе объяснил появление передо мною портрета Пушкина, как знак предстоявшей победы над врагом. Как шведы были разгромлены под Полтавой, так будут разгромлены фашисты.

     С этой верой, с боями Павел Иванович прошел Украину, а потом – Румынию, Венгрию, Болгарию, Югославию. Как поется в песне, «мы пол-Европы прошагали», это относится в полную меру к Павлу Ивановичу Ромахину.

     – Как замечательно нас встречали в Югославии! – вспоминает солдат. – Для нас открыли бесплатные харчевни, приносили нам корзины винограда. Так хорошо, сердечно, дружелюбно к нам относились!

     День Победы Павел Иванович встретил в Альпийских горах. О врагах, о фашистах мой рассказчик все время говорит «он» (враг):

     – «Он» засел в горах, укрепился на вершинах, и нам нужно было его оттуда выбивать. Альпы – очень красивые горы, но погибло здесь наших солдат немало, – загрустил Павел Иванович. Какой немыслимой ценой досталась Победа! Мы помолчали, а потом мой герой продолжил:

     – Согревала мысль, что здесь когда-то был Суворов. Мне неоднократно предлагали пойти учиться на командира, но я не хотел расставаться со своими ребятами, и остался солдатом.

     А потом было возвращение на родину, от Альпийских гор до Каменец-Подольска – пешком. Кроме множества медалей, у Павла Ивановича два ордена Славы. Я прошу рассказать о событиях, предшествовавших этим наградам.

     – Первый орден был после взятия Днепра. Нам сообщили, что немцы везут снаряды для фронта колонной машин. Это было в плавнях Днепра в 1943 году. Мы эту колонну своими минами расчехвостили в пух и прах, – вспоминает Павел Иванович. – А второй орден – за Будапешт. Это горная крепость. Гитлер планировал ее не сдавать. Мы свою огневую позицию установили, а связи нет, где-то провод перебит. Посылали связиста, он не вернулся. Еще двоих послали – тоже не вернулись. Послали меня. Я дошел до перекрестка улиц и вижу, что там лежат мои мертвые товарищи. Перекресток простреливается, чтобы не дать нам наладить связь. Я высчитал, что «он» бьет через каждые две-три минуты. И мне понадобилось выскакивать из укрытия на эти две минуты несколько раз, чтобы провода соединить: выбежал – собрал провода, и в укрытие. Выбежал – зачистил зубами их – и в укрытие. Я соединил их и услышал, что минометы заговорили…

     После демобилизации Павел Иванович вернулся в родную деревню в Рязанской области, а подруга писала с Кубани письма. Ее звали Надежда Григорьевна, ставшая женой Павла Ивановича. Они вместе уехали в Краснодарский край. Работали в школе в поселке имени Тамаровского. Павел Иванович стал директором школы, преподавал историю, а Надежда Григорьевна – русский язык и литературу. Закончив Московский педагогический институт, он вместе с семьей уезжает в Сибирь. После войны в деревнях Кубани было мало детей, а значит, часов в школе тоже было немного. И Павел Иванович оказывается в поселке Котовском, в Яйском районе Новокузнецкой области. Здесь он тоже работал директором школы. В письмах, которые ему слали оттуда позже, ученики писали: «Деревья, посаженные Вами, сейчас превратились в шумящий сад». Дело в том, что Павлу Ивановичу было удивительно, как это люди живут без сада у дома. Деревня большая среди тайги, и одна единственная береза на улице. По его почину и предложению были высажены сады у домов, у школы, на улице. И все жители потом вспоминали добрым словом директора школы Ромахина.

     Павел Иванович с семьей возвратился на Кубань, поселился в станице Роговской. Здесь были корни его жены, Надежды Григорьевны, далекие предки которой были выходцами из Запорожья. Здесь, на Кубани, у ее прадеда Балахтыря была своя земля, табуны лошадей, стадо коров, а бычков вообще не сосчитать. На месте прежнего прадедовского дома был построен новый дом. И земля приняла нового хозяина.

     – Был у меня еще один случай в жизни, который считаю знаковым. Однажды в 1957 году копал я огород и нашел мужской серебряный перстень с двумя буквами «П», «И». Буквы на печатке выбиты такими витиеватыми, линии плавные, закругленные. И я решил, что это знак мне: «Твоя земля, работай на ней, возделывай её».

     И Павел Иванович дом построил, сад посадил, растил своих детей и своих учеников. После смерти Надежды Григорьевны в 2003 году Павел Иванович переехал в Балтийск Калининградской области, к дочери Ларисе, тоже по профессии учительнице истории, как и отец.

     Он вспоминает свой великолепный сад, виноградник и скучает без него. Два года назад Павел Иванович начал писать стихи, хотя раньше, чтобы написать письмо, надо было сделать усилие над собой. Но ведь он с родины Есенина, и не зря ему с неба упал листок с портретом Пушкина.

     – Сад ты мой любимый, – складываются строчки у Павла Ивановича. Он вспоминает черешню у дома, грецкий орех, цветущий абрикос, колодец, оставшийся от деда Данилы, громадные кисти винограда, помидоры весом в кило – один.

     Две больших толстых тетради стихов Павла Ивановича Лариса с любовью перелистывает и какие-то зачитывает мне.

     – Мне все его стихи нравятся, но особенно те, где звучит потрясающая любовь к маме:

«Глаза твои свели сума,

как много света вижу в них!»

     А также в его стихах много описаний природы, – продолжает Лариса. – Он хочет природу очеловечить, чтобы мы понимали друг друга.

     Павел Иванович в свои 96 лет полон любви и нежности к людям, к природе, к своим двум внукам и правнукам.

     Лариса добавляет:

     – Мы полюбили Балтийск. Здесь такой воздух, что дышать – не надышаться. Это чудо! И мы очень любим детей. Мы всегда их любили, но сейчас они сродни чему-то священному и чудесному.

«Спали дети,

Зрели яблоки в саду.

Вспоминаем, вспоминаем это снова.

День за днем,

Боль за болью,

Взрыв за взрывом». (М.Луконин)

ГРИГОРИЙ ПЕТРОВИЧ ВОРОБЬЕВ, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     Память избирательна. ГРИГОРИЙ ПЕТРОВИЧ ВОРОБЬЕВ, земляк Павла Ивановича, годами помоложе (родился в 1922 году), но тоже из Рязанской области, жизнелюбивый человек, открытый, добрый, о войне рассказывать не любит, потому что тяжело вспоминать боль, горечь, муку человеческую. Рассказал он лишь вот какой эпизод:

     – Помнится тяжелейший бой у деревни Керново на речке Воронке. Рота, где я служил, получила приказ: выкопать окопы в человеческий рост, и «Ни шагу назад!» Чтобы нас оттуда выкурить, фашисты наносили бомбовые, артиллерийские удары, минометным и пулеметным огнем нас накрывали. Но мы держались. И тут вдруг наступила тишина. Стали шевелиться, стряхивать с себя землю, попавшую в уши, за шиворот. У немцев передышка. А нам очень пить хочется. Пока не начался следующий обстрел, я решил выбраться в сгоревшую недалеко деревню, чтобы добыть воды. Ползком и перебежками добрался я до места, где была деревня. Жуткая улица, только печи от домов остались. Головни еще дымятся. Колодец нашел, да ведра нет. И вижу, что одно здание поодаль уцелело. Решил я в него войти. Оказалось, это школа. Я осторожно ступил на порог, толкнул дверь с коридора, прямо напротив входа, это была, видимо, учительская, где стоял стол, а на нем – патефон. В эту минуту я забыл о войне, о только что пережитом ужасе от воя снарядов и оглушительной бомбардировки с воздуха. Я рванулся к патефону и завел его, поставил иголку на пластинку. Полилась чудесная мелодия. Это был «Вальс цветов» из балета «Щелкунчик» П.И. Чайковского. Что это было за потрясение души, я не могу передать. И все волнения, то напряжение физических и душевных сил, которое было пережито во время боя, на несколько мгновений забылся. Такой контраст был между смертельной опасностью и классической музыкой!

     Патефон с этой единственной пластинкой я взял под мышку и понес с собой; соседняя с учительской дверь привела в класс, где в левом углу на скамейке стояла кадка – широкое деревянное ведро с металлической ручкой. Я смог дотащить до окопа воды и патефон. Заведя его, я смотрел, как смягчаются лица солдат, когда звучала мелодия Чайковского. Патефон передавали из рук в руки по окопу и слушали, согреваясь музыкой, пока пластинка окончательно не затерлась. Уже после войны, находясь в гостях в Минске, я уговорил своего брата пойти в академический театр на балет «Щелкунчик». Брат долго сопротивлялся:

     – Тащишь меня на детскую сказку.

     А потом, после спектакля, вместе радовались миру, находясь под воздействием волшебного спектакля.

     О себе Григорий Петрович рассказал так:

     – У моих родителей было 3 сына и одна дочь. Я был призван на действительную службу 6 октября 1940 года после окончания техникума. Во время войны сражался в действующих войсках береговой службы Балтийского флота, начиная с первого дня войны. Участвовал в обороне Лиепая, Ленинграда, а затем – в прорыве блокады и освобождении Прибалтики в звании сержанта, командира отделения, помощника командира взвода. После Победы, 30 января 1946 года, переведен в Пиллау (Балтийск) в составе строительного управления флота с дислокацией в Фишхаузене (Приморске). Принимал активное участие в ремонте, в строительстве военных и гражданских объектов. 12 декабря 1956 года назначен директором строительной школы, где учились дети из детских домов. Всего 2 000 человек получили документы о строительном образовании. С 1 сентября 1961 года в школе стали готовить матросов 1 класса – рулевых и рыбообработчиков. Всего обучено и выпущено 8 000 специалистов на все типы судов Калининградрыбпрома. В 1965 году награжден знаком «Отличник профтехобразования». 1 июля 1987 года училище было закрыто, и я был назначен начальником дорожного участка Горкомхоза. Тогда было заасфальтировано 6 000 метров квадратных дорог и тротуаров, посажено около 1000 деревьев, восстановлен 1 километр ливневой канализации. С 1 июня 1997 года я на пенсии. Состою в Совете ветеранов, принимаю участие в военно-патриотическом воспитании молодежи. Жена – Воробьева Лидия Константиновна – участник войны, минер, умерла в 1997 году. У нас одна дочь, двое внуков и два правнука.

     Григорий Петрович Воробьев награжден орденом «Отечественной войны II степени» и 30 медалями. Среди его реликвий письмо, которое он получил уже после окончания войны. В нем написано: «Спасителю моей жизни». На просьбу рассказать, как это было, Григорий Петрович скромно отвечает, что это было на Троицкой высотке, что это письмо одного бойца, которого раненого вынесли с поля боя на плащпалатке четверо солдат.

     – Я был одним из этих четверых, – тихо произносит ветеран и замолкает. Как расскажешь о том, что еще до сих пор несказанно…

     – Я вернусь, мама! – говорила ГОЛЕНКОВА КЛАВДИЯ ВАСИЛЬЕВНА, уходя на войну. Она родилась 20 мата 1924 года в деревне Гаврилово Ногинского района Московской области в крестьянской семье.

     – Нас, детей, было шестеро, – вспоминает Клавдия Васильевна. – Один брат, остальные – сестры. Отец наш умер в 30-е годы. Мать воспитывала нас одна. Брат был призван служить на Дальний Восток, но потом был переведен со своей частью под Смоленск, где и погиб.

ГОЛЕНКОВА КЛАВДИЯ ВАСИЛЬЕВНА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     В школу мы ходили в соседнее село, расположенное за шесть км от нашей деревни. Одежды и обуви не хватало, поэтому один приходил, раздевался, разувался и передавал следующему ребенку. Две старшие сестры в школу не ходили, а помогали по хозяйству дома. У нас была корова, но молока мы не видели, потому что сдавали его по госпоставке. Налог присылали платить за все: молоко, мясо, яйца, шерсть. Есть это в хозяйстве или нет, не имело значения – заплати. Я после школы поступила в педагогическое училище, но не успела его закончить. Началась война. В мае 1942 года в 9 часов утра я была в военкомате. Нас погрузили в вагоны и вперед… Прибыли в Выползово Калининской области. Там распределили, куда, кому, на какие курсы. Я попала на курсы водителей автомобилей. Обучение длилось месяц, а потом я оказалась в 75 БАО (Батальон аэродромного обслуживания), села за руль полуторки на автозаправку. Мы прибыли на озеро Селигер. Две недели я была стажером, и вот самостоятельный выезд на аэродром. Нужно подвезти на машине горючее в случае вылета самолетов на боевое задание.

     Я выехала одна. К дороге близко подступал густой кустарник. И вдруг машина заглохла. Я вышла из машины и подняла капот. Я поняла, что ничего не могу сделать, и горько заплакала. Со слезами на глазах стала шевелить проводки, и вдруг… машина заработала. Все дежурство я ее не выключала, потому что боялась, что она не заведется, когда надо будет выезжать на аэродром. Постепенно я стала привыкать к машине. И ребята хорошие были в автороте. Всегда помогали, никогда не оставляли в беде. Но командир роты – капитан Вишневский – был очень строгим и требовательным. Служба была очень тяжелой. Не досыпали, ходили впроголодь. Утром в столовой выдадут сухари или пайку хлеба, и вперед. Во время дежурства есть хочется, достанешь сухарь, а он бензином пахнет, солидолом, но жуешь. И все время мечтала, как закончится война, вернусь домой, буду месяц отсыпаться.

     Много испытаний поджидало Клавдию Васильевну на войне: бомбежки, окружение, обстрелы. Однажды она ехала в колонне по лесной просеке, замыкая вереницу машин, везла цистерну топлива. Дорога была настолько ужасной, что пробила сразу три колеса. Остановилась. Колонна ушла вперед. Вокруг ни души. Она двинулась на край просеки и увидела вдали советскую машину, а рядом двое солдат. У них закончилось топливо. Клавдия предложила им бензин взамен на ремонт шин ее колес. Водитель машины согласился и направился к полуторке Клавдии.

     – А где шофер? – спрашивает он у Клавдии.

     – Это я, – отвечала девушка.

     Ей не верили, пока она не показала свои руки, сбитые, с мозолями, с пятнами гари. Все три колеса отремонтировали, и Клавдия догнала своих.

     Как хотелось мирной жизни! Однажды на Курской дуге ждало Клавдию Васильевну маленькое потрясение, которое, по ее словам она не забудет до конца своих дней. Она проезжала по местам крупного сражения: всюду кровавые трупы, вздыбленная воронками земля, изувеченные деревья и техника. От больших деревьев стояли высоченные пни, потому что подрублены были снарядами. Стояла жара, ужасно хотелось пить. И вдруг Клавдия выехала к реке. Остановила машину, вышла и наклонилась над рекой, чтобы попить и … с содроганием отшатнулась от берега. Вода была красная от человеческой крови, в реке угадывались человеческие тела. Тогда Клавдия решила подняться вдоль берега вверх по течению, и минут через двадцать перед ней открылась нетронутая войной зеленая поляна с цветущими на ней цветами, а у берега чистая, прозрачная вода над песчаным дном. Показалось, что она в раю, что перенеслась в счастливую мирную жизнь. Вспомнилась родная деревня. Красота природы перевернула всю душу, но и дала ей, измученной, какую-то новую силу, чтоб жить и сражаться дальше.

     В апреле 1945 года часть, где служила Клавдия Васильевна, вброд переправлялась через Неман. На середине реки мотор машины захлебнулся. Не раздумывая, Клавдия разделась до белья и прыгнула в ледяную воду. Стояла ранняя весна, воздух был холодным и влажным. А вода в реке казалась еще холоднее. Машину удалось завести, и Клавдия выехала на берег. Однополчане уже несли ей теплую одежду и спирт.

     Окончание войны наступило для Клавдии Васильевны в городе Шадов под Ригой. И вот, наконец, 29 сентября 1945 года она демобилизовалась.

     Она вернулась, как обещала маме, в свою деревню. Но Клавдия Васильевна, которая прошла 3 года войны, дома вдруг заболела, целых полтора года не могла выкарабкаться.

     – Вернулась домой с деревянным чемоданчиком, денег ни копейки не было, деревня разорена. Все, что было в доме, выменяно на хлеб. На войне ни разу не чихнула, даже насморка ни разу не было, – говорит Клавдия Васильевна, – бывало, сырую воду пьешь, даже в болоте мох раздвинешь и напьешься, и была здорова, а после войны, видно, спало напряжение, да и питание скудное, лекарств никаких в деревне, только травы пила, этим и спаслась, приехав в Балтийск к своей старшей сестре. Работала коком на корабле, в военторге, ходила на расчистку послевоенных завалов, а позже – устроилась в филиал завода Газавтоматики. Работала токарем-оператором, обслуживая 15 станков. Выйдя на пенсию, не сидела дома, а старалась подработать, ведь после смерти мужа приходится рассчитывать только на себя.

     Вышла замуж она в Балтийске, оставив свою девичью фамилию, мотивируя тем, что из Голенковых одна осталась. За руль машины, теперь уже новенького «Москвича», она снова села лишь в 1983 году. Женщина за рулем в те времена выглядела экзотично. Но главное, Клавдия Васильевна – человек прекрасной души, верная подруга и общественница. В праздники она одевает свои боевые награды: орден Отечественной войны II степени и множество медалей, среди которых и «Ветеран труда».

      ИВАН КОНОНОВИЧ АШАРЧУК, ветеран Великой Отечественной войны, ветеран Балтийского флота, блокадник Ленинграда, участник возрождения области, труженик тыла – родился 10 мая 1927 года в деревне Милашевичи Лельчицкого района Гомельской области. В 1940 году вышел указ об образовании ремесленных училищ. В Лельчицкий район прибыл уполномоченный по набору мальчишек в Ленинградское ремесленное училище № 56. В октябре 1940 года в училище прибыло 200 мальчиков из Белоруссии и 50 испанских детей. Ваня Ашарчук приехал на станцию Ельск вместе с другими ребятами. Он вспоминает:

ИВАН АШАРЧУК, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память
ИВАН КОНОНОВИЧ АШАРЧУК, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     – Мы ведь никогда до этого не видели поезда. И когда загудела, загрохотала эта огромная железная машина, мы все побросали наши чемоданы и со страхом кинулись врассыпную. Потом нас долго всех собирали вокруг вокзала, чтобы посадить в поезд. В Орше делали остановку, чтобы помыть нас в бане. В Ленинграде на вокзале играл оркестр, это была очень красивая встреча, а затем нас посадили в автобусы и с вокзала повезли в училище. Сначала – в баню, потом разместили в училище по отдельным комнатам, в которых жило по 4 человека. Кровати были очень красиво застелены, и мы не знали, что нам делать, робея перед чистотой и ухоженностью. Продукты, которые взяли из дому, у нас отобрали, боясь инфекции. Но в столовой нас очень хорошо кормили. В деревнях мы не видели электрического освещения, поэтому начали играться с электрическим освещением. Включали и выключали свет, пока не сломали выключатель. В туалете вначале обрывали веревки унитаза, удивляясь и проверяя, как это льется вода. Началась учеба. Нам выдали специально для нас сшитую форму одежды, очень красивую…

     Я смотрю на фотографию 13-летнего мальчика Вани Ашарчука. Она пожелтела, но качество фотографии не изменилось. Мальчик со строгим и светлым, наивным, доверчивым лицом. На тужурке буквы РУ – ремесленное училище.

     – К нам в училище приходила Долорес Ибаррури, высокая, представительная женщина, – вспоминает Иван Кононович.

     О чем она говорила, этого не осталось в памяти. Но не забылась жажда знаний, интерес к учебе, в результате которой Иван Ашарчук получил редкую специальность слесаря лекальщика, выделяясь способностями среди других детей. В 1941 году ждал Ваню сюрприз. К нему приехали родители из Белоруссии. Отец был кузнецом, а мать работала в поле. Возвращение назад, домой, далось им очень тяжело. Они долго не могли взять билеты на поезд. Уже чувствовалась тревога и ожидание войны.

     После начала войны вскоре в школе, стоявшей напротив училища, стали выносить парты и оборудовать ее под госпиталь. Подходили машины и выгружали раненых. В августе 1941 года учеников ремесленного училища вывезли под Пулково. Здесь они рыли ходы сообщений зигзагом и глубиной в человеческий рост. Это была вторая линия обороны.

     – Нас подвергли бомбежке, – вспоминает Иван Кононович. – После этого, недолго пробыв в училище, мы приехали на финскую границу и стали строить здесь оборонительные укрепления. Снова вернулись в училище и стали проходить врачебную комиссию. Один из испанских мальчиков, который был постарше, был взят на фронт. И мастер наш тоже был мобилизован. А нас отправили на завод. Я работал на строгальном станке, выполняя детали по чертежу. Работали мы, пока была электроэнергия. А потом начали патрулировать улицы, следя за маскировкой окон. Самолеты бросали бомбы на горящие огоньки, поэтому мы следили, чтобы не просачивался свет из окон. Налеты проходили в 23 часа. Раздавался сигнал: «Воздушная тревога». Однажды я был в цеху, когда услышал рев самолета. Сброшенная бомба разорвалась совсем рядом. Меня воздушной волной ударило о станок затылком и рассекло его. Меня отвезли в госпиталь, зашили, зажило. А потом началось страшное время, когда не было света, воды, тепла, продовольствия. Однажды я не ел ничего в течение 3 дней. Но в марте 1942 года нам увеличили норму питания. А к этому времени из 250 учеников ремесленного училища в живых осталось 70. 22 марта нас начали готовить к эвакуации. Мы собрали вещмешки, получили по кусочку мыла, но – ничего из продовольствия. Ослабленные, мы шли пешком от Александро-Невской Лавры до Финляндского вокзала, откуда на поезде довезли нас до Ладожского озера. Там было огромное количество людей на эвакуацию. Там дали еды – несколько галет и маленький кусочек шоколада. На машинах и в автобусах ПАЗ перевезли через Ладожское озеро. А затем нас посадили в огромный эшелон из 70 вагонов. Ехали в теплушках. Это вагон с широкими воротами посередине, с печкой и нарами по периметру вагона, выстланными соломой. Ехали очень медленно, останавливались у каждого столба. И это было хорошо, потому что туалета в теплушках не было. В июне 1942 года мы прибыли в Тбилиси.

     В Грузии мальчишек, у которых «торчали только глаза и зубы», завшивленных, встречали оркестром. Музей истории Грузии приспособили к тому, чтобы разместить учеников из трех ремесленных училищ. В течение месяца их откармливали двойным пайком, а затем основная масса учеников была отправлена в Куйбышев, а 25 человек оставлено в Тбилиси для работы на инструментальном заводе №33. Мальчиков поселили в общежитии завода, выдали одежду и обувь. Они изготавливали автоматы ППШ. Слесарей лекальщиков было только два: Ваня Ашарчук и мастер цеха. Жили на продовольственные карточки, питались прямо на заводе, не выходя из него сутками, не имея никаких выходных. Особенно тревожно стало, когда фашисты подошли к Орджоникидзе. Выпускали по 10 тысяч автоматов ежемесячно, тут же отгружая в ящики и отправляя на фронт. В 1944 году, когда немцы стали отступать, мальчишкам – ремесленникам стали преподавать по программе всеобуча школьные дисциплины. У всех было огромное желание уйти на фронт, и юноши ходили в военкомат и уговаривали их мобилизовать, хотя у них была бронь. Однажды вместо привычного отказа их мобилизовали так быстро, что на заводе не успели попрощаться. Иван Ашарчук попал служить на Каспийскую флотилию. Ему было 17 лет. Началось обучение.

     – Винтовка огромная, выше моего роста. Молодые матросы проходили обучение в горах, по гололеду: ложись – встань, – вспоминает Иван Кононович. – А потом я был направлен в учебный отряд в Махачкалу. На турецкой границе мы мерзли, голодали. Нас кормили рисом с червями. Никто не мог заставить себя проглотить рис с красными точками. Пришел к нам начальник и демонстративно у всех на глазах съел миску такого риса, объясняя, что неоткуда ждать другого продовольствия.

     Однажды нас разбудил громкий крик дежурного по роте. Он не кричал, а просто орал: «Победа!» Это было в ночь с 8 на 9 мая 1945 года. Нас построили на плацу, и с оркестром мы пошли по улицам Махачкалы. Было много слез радости. Стреляли, пели, танцевали. Кто как мог, выражал свою радость. В обед 9 мая нам дали по 100 граммов водки. 25 июня нас расформировали по флотам. Сначала я попал в Баку на боевой корабль – охотник за подводными лодками. На нем я исколесил все Каспийское море. 22 октября меня наградили медалью «За победу над Германией», и тут же 300 человек с Каспийской флотилии погрузили в эшелон и направили в Ленинград, оттуда – в Кронштадт. На сетевом заградителе «Урал» с Кронштадта мы направились в Хельсинки, а затем в Таллинн, а потом – в Свиноустье. Мы принимали трофейные немецкие корабли.

     В составе кораблей 23 дивизиона катерных тральщиков 2 бригады траления 4 ФВМФ Иван Ашарчук прибыл в Пиллау 20 декабря 1945 года:

     – В это время весь город был забит разбитой техникой. Не было ни света, ни воды. Нас спасала от голода брюква, оставшаяся на одном немецком корабле. Катера-тральщики стояли на причале у гостиницы «Золотой якорь», очищали от мин канал, залив, ближайшую акваторию. А в свободное время мы расчищали будущую площадь Балтийской Славы. Из кирпича, очищенного от раствора, строили стену, отделявшую от города железную дорогу. Мы восстанавливали здание 97 поликлиники, где вначале размещалось политуправление флота. Из Гдыни за два рейса было привезено 300 человек пленных немцев. 150 человек из них работали на восстановлении Матросского клуба, Дома офицеров и домов по улице Московской. Другая группа пленных из 150 человек работала на 33 СРЗ. В 1948 году их отправили на родину. А в Балтийске начался строительный бум. Собирали щитовые дома, привезенные из Финляндии, и возникли целые улицы из финских домиков. Мы приводили в порядок парк. Оттуда вывезли огромное количество разбитой техники. Наша бригада из собранных в парке деталей смогла отремонтировать две грузовые дизельные немецкие машины. Они были направлены в Быхов Могилевской области, где стояла авиация Балтийского флота и был подшефный детский дом. Для этого детского дома и были собраны две машины.

     В марте 1947 года катерные тральщики перевели в 64 бригаду ОВР, и они стали сторожевыми кораблями, несли дозор до 1950 года, а потом их списали. Корабль, на котором служил Иван Кононович, БО-287 вошел в истории тем, что обнаружил подводную лодку, которая почти вплотную подошла к базе. 7 лет длилась срочная служба у Ивана Ашарчука, старшины команды мотористов, ведь почти некого было набирать в армию после войны. С 1951 года он перешел на сверхсрочную службу и остался в Балтийске. Еще находясь на срочной службе, он получал 4 раза отпуск основной и 3 по поощрениям. Добираться домой, в Гомельскую область, было очень сложно. Не было транспорта, и пешком приходилось преодолевать по 100 километров. В деревнях жили очень плохо, в землянках, продовольствия не хватало. В 1948 году Иван Ашарчук познакомился со своей супругой. Он прибыл в Лельчицы и стал искать попутную машину до Милошевичей. Симпатичная девушка с кудрявыми волосами тоже искала возможность туда добраться. Она закончила в Речице медицинское училище и была направлена на работу в родную деревню Ивана. Два года они переписывались, а потом поженились в ноябре 1951 года. В 1952 году у них родился сын, в 1956 году – дочь. Жена умерла в 1994 году.

     В 1953 году, когда умер Сталин, Иван лежал в госпитале после удаления аппендицита, не спал и услышал сообщение по радио о смерти Сталина. В день похорон огромное количество народа собралось у памятника Сталину, который стоял у Дома офицеров, и люди плакали в тревоге, как они дальше будут жить.

     В 1955 году Ашарчук стал депутатом городского совета. С 1958 года он стал возглавлять электромеханический кабинет базы, где готовили водолазов, электриков, трюмных, мотористов.

     – Но это оказалось не моей стихией, – качает головой Иван Кононович. – Я попросился на корабль, и с 1960 года стал служить на СБР-155. Ходил в Польшу, в Германию, в Грецию, в Финляндию. У нас был хороший коллектив, хорошее командование, мы помогали друг другу. У меня не было ни одной аварии, ни одной поломки.

     С 1977 года Иван Кононович военный пенсионер с выслугой в 33 года. До 1985 года он работал во вспомогательном флоте, а затем в течение 20 лет – в детском саду №14 «Чебурашка», занимаясь ремонтом оборудования, изыскивая и неизвестно где находя нужные детали для ломавшихся машин в прачечной, на кухне, для кранов и коммуникаций.

     – В 1945 году немецкий флот делили между собой три страны, – рассказывает Иван Кононович. – Это было в Англии. И из фетровой шляпы адмирал Левченко в Лондоне вытаскивал жетоны с названием кораблей, доставшихся СССР. У адмирала была легкая рука. Нам достались 700 кораблей разных классов. Из крупных – эсминцы «Прочный» и «Проворный», линкор «Цель», управляемый по радио с малого его спутника «Выстрел». Линкор выходил в море, и наши корабли выстреливали в него во время учений по-настоящему. После этого он шел на ремонт в Лиепаю. В 1961 году в Риге этот линкор был разделан на металлолом. Снимали броневые плиты и отправляли в Россию. А еще я наблюдал авианосец «Граф Цепеллин». Он не был достроен до начала войны и был спрятан в Свиноустье, не попав в список тех кораблей, которые делились в Лондоне. Об этом стало известно англичанам и американцам, и в сопровождении 4 английских буксиров авианосец отвели к шведским кораблям, чтобы утопить. В нос, на корму и по середине было заложено по 500 килограммов динамита. На моем корабле находился оператор, который снимал хронику затопления. Взрыв динамита не позволил затопить авианосец. Тогда с эсминца стали бить в него артиллерией. Это тоже не помогло. Из Быхова была вызвана авиация. Были сброшены бомбы, но «Цепеллин» стоял. И лишь торпеды, выпущенные в борт, дали результат. Авианосец пошел на погружение носом. На огромную высоту поднялась корма, и потом пучина поглотила корабль. Это было в 1948 году. А кто не помнит в Балтийске огромный на 650 тонн плавучий самоходный кран. В 1939 году наше правительство заказало его в Голландии. Они построили кран, когда началась война. Немцы его конфисковали. А в 1948 году наше правительство потребовало вернуть кран нам. Два буксира доставили его в Балтийск. И он работал у нас лет 50 лет. Его использовали и в Калининграде, и в Лиепае, и в Свиноустье. Списали во время перестройки. Это был легендарный кран, который мог поднимать около 550 тонн, стрела – 40 метров, работал на понтоне. В 1947 году довелось мне на заводе «Янтарь» ремонтировать катер командующего «Альбатрос». В тот год была очень суровая зима. Стояла очень низкая температура. Лед в Преголе промерз на метр. Мы ходили от завода по льду в кинотеатр «Победа». В то время я видел стоявший в ангаре трофейный быстроходный катер на подводных крыльях, изготовленный немцами. Весной 1947 года его погрузили в эшелон и отправили в Казань. Через много лет я плыл на таком судне из Киева по реке Днепр. И, пожалуй, последнюю историю расскажу. Маршал Жуков приезжал в Балтийск инспектировать адмирала Головко и Балтийский флот. Он ехал в своем вагоне по железной дороге до самого Балтийска. У заставы загорелась букса, которую тушили на ходу поезда. В Балтийске Жуков был очень строгим. Как-то ему попался на глаза кто-то из водолазов. Маршал спрашивает:

     – Достаточно ли ты получаешь? На водку хватает?

     – Так точно, товарищ маршал!

     Жуков после этого урезал зарплату водолазов в два раза, а музыкантам оркестра – увеличил в два раза.

     Иван Кононович – великолепный рассказчик. Он неистощим на истории из жизни флота и военно-морской базы. Он награжден медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За безупречную службу», всего 22 награды, не считая грамот и благодарностей. В 1992 году он был награжден губернатором Ю.С. Маточкиным в числе 20 жителей Балтийска Почетными грамотами, в которых говорилось, что они теперь почетные жители Балтийска. Но подтверждения этому не последовало, так как удостоверений почетных граждан они не получили.

     Но такие люди, как Иван Кононович Ашарчук, действительно пользуются огромным почетом и уважением среди жителей Балтийска. Они очень много сделали для его развития и процветания.

ЕВДОКИЯ АЛЕКСАНДРОВНА СВИРИДОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     – Я родилась, – рассказывает ЕВДОКИЯ АЛЕКСАНДРОВНА СВИРИДОВА, – в 1923 году в Калининской области. – Когда немцы уже стали отступать, проходя через нашу деревню в семь дворов, они затолкали меня и брата, а также еще двух моих подруг в машину и повезли. Родители бежали, сколько могли, за машиной и плакали, кричали: «Возьмите у нас все, только отдайте детей». Но их никто не слушал, машина привезла нас в воинскую часть, и немцы использовали нас как рабочую силу. Нас одели в темно-синие комбинезоны, и мы в обозе артиллерийской части делали то, что заставляли делать: стирали белье, убирали. По лесным дорогам нас заставляли таскать ветки, бревна, чтобы мостить проезжую часть. Лопатами мы заравнивали ямки от снарядов. Когда мы оказались где-то под Ригой, нас немецкая воинская часть бросила в каком-то лагере, где мы жили в бараках с 2-3-ярусными нарами, у меня появился номер 29 на левой стороне груди. Здесь были военнопленные самых разных национальностей. Из еды давали маленький котелочек «фафлеенга» – жидкой похлебки, в которой варилась брюква, плавало пару кусочков картофелины и две фасолины. Я хотела бежать из лагеря, но повисла на колючей проволоке, зацепившись одеждой. Меня наказали, били очень сильно, я потеряла сознание. Думали, что я мертвая. Нашим приказали меня закопать, но они увидели, что я жива и присыпали меня листьями. А потом оказалось, что начальник лагеря бежал на Запад. Меня перенесли в барак. Всех, кто был в лагере, погрузили в машины и отвезли в Лиепаю, погрузили на корабль и выгрузили в Пиллау. Здесь уже начали наступать наши. Мои подруги из нашей деревни, Надя и Аня, помогли мне бежать. Мы укрылись в каком-то бункере между Мечниково и поселком Павлово. С нами был и мой брат, и еще одна полька и немка. Рвались снаряды, свистели пули, и невозможно было понять, где наши, а где враги. В бункер забежало трое наших солдат. Двое из них схватили польку и немку и начали их насиловать. Третий рванулся ко мне, но я выскочила из бункера и сказала: «Я в немецком лагере осталась девушкой, а ты хочешь меня изнасиловать. А если бы на моем месте оказалась твоя сестра». Он ударил меня в грудь, и я упала, солдат навалился на меня сверху. В это время снаряд угодил в бункер. Судьба ли это или стечение обстоятельств, но солдат, навалившийся на меня, спас своим телом мне жизнь. Он был убит, а мне осколок попал в горло. Хлынула кровь, и кто-то из наших сбросил с меня солдата, сорвал с моей головы платок и завязал мне горло со словами: «Ты будешь жить». Я поверила в эти слова. Моей подруге Наде снарядом оторвало голову, была убита и Аня. Уцелел лишь брат, но он закончил свою жизнь в психиатрической больнице. Кровь из горла у меня не останавливалась, и я потеряла сознание. Не помню, как, но я оказалась в госпитале в Кранце (Зеленоградске). Это было двухэтажное здание. Кроватей не было. Мы лежали на соломе, покрытой какими-то тряпками. Со мной рядом лежала полька Тереза, красавица двадцати семи лет, актриса из Варшавы, в центре которой она жила. К сожалению, я не помню ее фамилии. Она была маленького роста, худенькая, с переломанными ногами. День Победы мы встретили в этом госпитале. Оправившись, я выносила ее на солнышко во двор, и она благодарила меня и звала поехать с ней в Польшу навсегда. Но я мечтала возвратиться домой. Я ничего не знала о своих родных. А в госпитале люди, к сожалению, уже после Победы умирали, и кто-то выздоравливал. Был у нас на излечении молодой итальянец, немного говоривший по-русски. Он звал меня поехать с ним в Италию, подарил мне платье и туфли. Я не согласилась, да и вдруг свалилось на меня новое испытание. Во время операции, когда мне доставали из горла осколок, я была под наркозом. В это время человек из особого отдела задавал мне вопросы. Моя фамилия в девичестве была Тихонова, а под наркозом я сказала: Александрова. Но у нас в деревне так отвечали, на вопрос, ты кто? Я отвечала: «Александрова», потому что отца звали Александр. Из-за этого меня еще не раз допрашивали в НКВД. С благодарностью я вспоминаю санитара Колю Пушкина, москвича, и санитара Тимошу, которые поили меня с ложечки после операции. Адреса их не сохранились, а хотелось бы найти их, встретиться. Также, когда я была в обозе немецкой воинской части, я благодарна немцу, который подкармливал меня хлебом. Он был портным, штопал, подшивал. Гитлера он называл: «Шайзе!» В Берлине у него оставались отец, молодая жена и дочь семи лет. Это было в 1942 году. Он просил: «Запомни фамилию: Бруно Цоор, и если я погибну, напиши отцу». Отца звали Отто. Адрес берлинский я выучила наизусть: «Готтовер Штрассе, 15 Д». Я обращалась в немецкое консульство и получила ответ, что Ваше письмо направлено в Берлин. Других сведений больше не было. Но, может быть, дочь его до сих пор жива.

     Когда я вернулась домой, отец и мать были счастливы. Отец сказал: «Цветочек мой ненаглядный! Мы уже не верили, что когда-нибудь увидим тебя». Дом наш сгорел, отец построил землянку, в которой мы жили. А вскоре мой дядя по вербовке поехал на заработки в Ригу. Я поехала с ним и устроилась на шиферный завод. Дядя Ваня работал у богатых хозяев, а я стояла у станка, сначала – ученицей, а потом стала стахановкой. Мой портрет висел на доске почета.

     Но работа была очень тяжелой, и я перешла на работу официанткой, где познакомилась со своим мужем Валерием Ивановичем. Был случай, когда с подругой мы получили отпуск на шиферном заводе, но никуда не поехали, а решили остаться и поехали на хутор, чтобы подзаработать у хозяев на сельхозработах. Подруга пошла в один дом, а я – в другой. Я постучалась и спросила о работе. Хозяйка позвала мужа, который вошел в дом, пригласил пообедать. Я сидела спиной к дверям. И вдруг вижу, как хозяин стремительно подходит ко мне, а из-под мышки у него блестит узкое лезвие ножа. Мне удалось выскочить из дома, и я побежала по улице, громко зовя свою подругу. Мы в страхе вернулись в общежитие и больше не делали попыток выезжать на хутора. В газете через некоторое время мы прочитали разоблачение жителей этого хутора, которые варили мыло из человеческих останков и продавали его на базаре.

     Моего мужа за обезвреживание мины адмирал А.Г. Головко наградил хрустальными настольными часами, которые хранятся до сих пор. Вместе с мужем, военнослужащим, я приехала в Балтийск и 40 лет отработала в воинской части.

     Труд Евдокии Александровны отмечен грамотами и благодарностями. Она награждена медалью «Ветеран труда», «300 лет Российскому флоту» и другими.

     Евдокия Александровна и Валерий Иванович вырастили двоих детей и троих внуков. Жизнь их не баловала, было трудно, но они благодарны судьбе, за то, что одарила их счастьем встречи и совместной жизни.

Радько Анна Михайловна с Э. Дангшатом и его женой Ингой, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

      АННА МИХАЙЛОВНА РАДЬКО живет в Балтийске Калининградской области с 1979 года, в однокомнатной квартире на пятом этаже «хрущевки». Она была счастлива в жизни, по ее словам, дважды: когда у нее появилась собственная крыша над головой, а второе счастливое событие – встреча с Хельмутом и Эрихом (об этом рассказ впереди), а позади были сиротство, война, концлагерь, работа кондуктором трамвая.

     Она не помнит своей матери, потому что та умерла при родах. Бабушка Ани, будучи не в силах поднять ребенка, потребовала, чтобы Анечку взял на воспитание отец. Он сам жил в общежитии торфообрабатывающего предприятия под Быховом Могилевской области. Он привез девочку к себе в общежитие, когда ей было пять лет и, решив жениться, чтобы было кому присматривать за ребенком, отправился в деревню Старинки, где жила знакомая ему женщина. Анна Михайловна не знает подробностей, но отец не вернулся, потому что его убили в драке. Девочку кормили и обхаживали все жильцы общежития. На ее содержание выделялись профсоюзные деньги. Когда началась война, ей было 11 лет. К этому времени она была в Минске. Одна пожилая женщина, будучи практически слепой, взяла ее собой в повадыри, чтобы добраться до Западной Белоруссии. Женщина была нищей, они просили подаяние, и их кормили, давали что-то из одежды. Когда они дошли до Минска, оказались около кожевенной фабрики, где Аня стала работать. Она стояла у барабана, на который укладывала для сушки куски кожи. Фабрику эвакуировали с началом войны, но под Великими Луками поезд разбомбила вражеская авиация. В этом поезде ехала и Анечка. Чудом уцелев, она возвратилась в Минск, разыскала старушку, и они продолжили путь на Западную Белоруссию. Когда они дошли до деревни Володьки Радожнивечского района, нищенка исчезла, а Аню взяла одна семья, чтобы девочка присматривала за ребенком. Под Радожновицами стояла немецкая часть минеров, у которых работала русская женщина. Партизаны, заприметив девочку, предложили передать русской женщине небольшой пакет и уйти к ним в лес. В пакете был яд, который был высыпан в котел для минеров. Началась карательная операция немцев. Молодежь не расстреливали, а увозили в Германию. Аня вместе с двумя девушками и двумя юношами, когда их привезли в Кенигсберг, долго никому не были нужны. Всех поздоровее и посильнее разобрали для хозяйственных работ. Вот, наконец, их взяла одна женщина и увезла на хутор для работы в огромном хозяйстве. У хозяйки было много коров, свиней и поросят. Подростков поселили в сарае, куда обычно отделяют новорожденных телят. Девочки доили коров и развозили молоко в телегах. Однажды Аню придавило телегой, когда лошади испугались и понесли. Были поломаны ключицы, которые болят сейчас, когда пришла старость. Двое юношей кормили свиней, готовили им еду. Однажды мальчики поняли по беспокойству хозяев, что советские войска наступают, и скоро будут здесь, в Восточной Пруссии. Они натерли стекла и замешали его в корм свиньям. Животные подохли. А детей отправили в концлагерь под Гдыней. Когда начали подступать советские войска, лагерь с узниками был подожжен, и Аня с трудом выбралась и осталась жива. Кожа на плечах, спине и ногах обгорела. Две недели она почти ничего не ела. В тяжелом состоянии ее подобрали и направили в Инстербург (Черняховск). Здесь она пришла в себя и долго выздоравливала, выдержав несколько операций. В госпитале она познакомилась с вербовщиком, который искал людей для работы в подсобном хозяйстве 11 гвардейской армии. Она прибыла в поселок Славянский Полесского района в начале 1946 года и была принята подсобной рабочей в 11-ую гвардейскую армию. Жить было негде, и она спала в уголке при кухне. Одна из записей в ее документах гласит, что она назначена была в 11-ой армии на должность овчарки. Я оторопела и спросила, что это за должность. Оказалось, что в 1948 году она ухаживала за овцами в подсобном хозяйстве, и по образцу – свинарка, должность была названа – овчарка.

     В это время в поселке Славянский располагался лагерь для военнопленных, в котором были и взрослые, и дети. Анна Михайловна рассказывает:

Эрих и Хельмут Дангшат, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     – Я собрала объедки с кухни и пошла к этому лагерю. За колючей проволокой стояло большое корыто, в которое я и положила куски хлеба и остатки каши. И слышу, как мальчик по-немецки сказал: «Это мама пришла». Я в то время понимала немецкий и могла немного говорить. Сейчас я тоже пойму, но сказать что-то мне будет трудно. Голова уже не так работает. Тем более, что меня ведь и контузило, и горела я, и столько всего вынесла. Сказывается теперь. Так вот я стала отходить от колючего забора, а мальчик лет семи стал плакать и звать: «Мама». Мне самой в то время было 17 лет, но я пошла к начальнику и попросила дать мне ребенка, пообещав, что я его потом приведу. Мне разрешили, а когда пошли вдоль проволоки, стал кричать второй мальчик постарше. Оказалось, что они братья. Я пошла к начальнику и попросила второго ребенка, снова пообещав, что я их приведу назад. Я их кормила, и они при мне были, где чего поднесут, помогут. Хельмуту было 12 лет, а младшего – 10-летнего – звали Эрих. Оказалось, что когда мать их эвакуировалась из Кенигсберга, дети потерялись. Хельмут и Эрих добирались к бабушке с дедушкой, которые жили в Кляйн Ситткайм (Славянский), но к тому времени умерли. Мальчики оказались в лагере для военнопленных.

     И так кормила Анна Радько мальчишек, пока не наступил 1948 год, когда все немцы по приказу Сталина были поездом отправлены в Германию. А потом Анну Радько вызвали в особый отдел на допрос. Выясняли не только про мальчишек, но и про концлагерь, спрашивали, где была до этого.

     А у нее даже паспорта еще не было к тому времени. Анна быстро собралась и пешком отправилась в Калининград. Здесь ей повезло. Она устроилась работать кондуктором в трамвайное депо, получила комнату в общежитии. За хорошую работу она постоянно получала грамоты и благодарности. Ей было 49 лет, когда она, наконец, обрела свой угол. В Балтийске она начала работать на заводе газавтоматики, а оттуда ушла на пенсию. Она получила медаль за долголетний, безупречный труд «Ветеран труда». И на пенсии продолжала работать. Ранения и болезни не позволили Анне Михайловне выйти замуж и создать семью.

     Но вот наступил 1992 год. Она снова услышала на немецком языке «Наша маленькая мама!» Когда рухнула Берлинская стена, когда стало возможным бывшим жителям Восточной Пруссии приехать в Калининградскую область, немецкие мальчики, никогда не забывавшие свою русскую маму, решили ее найти. Оказавшись в Германии, они разыскали своих родителей, и те завещали им перед смертью обязательно разыскать русскую девушку, спасшую их от голодной смерти, и отблагодарить. Хельмут Дангшат приехал в Калининград с гуманитарной помощью и с большим трудом, но нашел Анну Михайловну Радько. Он не смог проехать через заставу, так как в Балтийск иностранцам можно проехать только по специальному разрешению, а так хотел сделать ей сюрприз. Переводчик привез Анну Михайловну на заставу, и она снова услышала: «Мама!» Были объятия и слезы. А позже и младший брат Эрих вместе со своей женой Ингой смогли побывать у Анны Михайловны дома. Фотографировались большой компанией, вместе с русскими друзьями и соседями счастливой Анны Михайловны, и с ее собачкой Степочкой на руках.

     Старший брат Хельмут Дангшат умер в 1999 году в Пиннеберге, а Эрих – в 2008 году. Анна Михайловна бережет фотографии, где сняты ее мальчики в 1948 году, не родные ей по крови, но выбравшие ее в матери, когда им было плохо.

     Эрих Дангшат в 2007 году прислал мне такую же фотографию, где на обратной стороне написал: «Анна – наш ангел-спаситель. Эти шапки, которые на нас, подарила нам Анна. Двум мальчикам, оставшимся без родителей, она давала одежду и хлеб».

     Анна Михайловна не жалуется на жизнь. Она заключила договор с фирмой «Надежда», которая получит после ее смерти квартиру, и ее регулярно навещает представительница этой фирмы, приносит продукты, делает уборку. История, рассказанной Анной Михайловной, казалось мне фантастической. Я попросила у нее телефон Эриха, но указанный номер не отвечал.

     Когда благодаря моим друзьям в Германии, удалось отыскать Эриха Дангшата, я говорила с ним по телефону. Анну Михайловну он называл героиней в высшем смысле этого слова, ангелом-хранителем, второй мамой. «Это чудо, что мы смогли найти своих родителей в 1948 году, – вспоминал Эрих. – Хельмут старше меня на два года, но и он точно не мог назвать имена и фамилии наших родителей, а я знал только, что меня зовут «Эка». Мы отыскали родителей благодаря немецкому Красному кресту. Но еще раньше Анна Радько спасла нас от голодной смерти!»

     В жизни всегда есть месту добру, которое не различает национальностей, границ и не знает забвения. И я хочу завершить это повествование, сплетенное из боли и человеческого великодушия, еще одним рассказом ветерана Балтики.

Шумилов Леонид Васильевич, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

      ШУМИЛОВ ЛЕОНИД ВАСИЛЬЕВИЧ родился 1 мая 1926 года в деревне Волоки Рогачевского района Гомельской области. В семье было девять детей. И Леонид «был посередине», как он выразился со свойственным ему юмором. В деревне с ранних лет был заводилой, играл на гармони. Ни одна свадьба в деревне и ближайших селах не обходилась без Леонида. Гармонь у него была особая – пятирядка. Отец, видя способности сына к музыке, однажды запряг лошадь, взял собой зерна, продуктов питания и направился в Тулу. Там он нашел мастера, который изготовил гармонь по заказу. Целых два месяца прожил отец в Туле, ожидая выполнения заказа. И гармонь получилась замечательная, голосистая. В репертуаре Леонида Васильевича вальсы, народные песни и танцы. Талантливый самородок не раз украшал досуг белорусских партизан, куда ушел вместе с гармонью Леонид. И все же пришлось ему с гармонью расстаться, когда внезапно бросили на партизан очередной карательный отряд. Оставил Леонид в лесу свой замечательный инструмент, спасая жизнь, в надежде, что вернется на это место, но то ли гармонь попала к немцам, ведь она была необычная, редкая, сделанная с большим вкусом, то ли еще в какие руки попала. Очень тосковал Леонид Васильевич без гармони, да такой степени, что не мог заставить себя купить другую. И только уже на пенсии принял подарок от соседа – гармонь уже старенькую и самую простую.

     Он еще учился в школе, когда началась война. В партизанском отряде был связным, да каким ловким. Возвращался в отряд не с пустыми руками, а утащенным у немцев автоматом или связкой гранат.

     С волнением вспоминает Леонид Васильевич, как наехал в их деревню карательный отряд, когда он как раз пришел из леса наведать родных. Фашисты согнали в несколько хат население деревни и подожгли. 17-летний Леня видел, как родные, понимая, что немцы заколотили окна и двери и чердачное помещение не просто так, стали прощаться друг с другом, кто-то молился, крестясь. «Больше всего я не хотел умирать, сгорая. Только не кипеть в огне. Лучше от пули, чтобы мгновенная смерть, и, возможно, нашелся бы человек, который бы похоронил меня», – вспоминает свои чувства Леонид Васильевич.

     Леня залез на печь, где сидел хозяин дома, и спросил, можно ли разобрать потолок. Старик ответил, что вряд ли. Коленями уперся Леня в поверхность печи, а головой попытался приподнять доски потолка. И они поддались. Посыпался песок. Леня вытащил несколько досок и выбрался на чердак. В это время фашисты бросили в дом несколько гранат. Крыша, казалось, приподнялась над Леней. Он прыгнул через чердачную дверь вниз и упал на автоматчика, выбив своим телом автомат из рук и опрокинув навзничь гитлеровца. Видимо, от неожиданности тот впал в легкий шок, потому что Леня уже был в метрах тридцати от горевшего дома, когда в его сторону стали стрелять из автомата, затем из пулемета и даже – из миномета. Пули накрывали юного партизана, но он упорно двигался вперед, ползком и на четвереньках. Сначала его ранили в левую руку. Пуля разбила кость, и до сих пор Леонид Васильевич не очень хорошо ощущает эту руку. Он начал бежать в сторону леса, поднявшись во весь рост, лишь слегка сгибаясь, а в него продолжали стрелять. Ранили в правую руку. Рукава рубашки наполнились кровью. И вдруг Леня почувствовал, как обожгло горячим огнем правую ногу выше колена. Но он продолжал бежать в лес. В лесу стал понимать, что нужно добираться до соседней деревни, чтобы перевязать раны, потому что истекал кровью и начал терять силы. С огромным трудом он добрался до окраины следующей деревни, где играли дети. Увидев Леню, они сначала побежали навстречу, а потом в ужасе стали пятиться и отбегать назад. Краем глаза юноша заметил бегущего ему навстречу пожилого мужчину. С трудом спросил, есть ли в деревне немцы. Человек ответил, что нет, и потащил в свою хату. Приказав старухе приготовить чай, достал из-под хомута коня тряпицу, видимо, хомут лошади был великоват, нарезал тряпицу на куски и стал перевязывать раны. Женщина принесла мисочку с медом в сотах и велела пить чай с медом. Выпив не менее пяти стаканов, он почувствовал, что нужно лечь, но в это время прибежали мальчишки со словами: «Немцы». Мужчина потащил Леню огородами к реке, где у него была спрятана в траве лодка, и перевез Леню на другую сторону реки Друть. Какое счастье ожидало Леню, что он встретился там со своими друзьями-партизанами, у которых был йод и настоящие бинты. После перевязки они двинулись в отряд. Отлеживаться долго не получилось. Отряд передвигался в другое место. И, еще слабый, Леня тащил восемь мин для миномета и винтовку. С ними он прошел 15 километров. Это было очень много. Потом, когда окреп, он проходил и сорок километров в день, но они не казались таким мучительными, как те 15.

     – В отряде было два предателя, – рассказывает Леонид Васильевич, – и партизаны несли потери, потому что наталкивались на гитлеровцев. Так был уничтожен отряд Лебедева, в котором я многих знал. Фашисты бросили на уничтожение партизанских отрядов в Белоруссии 22 дивизии.

     Как выходили из окружения, Леониду Васильевичу тяжело вспоминать. Целую неделю, пробираясь болотами по ночам, а днем лежа в снегах, не имея ничего, кроме нескольких сухарей, которые были быстро съедены, жевали сосновую хвою, заедая снегом.

     Не раз Леонид Васильевич был на краю гибели, но каждый раз спасала какая-то случайность:

     – Однажды стоял я на охране источника питьевой воды. Вдруг надо мной закружил итальянский «кукурузник». Я прижался к елочке, а самолет поливал меня из пулемета. Ветки надо мной были срезаны пулями в сантиметре от головы. Был такой случай: как только я вышел из землянки, как в нее упал снаряд, и она обвалилась. Однажды попал осколок в лоб, но неглубоко ранил, осталась только отметина. Страшно было, когда немцы сбрасывали цементные – запрещенные бомбы. Если осколки металла можно было извлечь из тела, провести дезинфекцию и выжить, то кусочки бетона нельзя было извлечь, они гнили в теле.

     В составе партизанского отряда № 297 под командованием Изерского, продвигались из Могилевской области в Минскую. Леонид Шумилов стоял на посту, был в секретах, в заставах, подрывал железно-дорожную ветку Минск – Могилев. Отслеживалось движение немцев. Они шли по дороге в четыре ряда. И когда появлялись наши самолеты ИЛ-ы, то гитлеровцы сбегали с дороги в лес, где их и поджидали партизаны: «Руки вверх!». Отряд, в котором находился Леонид Шумилов, после освобождения Белоруссии, вернулся в Рогачев, а в Кирове шло распределение новобранцев по родам войск. Леня попал в артиллеристы, в зенитную артиллерию.

     В Риге Леонид Васильевич узнал, что война закончилась. Но он оставался в армии. Шумилова перевели в дивизион разведчиков. После его расформирования Леонид попал в ПВО. Оттуда был направлен в школу оружия в Лиепаю. А оттуда – в бригаду особого назначения в Ростоке. С 1947 года Леонид Васильевич начинает служить в Балтийске. Здесь он осваивает новый вид торпед, приборы управления торпедой. И в 1976 году он переходит к гражданской жизни, поступив на работу в Дом быта. В химчистке он освоил два станка, и к нему обращался весь город за помощью. Наверное, что-то символическое есть в том, что Леонид Васильевич оказался на этой работе с его музыкальной душой, со стремлением сделать мир чище и лучше. Он был депутатом 1 и 5 созывов Совета депутатов в Балтийске, очень много работал в комиссии по жилищно-коммунальному хозяйству и благоустройству города.

     19 февраля 2002 года Мария Ивановна и Леонид Васильевич Шумиловы отмечали золотую свадьбу. У них двое детей и трое внуков. Альбом со старыми фотографиями мы долго рассматривали. Молодая, задорная Мария Ивановна снята то в своей деревне, то в городе, то на работе в морском училище, то на огороде у пышного куста георгина, ведь она по специальности агроном. На вопрос, как познакомились, Леонид Васильевич рассказал, что после окончания войны написал в свою деревню, в Рогачевский район, письма знакомым девчонкам. Получил ответ от Марии. Завязалась переписка, а в 1952 году они поженились и приехали в Балтийск.

     Леонид Васильевич – кавалер ордена «Отечественной войны II степени», множества медалей. Ко Дню Победы получил медаль со своей Родины. Президент Беларуси А. Лукашенко передел ее через консульство в Калининграде. Его интерес к жизни, живой ум привлекают, притягивают к нему людей. А уж когда возьмет в руки гармонь! Нет равных его таланту. Он молод душой – ветеран войны, ветеран труда, ветеран восстановления Калининградской области.

     Течет река времени. Некоторых из моих героев уже нет в живых, но они для нас живы. Я не хочу думать о них в прошедшем времени. Они со мной, здесь и сейчас, и вечная память их мужеству, славе, подвигу. Они испытали на себе и до глубины души постигли:

«Как дым от пожарища горек,

И сладок Отечества дым».


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.