Роман ТАЙНЫЙ ОСТРОВ III | Конкурсное произведение писателя Дмитрия Ермакова, члена Союза писателей России, участника III МТК «Вечная Память»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ТАЙНЫЙ ОСТРОВ


 

 

Продолжение

ДМИТРИЙ ЕРМАКОВ,
писатель, член Союза писателей России.

ДМИТРИЙ ЕРМАКОВСтучат колёса, в приоткрытую дверь вагона видно, как проносится там стена леса… И уже кажется, что вагон стоит, а это лес, поле, река, лес, деревенька и снова лес – несутся, улетают куда-то, подхваченные ветром…
На второй день поезд прибыл в тихий старинный городок со множеством двухэтажных (первый этаж кирпичный, второй – деревянный) купеческих домов, с деревянными мостовыми… И здесь в бывший (Крестовоздвиженский) монастырь поместили. Пехотное училище…
… И будто колокольный гул разливался над Крестовоздвиженским монастырём: над кельями, превратившимися в казармы и учебные классы, над пустым собором и обесколоколенной звонницей. И с гулом колоколов сливалось стройное молитвенное пение. И в Небе всё сливалось в единую вневременную молитву…
 

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

Только первую партию проводили, Козлов в казарму вошёл, несколько фамилий выкрикнул (Ивана тоже):
– … На выход!
Тревожно и радостно, и тягостно стало на душе. «Вот и наша очередь пришла. На фронт!»
А во дворе ждал их майор Сухотин:
– Сегодня же отправляетесь в свои колхозы, – коротко и будто бы брезгливо, сказал он. Козырнул не понятно кому и скрылся опять в своей «канцелярии».
– Это что же такое? Почему? – недоуменные голоса послышались.
– Указ вышел: тем, кто на уборочной задействован – отсрочка. Так что быстро собираемся… – старшина Козлов поторопил. – За сухим пайком на кухню зайдите, – добавил. Эти последние его слова понравились парням. В первую очередь на кухню и пошли, сухари получили… Федька Самохвалов (тот, с которым Иван в цирк ходил) нагловато ухмыляясь, спросил у повара:
– А тушёнки-то хоть пару банок на всех?..
– А морда не треснет? – доброжелательно ответил румяный повар. – Вон отожрался-то на казённых харчах…
– Ладно, – добродушно махнул здоровяк Федька.
Наскоро попрощались с друзьями-приятелями (Егор, муж сестры, успел письмецо Насте написать, так с Иваном и передал) и отправились семеро семигоров обратно в родные деревни.
Из самого Семигорья был один Иван Попов, ещё двое из других деревень колхоза «Сталинский ударник», четверо из соседнего колхоза.
Им повезло – до Крутиц попутный грузовик подкинул.
Не доезжая монастыря, в котором ночевали по пути в город, увидели стоявших на обочине странников: слепца и его немого поводыря.
Когда проезжали мимо, Федька крикнул:
– Как дела, убогие?
Немой даже поклонился машине. И что-то ответил слепой и рукой махнул, будто перекрестил…
И когда уже проехали, видели, как пошли странники – поводырь впереди, а слепой сзади – одна рука на плече немого, во второй посох. Тощие дорожные сумки на ремнях перекинутых наискось, белые лапотки… Куда опять идут? Зачем?..
В селе с шофёром, молчаливым угрюмым мужиком, попрощались – дальше пешком двинулись, сорок вёрст предстояло опять пройти.
Вдоль оканавленной дороги ива да ольха. По леву руку – поля и пастбища. Свежесмётанные стога. А вон там ещё косят, а там метают сено в стог…
Кучи камней, вывезенных с поля. А встречаются и отдельные огромные валуны у самой дороги. Покрыты они зелёным и жёлтым лишаем, похожи на древних животных. Из года в год, век за веком убирают местные крестьяне валуны с полей, складывают их в кучи вдоль дорог, мостят ими те же дороги, используют на фундаменты домов, кладут в печи-каменки бань… И нет конца этим камням, оставленным отступавшим ледником…
А справа от дороги, за неширокой полосой заболоченных лугов (сено там берут только уж в совсем неурожайные на траву годы – осока плохой корм скоту) – озеро, тоже след отступавшего ледника, будто умирающий Змей Горыныч когтём процарапал…
Видно, как над озером собирается чёрная туча, как закипает пеной вода. А в сотне метров, на дороге, по которой парни идут, никаких признаков грозы… Все местные знают, что озеро грозы притягивает.
Так и есть – разрывается молниями чёрная туча, и вода небесная рушится в воду озёрную.
После же грозы клочки тучи разнесутся ветром по берегам, и они истают лёгкими дождиками.
Совсем рядом с дорогой торопливо стогуют. На стогу ловко принимает и утаптывает сено немолодой колхозник в рубашке на все пуговицы застёгнутой и в кепке. Женщины и девушки подают…
Федька Самохвалов не выдержал, поддел частушкой:
– Уж над озером собралось,
А и сено на валах!
Закрутилися колхознички
На жиденьких ногах!
– Так помогли бы!.. – одна девка крикнула
– Топай давай, сочинитель!.. – мужик со стога гаркнул, но не зло и не отвлекаясь от своего дела.
Помогать там уже нечего было, вершили стог. Да и хотелось уж, раз так вышло, домой поскорее попасть. Двинули парни дальше своей дорогой.
Вскоре над озером отгремело и отсверкало, и по берегу прошуршал быстрый и лёгкий, будто сквозь сито просеянный дождик, осадил дорожную пыль…
В Семигорье пришли ночью. Иван предлагал устроить ребят на ночлег, но все отказались – кому пять, кому десять километров до родного дома оставалось…
А Ванькин дом – вон в своём ряду стоит, не велик, да и не мал. Уже не новый, но ещё крепкий. Дед Николай его ставил, ещё когда при двух руках был, до морской службы.
Идёт Иван к дому – не знает, что и сказать, как объяснить возвращение своё. Даже стыдно ему, и кажется, что из каждого окна на него глядят, хотя окна все тёмные, спит деревня…
Мать сперва обняла, потом испугалась, потом обрадовалась и снова обняла – будто и правда с фронта сын пришёл.
– Письмеца-то даже не написал, – укоризненно сказала.
– Да, мама, чего писать-то было, никуда ещё не отправляли… – оправдывался Ванька, а самому неловко за то, что, и правда, за две почти недели не написал матери…
Пока он умывался с дороги, мать за дедом Николаем сбегала. Тот, переступив порог, сдержанно спросил:
– Значится – отсрочку дали?
– Да.
– Ну, там, – он указал твёрдым, похожим на сучок пальцем единственной руки вверх, – виднее…
Сели за стол. В печке с вечера чугунок с остатками щей стоял, а хлеб Катерина день назад пекла. Иван, словно год домашнего не едал – всё смёл. Все вместе уж и чаю попили.
Утром пошёл в контору колхоза. Над окнами по передней стене дома белыми буквами на кумаче: «Перестроим всю свою работу на новый, военный лад!» И. Сталин».
Вскоре всё Семигорье знало, что Иван Попов вернулся. Женщины без конца расспрашивали – «как там мой», будто бы Ванька действительно с войны пришёл… Но быстро эти расспросы и кончились…
Увидев Валю Костромину (он шёл из конторы домой, она со своей бригадой на сено – ещё дальние сенокосы не трогали), Иван рванулся к ней, сердце его бешено колотилось. Но она так посмотрела на него, так поздоровалась… Будто и не было между ними никаких слов. Но ведь были… Иван уж и не понимал – всерьёз ли слова-то говорились. Может, шутила она…
Сел Иван в тот же день на конную косилку, будто сам впрягся…
Когда закончился сенокос, стал рожь, ячмень убирать.
Работал на своём любимом Орлике, тот бойко лобогрейку таскал. «Лобогреем» с ним совсем парнишку поставили – лет тринадцати, Костю Рогозина. Посмотрел Иван: едва успевает парень жатку освобождать, не то что лоб, рубаха от пота сырая, а виду не показывает…
– Коська, попробуй-ка Орликом править, а я разомнусь хоть…
Поменялись. Орлик почувствовал не хозяйскую руку, заёрзал. Но привык постепенно. Так и стал Иван меняться с Костей местами. А что делать… Вон – и двенадцатилетние работают…
Лобогрейка ездила по полю кругами, постепенно сужая их от краёв к середине. Семеро девушек – бригада – разделив круг на примерно равные участки, каждая на своём месте с охапкой «поясков» из ржаных стеблей – стоит, ждёт (пояски или вечером или в обед делали). Иван с Костей проезжают, скашивают, девка бежит – сноп вяжет. На следующем отрезке – другая вяжет… Пока парни жеребца поят и кормят – девки снопы в суслоны складывают… Потом уже Костя один поил-кормил Орлика, а Иван ещё и девкам помогал. Тут и Валентина была. Иван работает, а уж как случайно её руки коснётся – в краску так и кидает его.
– Да ты что краснеешь-то? Али жарко? – она ещё подначивает.
– Жарко, – Иван ответил и бросил помогать, пошёл к пруду, где Костя Орлика поил…
Костя повёл жеребца в поле. Иван приотстал. Увидел идущую от села по дороге старую почтальонку: высокая худая фигура в тёмной одежде и пыльных сапогах, чёрная сумка на ремне через плечо, почтальонка прижимает сумку, чтоб не болталась, а кажется, будто бережно, чуть ли не с почтением, придерживает её.
Почту привозят в Семигорье раз в неделю, а Серафима уж разносит по сельсовету. (Почему-то все, даже дети называют её без отчества – «Серафима»).
Она тоже Ивана увидела, махнула ему рукой и с дороги свернула. И он в её сторону пошёл…
– Иван, Вань… Ты, Настасье вашей отдай, не могу я…
Так пришла в Семигорскую округу первая похоронка…
И не верилось – ведь меньше месяца назад расстался с Егором Друговым, мужем сестры Насти, в городе на «льнострое».

… Закончилась уборочная. Та же почтальонка Серафима принесла Ивану повестку – явиться в райвоенкомат, в такое-то время… Последние денёчки догуливал он.
Накануне девки и бабы упросили председателя отпустить их за груздями. Ерунду-то всякую – то, что сразу в похлёбку можно, обабки да подосиновики – близ деревни ребята рвали. А за груздём после всех полевых работ на телегах с бочками и солью ездили, на веками известные места…
Подумал Коновалов, прикинул, да и отпустил. Пару телег выделил – на одной Авдей Бугаев (отец посаженного бригадира) за коновода, пожарного мерина Соколика ему выделили – старый одер да ведь и не на скачки… Иван вызвался второй телегой править. Орлика запряг рано утром, вывел с колхозной конюшни.
На телеги в каждом дворе, из которого собирались в лес, бочонок с вечера подготовленный ставили, соль клали. Короба и корзины тоже на телеги… Так и двинулась партия человек в десять.
Стояли благодатные, будто выстекленные – до того воздух прозрачен, а небо сине – дни бабьего лета. Лес желтел берёзками, румянился осинками, только ёлки, как монашки – в тёмных одеждах. Летучие паутинки просверкивали над лугом…
Ступили в лес.
Было видно, что и жеребец и мерин в хорошем настроении – не донимают их мухи да оводы. И людям хорошо – никаких-то комаров нет.
Примерно через час пути по лесной дороге остановились на лужайке – кругом лес еловый, дремучий, но места-то знакомые – каждый год сюда ездили…
А грибов!.. В две руки бери – все не оберёшь. И только груздя брали, на другие-то и не смотрели… Корзину наломал, к телеге вернулся – в свою бочку высыпал, солью пересыпал… А пока потом ехать будут, грибы-то в бочке уже сок дадут, солиться начнут. Когда такой способ засолки в их местах сложился – уж и не помнили. Всегда так было.
Иван с полной корзиной вышел к телеге… А там Валентина, тоже грибы из корзины в бочку ссыпает. И никого больше…
– Вань, да не молчи ты, не бойся меня. Всё я помню…
– Я и не молчу, – глупо Иван сказал. Корзину поставил и сам стоял, опустив руки…
И она взяла его за правую руку и повела с полянки, и пошёл сперва, как телёнок на верёвочке… Потом вдруг встал, взял обеими руками за предплечья её, приподнял и губами в лицо ей сунулся. Она уж сама губы подставила, за шею обвила… Потом отстранилась, в грудь руками ему упёрлась:
– Ну, ты и… Медведко…
– Да я… Ты… Мне повестка пришла, завтра ухожу. Ждать будешь?
– Ой, идёт, ровно, кто-то… – не успела ответить.
К телегам выходили бабы и девки.
– Гли-ко, сколь гриба-то нынче, хошь косой коси!
– Хватит уж, накосились!
-Ну, тогда граблями греби! – все смеются. Но кто-то оборвал смех, сказал со вздохом:
– А для кого и запасы-ти делаем! Ушли мужички-то наши!..

Обратно шли – вечерело уже. Но разглядели на мягкой дороге след сапога в сторону деревни. Сапоги-то на всех тут. И не заметили бы этот след, если бы он в сторону болота был, а тут к деревне.
– Это кто же? А? Кто тут ходил-то?.. – удивлялись.
След то появлялся, то пропадал. У Ивана сразу мысль мелькнула – не Оська ли поляк? А когда у села (бабы и девки не заметили) следы свернули в сторону, за огороды, к баням, он был уже почти уверен.
В селе развезли бочки по дворам. Орлика с телегой к колхозной конюшне Иван повёл.
На встречу председатель. Иван и высказал ему свои предположения…
– Ну, что ж, пошли, проверим, – согласился Григорий Петрович Коновалов.
Хотел Иван к Валькиному дому бежать, как-то бы её вызвать, а пришлось с председателем к поляковской избе идти. С краю одного из рядов она стояла, избёнка-то. Не ражая – хозяин давно уж умер, мать старуха, а Оська так хозяином и не стал…
– Пойдём-ка сразу к бане, – Коновалов сказал.
И не ошибся. Там и были они – мать на приступке сидела, а Оська на лавке. Сидел, пирог за обе щеки уплетал.
– Ну, здрасьте! – Коновалов сказал. – Пошли, Оська, в контору, хватит бегать.
– Ты что ли выследил, попёнок? – Степанида, мать Оськина, на Ивана бросилась.
– Успокойся, Петровна. Иван всё верно сделал, – остановил её председатель.
Оська, молча, поднялся, шагнул к двери. Мать его взвыла, в ноги Коновалову повалилась.
– Ты это брось. Приходи тоже в контору, поговорим, – жёстко председатель сказал. – Иван, ты тоже давай со мной – свидетелем будешь…
– Да мне бы…
– Знаю, что последний денёк дома, скоро отпущу…
Мать Оськина будто без чувств в бане осталось, а они пошли.
Пришли в контору колхоза (сельсовет – напротив). Это просторный, высокий, но уже чуть осевший на правый передний угол дом, с раскатанным давно на брёвна двором, тоже после раскулачивания освободившийся. Бывший хозяин – Матвей Кулаков (повезло с фамилией!) с семьей был переселён в какую-то лачугу в дальнюю лесную деревеньку…
Уже темно было, и никто вроде бы их и не видел. Коновалов, подумал, да и отправил ещё Ивана за Полуэктом Сергеевичем Ячиным, председателем сельсовета… В таком деле – свидетель не лишним будет. (Он ещё сам не решил, как быть с Оськой, да и в конце-то концов – он всего лишь председатель колхоза, а Ячин – «советская власть», как он сам себя называл, а за ним уже все остальные).
Ячин быстро вместе с Иваном явился (жил он неподалёку от сельсовета и колхозной конторы), как Оську увидел, будто бы и обрадовался:
– О! Ты откуда же у нас? Чудо лесное… От советской власти не скроешься!
Иван молчком сидел в углу комнаты-кабинета…
А тут и мать Оськина влетела. И опять в ноги обоим председателям – колхоза и сельсовета – кинулась.
– Не погубите, не погубите!..
Оська сидит на скамейке у печки, которая одним боком в председательский кабинет выходит. Губы кривит, на мать глядя…
– Да что ж мы можем-то?.. Встань, Петровна… Посмотри, паразит, до чего мать довёл, – Коновалов даже замахнулся на Осипа.
А Ячин встал, шагнул к парню и пощёчину отвесил.
Тот только головой мотнул, глаза в пол опустил, зубами скрипнул…
– Не бей! – мать крикнула.
– Прекрати! – Коновалов твёрдо сказал.
Ячин сел, и мать замолчала… Про Ваньку будто забыли все…
– Вот что… Не явился-то ведь он потому что болел, – сказал вдруг председатель колхоза.
– Подожди-ка, подожди, Григорий Петрович, – поняв, куда колхозный председатель клонит, перебил его Ячин. – Пошли-ка, выйдем.
Коновалов посмотрел на Ячина холодно, хотел, видно, что-то сказать, но смолчал, встал, кивнул. Они вышли из кабинета…
– Ты что делаешь, Григорий? – Ячин на него кинулся. – Ты дезертира выгораживаешь…
– Я, Полуэкт, солдата нашей армии возвращаю. И ты – не мешай…
– Ты забыл, что я тут советскую власть устанавливал в восемнадцатом?..
– А я в том же восемнадцатом советскую власть защищал… Если человек оступился – надо ему дать возможность выправиться. Свой же он – с детства у нас перед глазами, ну, непутёвый…
– Ладно. Не хочу и слушать тебя… – И, не сказав больше ничего, Ячин вышел из конторы.
А Коновалов вернулся в кабинет, продолжил, как ни в чем не бывало:
– Болел ты, Осип, теперь выздоровел, и справка о том у тебя есть. Завтра с Иваном, – кивнул на Попова, – с утра пораньше в город поедете. Сперва лошадей сдадите на станции, потом – в военкомат. Напишешь, Осип, заявление в военкомате, что, мол, добровольцем… Понял?
Тот кивнул, а мать его стояла рядом с сыном, обхватив ладошками маленькое морщинистое лицо…
… Неизвестно, что говорил Коновалов местной фельдшерице (врача у них не было), но справку Оське она написала.
 

2

Иван наконец-то из конторы вырвался, домой побежал.
– Да ты где есть-то, Ваня? – мать вскинулась.
А Ванька опять из избы, к дому Костроминых – лётом. И вышла Валентина к нему (ждала у окна). Что уж она матери сказала – их дело.

Только на рассвете Иван домой пришёл. Вскоре же у своей калитки с родными простился, на Орлике верхом за деревню поехал. У выезда на большак неожиданно председатель Коновалов из-за старого ничейного амбара вышел.
– Здравствуйте, Григорий Петрович, – растерянно Иван сказал, натягивая поводья, придерживая Орлика.
– Здорово, Ваня, здорово… И до свидания… Я вот помню, с отцом твоим уходил на Гражданскую… Да… Он вот такой же и был, как ты сейчас, и я … – и оборвал неуместные сейчас воспоминания.
Иван только сейчас понял, что надо бы спешиться, невежливо так-то. Но Коновалов остановил его:
– Всё-всё, давайте, с Богом. И ты, Орлик, прощай, – хлопнул несильно жеребца.
– До свидания, – ещё раз Ванька сказал, отъезжая.
– Оська-поляк у моста ждёт, – вслед ещё председатель сказал.
У моста, в прикрытии придорожных кустов, откуда-то сбоку выехал и Оська, на лошади, работавшей до недавнего времени в поле…
Не только людей, но и лошадей прибирала война, наматывала, как снопы на барабан молотилки…
Орлик – другом для Ивана стал. Будто он, конь, понимал не только слово, жест, но и мысль своего хозяина… Они и работали заодно, вместе, так будто бы Орлик хотел, как и Иван, быть хорошим работником. Выпахивали на подъёме зяби до гектара пятнадцати соток за день… А в реку вместе войти, плыть, держась за гриву, сливаясь в единое будто существо, общими мышцами раздвигая воду, а потом, когда из воды выйдут – рассекая воздух, хватая всей грудью ветер, лететь…
И вот надо было расставаться с Орликом…
С Оськой-поляком почти не разговаривали по дороге. В тот же день к вечеру были в городе. Лошадей принимали на площадке перед товарной станцией. Вся эта площадь была запружена лошадьми. Перед станцией уже военные принимали документы – отмечали откуда, заводили лошадей по сходням в вагоны…
Оська сразу свою кобылу передал Ивану, ждал в сторонке. Иван сперва растерялся в этой толкотне людей и животных.
– Вон к тому капитану иди, – сказал кто-то, увидев растерянность парня…
Капитан взял у Ивана бумагу, просмотрел, кивнул, что-то отметил в своей тетрадке…
Лошади по сходням не идут, их тащат, бьют. Лошади ржут, люди орут…
Иван кобылу кому-то отдал, а Орлика сам повёл. Конь доверчиво шёл за ним даже в этом бедламе, по шатким сходням…
В вагоне же какой-то краснорожий старшина выхватил уздечку из рук Ивана. Орлик голову вскинул, заржал… А старшина ловко-привычно – кулаком ему в живот, ногой… У Ивана в глазах потемнело, и он уже думал что бьёт этого старшину, уже летел кулак в красную рожу… Откуда-то Осип взялся, обхватил, прижал руки к туловищу…
– Уведи его! – рявкнул старшина. – Следующий!.. – орал кому-то, уже не глядя на Ивана и толкавшего его на сходни длинного Осипа…
Пришли они в военкомат. И тут в коридоре, где и ещё несколько призывников время до утра коротали, Ивана знакомый голос окликнул:
– Ванька, Попов! Давай сюда! – Иван увидел Федьку Самохвалова. Разместились в уголке.
– Вы из дома, так харчишками-то поделитесь, – попросту просил Федька Ивана и Осипа.
– Сам-то давно ли из дома… – недовольно Осип буркнул, но пироги-подорожники, как и Иван на газетку развёрнутую выложил…
– А вторые сутки здесь, – весело Федька отвечает. – Говорят, завтра. Может, вместе попадём. А где гармошка-то, Вань?
– Да… – отмахнулся Иван. – Оставил…
– Жаль.
Гармошку Иван напарнику по уборочной, Косте Рогозину, отдал. «Учись, Коська, девок весели», – сказал.
– Жаль – не взял гармошку-то, – повторил Федька. – Мы бы щас дали!.. «Будем бить фашистов стаю мы и в хвост и в гриву!» – вспомнил песенку цирковых куплетистов.
– Потише там! – прикрикнул на призывников дежурный по военкомату, дремавший за столом у входной двери.
Устраивались спать кто на скамьях, кто на полу…
– Подъём! – утром команда подняла.
Заняли очередь к военкому…
Когда Осип от военкома выходил, к нему вдруг подскочил какой-то чернявый юркий человек:
– Вы доброволец? Можно вас на минутку. Для газеты… – оттащил куда-то в сторону, что-то спрашивал…
… Вскоре уже увозил Ивана и Фёдора (в одну команду попали) эшелон. Оська с другой группой на другой поезд ушёл.

…Приблизилась и к ним вплотную война, никаких отсрочек больше не давала…

В эшелоне – снова зазвучала песня из фильма, который смотрели ещё в июне по пути в город, в стенах монастыря… Но слова уже были другие:

На границе западной за страну советскую
С людоедом Гитлером грянул бой большой.
И из шахты угольной, через степь донецкую,
Вышел в бой за Родину парень молодой.

Как-то ночью темною немцы парня встретили,
На бойца разведчика налети псы.
И свинцовой пулею наш боец ответил им.
Так вступил в неравный бой парень молодой.

От зари до полночи была битва жаркая,
Кровь лилась горячая на курган крутой.
Пусть в степи над трупами черный ворон каркает,
Будет немцам памятен парень молодой.

Их двенадцать срезал он пулей молодецкою,
А с тремя последними штык покончил бой…
Так за степь донецкую, за страну советскую
Кровь пролил горячую парень молодой.

Не знали Иван Попов и Фёдор Самохвалов, не знали все новобранцы в этом эшелоне, что в ночь накануне решилась их судьба – отправили их на север, под Архангельск в запасной пехотный полк для подготовки… А сначала-то планировалось – под Москву…

А Осип Поляков, вскоре, тоже в учебной части, только в Саратовской области, читал заметку в газете, которую вложила в письмо его мать (председатель Коновалов ей газету подал и велел сыну отправить).
«Доброволец.
Заявление с просьбой отправить его на фронт подал в районный военкомат комсомолец из колхоза «Сталинский ударник» Семигорского сельсовета Осип Поляков. Товарищ Поляков сказал: «У меня нет слов, чтобы выразить свой гнев и свою ненависть к людоеду Гитлеру и его банде кровожадных убийц. Вот почему я обратился к военкому с просьбой направить меня на фронт в качестве добровольца. Даю клятву, что не щадя своих сил, до последней капли крови буду защищать нашу страну. Оружие, которое мне вручит Родина, я использую для того, чтобы уничтожить врага».
Ни тени печали и уныния. Сознание долга, мужество, решимость на лице тов. Полякова». И смазанное фото растерянного человека, похожего на Осипа. И подпись: «И. Корин».
 

3

Спустя несколько дней после отъезда Ивана и Оськи-поляка по набухшей от дождей дороге от Крутиц к Семигорью едет телега, влекомая неторопливым мерином.
В телеге сидят двое – местный милиционер, единственный представитель «органов» на всю округу, Куделин. Он часто спрыгивает с телеги, шагает рядом – невысокий, кривоногий, в старой, ставшей уже почему-то коричневой шинелке, в туго натянутой на бугристую голову фуражке. Куделин такой же старый, неторопливый и знающий своё дело, как и его мерин.
Второй – плотно, не слезая, сидящий в телеге – следователь районного управления НКВД Яковлев, тот самый, что когда-то арестовал Степана Бугаева. Поверх шинели он накрыт брезентовым плащом, сапоги – блестят чистотой.
Моросит дождик. Природа вокруг унылая, дорога тяжёлая…
– Что это за Осип Поляков? – спрашивает Яковлев Куделина.
– Ну… Пожарный наш… Тихий парень…
– Он что, правда, болел во время работы призывной комиссии? – уже раздражённо (ему не понравился не чёткий ответ милиционера) спрашивает Яковлев.
– Я не врач, – спокойно, заметив, но не обратив внимания на раздражение следователя, ответил Куделин, присаживаясь на передок.
Телега выехала на мощёный булыжником участок дороги, заподпрыгивала, но поехала легче. Впрочем, мерин не пошёл от этого быстрее, а хозяин его не подгонял.
– Ну, а председатель колхоза? – не отстаёт Яковлев.
– Что председатель?.. Председатель толковый, колхоз передовой по всем статьям…
Две фигуры двигались впереди них по краю дороги: первым – низенький, коренастый, за ним, положив руку на плечо проводника, высокий слепец. Оба с заплечными мешками, дорожными посохами.
Вскоре телега нагнала их. Путники остановились, повернулись к дороге, поклонились даже…
– Кто такие? – Яковлев спросил.
– Люди, как и ты, мил человек, – слепец ответил, а его поводырь привычно пояснил руками, что не слышит и не говорит.
– Документы! – потребовал следователь.
– Да какие у нас документы… – старик говорить начал.
– Странники они, блаженные, – перебивая слепого, сказал Куделин.
– Больные что ли? – Яковлев пальцем у виска покрутил.
– Ох, не накликал бы ты беды, – сказал вдруг слепой, глядя мутными незрячими глазами прямо на Яковлева, хлопнул по плечу своего проводника, и они, опять поклонившись, снова двинулись вдоль дороги.
Милиционер тронул вожжи и мерин будто нехотя шагнул, дёрнул телегу… И в тот же миг переднее колесо её провалилось в вымоину – здесь заканчивалась булыжная мостовая…
Куделин спрыгнул, глянул вниз и присвистнул.
– Ну, чего там!? Ты хоть смотришь?.. – Яковлев выматерился, слезая тоже в дорожную грязь.
Пришлось вырубать в придорожных кустах длинные шесты, вываживать телегу.
Оба промокли. Яковлев посмотрел на свои сапоги и опять выругался.
– Для сугреву, товарищ следователь, – милиционер добродушно протянул, выудив откуда-то со дна телеги, из-под сена, бутылку Яковлеву. Ещё и сухарик не промокший нашёлся.
– Ну, давай, а то простыну ещё тут…
– Приедем, баньку можно организовать, – принимая от следователя бутылку и тоже прикладываясь, Куделин сказал.
– Работать надо, а не по банькам!.. Развёл тут – «блаженные», «больные»…

В Семигорье уже к ночи приехали.
Яковлев и в прошлый раз, в сороковом году (когда приезжал с пожаром разбираться) у председателя сельсовета Ячина останавливался, и сейчас Куделин его сразу к большому ячинскому дому подвёз, в ворота стукнул…
Сам Куделин, ни в какую, у Ячина ночевать не остался, попросился в сельсовет «на диван».
А следователь был заботливо принят у Ячина принят…
– Знатьё бы, дак баньку-то бы сегодня сделали, – самолично сливая из рукомойника, говорил председатель сельсовета. – Ну, да уж с утречка. А сейчас поужинаем…
Яковлев молча смёл яишню, наскоро приготовленную женой Ячина. Потом, когда на столе бутылка и стаканы появились, на закусь – картошка, капуста, грибы... Когда жена ушла из избы куда-то, и Ячин сел тоже за стол, приговаривая: «Рыбки-то, рыбки, грибочки попробуйте…», тогда уж следователь сказал:
– Не суетись. Выпей.
Ячин выпил и торопливо закусил.
– А теперь, чтобы только никто особо так не видел – приведи мне этого ветеринара…
Ячин понятливо кивнул и сказал:
– Его нет сегодня, в «Смычке», – назвал дальний колхоз, – молочное стадо там осматривает. Ну, и лошадей, наверное… К завтрему обещался…
– А!.. – Яковлев махнул. – Ну, давай, – сдвинули стаканы, выпили. – Ты мне сразу его, как появится. Потом эту, фельдшерицу. Понял?.. Душу вытрясу! – сжал сухой кулак… – Ну, давай… И мать этого тоже… Ну, давай… Жаль, что не успели этого поляка вашего прихватить… Давай…
Яковлев быстро и тяжело пьянел. Ячин испуганно молчал, только кивал всё время.

Куделин, взяв ключ, пошёл (мерина распрягли и оставили на ячинском дворе) ночевать в сельсовет. Но по пути не мог же не зайти к своему приятелю председателю колхоза Коновалову.
Они курили в сумерках, сидя под козырьком крыши коноваловской избы (отсюда виден был свет в доме Ячиных), говорили негромко:
– Нет, вряд ли сам Ячин накатал бумагу, – раздумчиво Коновалов сказал. – Да, какая разница… Тот самый, говоришь, что Степана арестовал?.. – Куделин кивнул. – Степана-то ведь выпустили, на фронте он, отец его говорил, письмо получил, даже говорят, к сестре в городе забегал по пути на фронт… – поделился новостью, о бывшем бригадире Коновалов. Куделин, молча, вздохнул, затянулся, встал…
– Пойду.
– Может, у меня всё-таки?..
– Нет, пойду, – настоял милиционер и под непрекращающимся дождиком пошёл ночевать в сельсовет. Председатель колхоза не удерживал его. Он думал, предупреждённый своим приятелем, думал. И не знал, что придумать. Ну, предупредит сейчас фельдшерицу, мать Оськи… Но ведь то, что не было Полякова в селе три месяца с самого начала войны – все знали, и кто-нибудь да проговорится… «Кто же написал-то? Ячин, что ли?.. Я ж сам его и велел позвать!..» – досадливо сморщился Коновалов и хлопнул себя по колену. «Ну, а что было делать-то?.. Да нет, не Полуэкт это… Не настолько уж он…»

…Письмо в «органы» написал ответственный по Семигорскому сельсовету за поставку в армию лошадей, а также и главный ветеринарный врач теперь уже не только в колхозе «Сталинский ударник», но и всех колхозов и совхозов на территории сельсовета, Глотов.
Осведомителем он ещё до войны стал, во время поездок в город на совещания обязательно в районное управление НКВД захаживал с отчетом…
Как ни старался Коновалов Оську-поляка втихаря в армию спровадить, а – мать Оськи знала, Иван Попов тоже своим проговорился, кто-то видел… В общем, уже на следующий день всему селу было известно, что Оська нашёлся и в армию вместе с Иваном Поповым ушёл.
Сейчас ветеринар Глотов спал в конторе колхоза «Смычка», в деревне Старая Горка, досадливо ворочался с боку на бок на деревянном диване. Думалось-то, что переспит мягко в постели начальницы здешней фермы Веры Ивановны, так уж улыбалась она ему днём, так уж угодить старалась, когда он ферму и стадо осматривал… А вечером пришёл к ней, а она и дверь не открыла. Поскрёбся, потоптался на крыльце – да и ушёл опять в контору, не будешь же шуметь… «Ну, я ей ещё устрою проверку!.. Проверю – так что надолго запомнит».
Утром верхом на выбракованном для армии, но вполне годном для его разъездов коне, ехал в Семигорье, дождь всё накрапывал и старый брезентовый плащ уже промок, и очки запотели… Глотов удерживая уздечку левой рукой, правой снял очки, попытался протереть стёкла об одежду… Конь что-то дёрнулся: «Пру-у!.. А! Чёрт!..» Он спрыгнул, стал искать очки в грязной жиже размытой дождём дороги. Сам же и наступил на них…
В Семигорье почти слепым приехал. А его уж у крыльца посыльный от Ячина, непутёвый Васька-косой, ждёт…

…– Ты, значит, тут за всех, да?.. – непонятно и зло спрашивал у трясущегося от страха полуслепого Глотова следователь. – Ты тут себя богом возомнил, да?! Написал бумажку – и нет человека!? Пей! – налил в стакан Глотову.
– Я не пью…
– А-а, ты не пьёшь… Ты пишешь… Пиши!.. Ячин, бумагу сюда и чернила…
Следователь Яковлев не смог утром остановиться на опохмелке, выпил лишка и уже опять был абсолютно пьян.
– Пиши!
– Я не вижу ничего… – дрожащим голосом ветеринар оправдывался.
– Что?! Расстреляю! – Яковлев вдруг и правда выхватил из кобуры пистолет (портупея с кобурой висели на спинке стула), и сразу же грохнул выстрел.
Всех, как вымело из дома – Глотова, Ячина, его жену и взрослую незамужнюю дочь…
– Стоять! Расстреляю! – опять выстрелы раздались.
Куделин как раз шёл от сельсовета, к дому Ячиных, когда стрельба началась. У него револьвер старенький тоже имелся, но всего два патрона в барабане (да и осечки часто давал этот револьвер). Он увидел, как выскочили со двора и бегут вдоль забора люди. Босой, в галифе и белой рубахе выскочил на крыльцо, вчера лишь такой аккуратный, следователь, в воздух пальнул…
Выглядывали боязливо из окон, из-за калиток…
Куделин сразу побежал к нему и успел вцепиться в правую руку, обеими своими, когда Яковлев со двора на улицу вываливался…
– Что? Назад!.. – Ещё в воздух выстрелил. Но тут уже подбежал обратно и Ячин, обхватил за туловище, и председатель Коновалов уже был тут, кисть перехватил и выкрутил из руки наган.
Подбежал старший Бугаев, подросток Костя Рогозин тут же сунулся, бабы и девки столпились, бочкообразная жена Ячина принесла какие-то старые вожжи. Стали вязать разбушевавшегося энкаведешника…
– Допился!
– А ещё в форме!
– Наши мужики на фронте, а этот жрёт до умопомрачения!
– Спокойно, товарищи, не толпимся, расходимся, – уже привычно командовал Полуэкт Сергеевич Ячин…

В тот же день позвонили в район. На ночь заперли следователя в чулане сельсовета, а следующим утром, на той же телеге, связанного Яковлева везли из Семигорья обратно. В сопровождающие милиционеру Куделину дали ещё и старика Бугаева с охотничьим ружьём.
– Да развяжите вы меня, черти! – ругался протрезвевший Яковлев.
– Молчи, да лежи смирно, – коротко отвечал Куделин и не торопил мерина.
Не доезжая Крутиц, встретили на дороге странников. Те опять с поклоном посторонились, а когда Яковлев на них зло глянул – немой вроде бы усмехнулся в бороду, а слепец (как узнал?) – укоризненно покачал головой…

… Ходили слухи, что Яковлев был разжалован, осужден и отправлен на фронт в штрафную роту.
От Осипа Полякова приходили с фронта бравые письма с приветами и поклонами односельчанам.
Ветеринар Глотов – притих, жил с оглядкой. Все в округе знали, что донос написал он.
 

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Бывший бригадир колхоза «Сталинский ударник» Степан Бугаев отбывал наказание в одном из лагерей Калининской области. На торфозаготовке работал. Как толкового мужика, его отправили на краткосрочные шоферские курсы. Так что, отбыв год своего наказания, стал он водителем грузовичка – с карьера на станцию торф возил…
Он соответствовал внешне своей фамилии – голова большая, бугристая, нос толстый, рот плотно сжат всегда, до желваков на скулах; ростом невелик, но и не мал, плечи буграми из-под любой одёжи – по всему сразу видно, что мужик крепкий и суровый…
Примерно через месяц после начала войны, когда всем уже было ясно, что никакого быстрого разгрома врага не предвидится (а даже вовсе наоборот), заключенным было предложено «кровью искупить вину перед Родиной», то есть на фронт пойти. Не видел Степан, кто ещё, а он шагнул и вскоре ехал в эшелоне.
Думали, что сразу на фронт их и бросят. Нет. Совсем в другую сторону везли.
Где-то за Москвой, в шумном от прибывающих составов с войсками, городке, их «переформировали». И больше Степан никогда не встречал никого из солагерников.
И опять эшелон.
По названию станций понимал, что едут в сторону дома…
Ну, дом не дом, а город, в котором бывал не раз; сестра там у него, Мария, замужем за железнодорожником. Возле вокзала и живут-то…
Прибыли на станцию ранним прозрачным утром. Командир взвода первым из вагона выпрыгнул. Ещё некоторые вышли ноги размять, большинство продолжали спать…
– Гражданин начальник… Товарищ лейтенант, – обратился Бугаев к командиру взвода… – Сестра у меня тут… Вот – и дом-то видно…
Лейтенант тоскливо как-то поглядел на него… Посмотрел вперёд, на головной вагон состава, где был штаб, на дом, который было видно за стоявшим перед ними другим составом… Степан уж думал, что не разрешит…
– Десять минут тебе… Через двенадцать минут не будешь тут – станешь дезертиром. – И отвернулся, будто бы равнодушно.
Степан не стал больше ничего говорить, отошёл назад вдоль состава, чтобы не видели ребята из его вагона, и нырнул под соседний состав…
Вот и дом их – барак многоквартирный, двухэтажный, деревянный, крашенный охристой краской.
Степан шёл вдоль длинного, пахнущего кухней и уборной коридора и думал, как бы дверь-то узнать. А сестра Маша сама и вышла… Сперва испугалась в потёмках. Потом руками всплеснула, в комнатёнку потащила…
– Леонид на станции, теперь сутками там дежурят. Бронь у него… – рассказывала. – А ты-то?.. Выпустили? Куда теперь?
Обсказал быстро свои дела и поднялся:
– Старикам-то будешь писать или вдруг кто наши деревенские тут будут – пусть передадут – жив-здоров я. Из лагеря вышел. На фронте, как все…
– Так сам-то напиши им, Стёпа…
– Напишу. Но и ты передай, Маша.
Мария кивала согласно. Что-то хотела съестное брату в руки сунуть…
– Ну что ты, нас же кормят…
Племянников двоих, что спали за зановесочкой, даже и не увидел… Побежал к эшелону.
– Успел, – кивнув, сказал лейтенант, откинул пустую гильзу выкуренной папиросы, поправил портупею, фуражку и пошёл к штабному вагону.

… Полк сразу же в наступление кинули. Они – солдаты, не очень-то и понимали, где они находятся – знали только, что в Карелии, и что против них – финны… Что за оборону прорывали, куда – не знали, но прорвали. И оказались вскоре в окружении.
Неделю в болоте, в грязи, в холоде, под миномётным обстрелом были… На твёрдый берег, к лесу, рыпнутся – из автоматов и пулемётов их финны встречают. Плотно обложили. Когда всё-таки вырвались (в помощь окружённым снаружи вражеского кольца ударили, как говорили – партизаны, а точнее – наш диверсионный отряд), от полка человек сто оставалось, от роты – с десяток, из штрафников – вроде бы двое. Но вину свою кровью Степан искупил (и этим был доволен) – ранение было не серьёзное – по левому крутому плечу осколок чиркнул. Хуже было с ногами – распухли в болотной жиже. Сапоги спарывать с ног пришлось…
Но через две недели был Степан здоров. После переформирования попал в новый полк, в автомобильную роту. Пригодилась лагерная шоферская наука…
 

2

Волховский фронт, 8 армия…
Лейтенант Дойников прибыл в расположение полка, в сгоревшую наполовину деревеньку. И если стоять посреди улицы и не видеть ещё при этом дорогу с вытоптанным до мёрзлой земли снегом, с клочками сена, красную от крови и жёлтую от мочи… если не видеть всё это, а глянуть налево – следы страшного пожара, головни и чёрные остовы печей; глянуть направо – благополучная деревня с крепкими избами и дворами, будто и нет здесь войны.
В одном из домов, самом большом и крепком – штаб полка.
– Товарищ полковник, лейтенант Дойников явился в ваше распоряжение! – браво доложил, когда адъютант разрешил пройти из прихожей в комнату.
Полковник, с выбритой наголо головой и аккуратной щёткой усов кивнул и снова над картой склонился. Ещё несколько офицеров взглянули на новичка и тоже склонились к карте.
Обсуждали, видимо, расположение подразделений после недавнего боя.
Только один старший лейтенант, внимательно посмотрел на Дойникова, улыбнулся вдруг и кивнул, но конечно, ничего не сказал.
Дойников сразу узнал Ершова и тоже обрадовался старому, пусть и недолгому знакомцу; и дом родной вспомнился, хоть Ершов и не земляк даже…
А когда командир полка выпрямился и сказал: «По местам, товарищи офицеры», – старший лейтенант Ершов подошёл к Дойникову, руку протянул:
– Здорово…
– Вы, я гляжу, знакомы? – полковник сказал. – Вот и давай, лейтенант, к Ершову в роту, у него там командира взвода убило… Ты как, Ершов, берёшь?
– Так точно, товарищ полковник!
– Свободны…
У крыльца их поджидали сани, бравый солдатик, с автоматом через плечо, с выпущенным из-под лихо заломленной шапки вихром, подскочил, сдвинулся в передок, давая место командирам.
Дмитрий Дойников не сразу в сани сел. Как увидел лошадь, почуял дух её – совсем захлестнуло душу тёплым воспоминанием о доме, о купании колхозных лошадей, о поездках на праздниках в санях… Обошёл спереди лошадку, упряжь тронул…
– Всё там на месте, товарищ лейтенант, – добродушно улыбнувшись, показав при этом два ряда крепких зубов, сказал солдат, сразу почувствовав в лейтенанте своего, деревенского.
Дойников согласно кивнул, и тоже улыбнулся.
Когда лейтенанты уселись, солдат тронул вожжи, и лошадка споро повлекла санки за деревню, через поле, к лесочку.
– Видишь, у меня бойцы какие бравые, отборные ребята – рота автоматчиков! – с гордостью Ершов сказал. И тут же спросил негромко, чтобы солдат не слышал: – Ты с автоматом-то как?..
– Ну, держал раз в руках, – Дойников ответил.
– Ничего, быстро освоишь. – Ершов сказал. И добавил с улыбкой: – Вот же, велик мир, война большая – а довелось встретиться. Да ещё ты вон и лейтенант уже, быстро вас теперь готовят… – тут уже некоторые и обида и пренебрежение почувствовались в голосе.
– Ну, нас не спрашивают – дело военное, ты вон тоже уже «старший», – добродушно Митька ответил. И добавил: – А мир, хоть и велик, а тесен. – И напрямую спросил: – Ты Верке-то пишешь?
– Пишу, – просто Ершов ответил. – И она пишет.
– Ну, это хорошо, – кивнул Дойников.
– Чего-то ты всё нукаешь, лейтенант? – шутливо-строго Олег Ершов спросил. – Ты это бросай, если в учебке вас не отучили. Тут, брат, не колхоз, тут армия…
– Ну, пошевеливайся! – прикрикнул в этот момент боец, шевельнув вожжи. А лейтенанты засмеялись.
Вскоре приехали в расположение роты: солдаты рыли окопы и землянки, отогревая землю кострами.
– Ты иди к старшине, валенки получи, – сказал Ершов, поглядев на сапоги Дойникова. – Полушубок у него тоже найдётся. Потом сюда вернёшься, буду со взводом знакомить. – И окликнул ближайшего бойца, того самого, что вёз их, курившего на краю свежевырытой траншеи. – Иванов, проводи товарища лейтенанта к старшине.
– Есть! – ответил румяный Иванов, окурок не выбросил – аккуратно твёрдым пальцем затушил, за отворот шапки сунул. – Пойдёмте, товарищ лейтенант, – кивнул Дойникову.
Они шли вдоль оврага, прикрытые кустами, туда, где тоже рыли землянки и траншеи, другой взвод, видно, там работал…
Тут шипение, свист: «Ложись!» – Иванов Дойникову крикнул, а Дойников Иванову, и оба упали, в землю вжались. Мина хлопнулась в нескольких метрах от них… И ещё, и ещё, а из оврага вдруг показались серо-зелёные фигуры.
– Немцы! – солдат не поднимаясь, перетянул автомат из-за спины, и, когда первая фигура видна стала в полный рост, выстрелил…
– Без оружия… – Дойников досадливо сказал.
– Чево? – Иванов, не поворачивая головы, спросил.
– Оружия нет у меня!
Иванов уже не отвечал, стрелял снова. И по ним стреляли. Но уже с двух сторон, оттуда, где рыли траншеи, к ним бежала подмога.
Немцы, увидев это, стали, отстреливаясь, отходить в овраг.
Дмитрий Дойников не выдержал, рванулся вперёд, с перекатом к убитому немцу приблизился, кое-как вытащил из-под него автомат (неожиданно это оказался не немецкий «шмайсер», а советский ППД) и тоже открыл огонь.
Немецкая разведка боем была отбита.
Лейтенант Дмитрий Дойников получил под команду взвод (вместо убитого командира взвода), двадцать бравых автоматчиков… С людьми он и вообще-то легко сходился, а тут, в первый же день показав себя смелым воякой, сразу в коллектив влился.

… В тот же вечер, сначала офицеры, а потом и бойцы узнали о том, что под Москвой началось контрнаступление. Что немцы остановлены и отброшены от столицы. А вскоре в роту пришла дивизионная газета «Знамя Родины». Политрук читал в землянке свободному от наряда взводу:
«Славная победа в боях за Москву.
В тот момент, когда глупый и наглый враг уже тешил себя мыслью о близости московских окраин, ковался грозный советский меч, в нужный момент ударивший по врагу.
Еще 6 ноября товарищ Сталин говорил: «Оборона Ленинграда и Москвы, где наши дивизии истребили десятка три дивизий немцев, показывает, что в огне Отечественной войны куются и уже выковались новые советские бойцы и командиры, летчики, артиллеристы, минометчики, танкисты, пехотинцы, моряки, которые завтра превратятся в грозу для немецких армий».
Так говорил товарищ Сталин чуть больше месяца назад. И вот это «завтра» настало. Гроза над фашистскими войсками грянула под Москвой, под Ростовом, под Тихвином, где сорвана попытка немцев и их финских прихвостней замкнуть второе кольцо блокады вокруг города Ленина.
Родина гордится своими сынами – бойцами Красной Армии. Смерть немецким оккупантам!»
Подпись под этой статьёй: «Из передовой «Правды».

Фронт на их участке стабилизировался. Первая попытка прорыва блокады Ленинграда не удалась. Началась окопная война, – с перестрелками и вылазками разведчиков с той и с другой стороны.

С момента прихода Дойникова в роту миновало недели две… Он отдыхал в своей землянке, на лежанке вырытой сбоку в стене, застланной еловым лапником и старой шинелью (дырка с левой стороны свидетельствовала о том, как стала эта шинель «ничейной»), накрывшись своей шинелью… Не спал, а думал (мечтал) о том, как прорвав блокаду, они войдут в Ленинград и там он найдёт отца. Знал, слышал где-то, что есть в городах такие «справочные», где по имени могут назвать адрес человека. И вот он найдёт отца, и они… Дальше он не мог представить, что бы они сделали, что бы он сказал отцу…
Дмитрий посмотрел на часы, поднялся, стараясь не шуметь и не разбудить своего заместителя, спавшего у противоположной стены, надел шинель, портупею и пошёл проверять посты на участке своего взвода.
Мороз покусывает щёки, за окопом белое в чёрной оспе воронок поле, голые чёрные кусты, овраг, за которым уже немцы. Небо усыпано колкими звездами… И тут дыхание перехватило, и руки сначала прижали, потом крутить за спину начали, потянули наверх... Всё-таки успел Дойников вскрикнуть… И с двух сторон, от блиндажа, где отдыхала свободная смена караула и от ближайшего поста – ударили автоматные очереди. И, вскрикнув, немец отпустил Дмитрия. Ещё одного Митька сам оттолкнул и упал, в тот же миг над ним автоматная очередь прошла. И кто-то, уже не живой, упал на него, ещё один, чуть в стороне, что-то прохрипел и затих, стал похож на сугроб в белом своём маскхалате.
– Ребята, я здесь, это я, – крикнул Дойников, сталкивая с себя мёртвое тело.
Потом уже, во взводном блиндаже, куда и командир роты Ершов пришёл, обсуждали случившееся.
– Ведь как отвело от вас, товарищ лейтенант, – говорил рядовой Иванов, стоявший на ближнем к месту нападения посту и первым открывший огонь. – Ведь фрицев, троих наповал, а на вас ни царапины…
– Да, Дойников, в рубашке родился, – Ершов сказал.
– А ведь они знают, где наши посты, специально на переходе ждали, когда офицер пойдет. – Дойников вывод сделал. И досадливо добавил: – И, главное, ловко как у них получилось-то. Я и рукой шевельнуть не успел, а я – драться-то умею.
Ершов кивнул, вспомнив между прочим, как ещё по пути в военкомат, на ночёвке в каком-то монастыре, Митька одним тычком здорового парня успокоил. Всё это – село Семигорье, дорога вдоль озера, новобранцы идущие толпой, летняя ночь и древние монастырские стены в один миг вспомнилось ему и показалось, что всё это было когда-то бесконечно давно, а и прошло-то несколько месяцев. Сказал:
– А по сему – приказываю, на проверку постов по одному не ходить – один впереди, второй метрах в пятнадцати сзади. – И уже только к Дойникову обращаясь: – Пойдём-ка, товарищ лейтенант, ко мне в землянку – сюрприз для тебя есть.
Когда лейтенанты уходили (уже светало), Иванов ещё Дойникову сказал:
– Это, товарищ лейтенант, кто-то крепко молится о вас.
Дмитрий кивнул, подумал: «Мать!». И уже торопливо спрашивал у Ершова:
– Какой ещё сюрприз, Олег? – Тот молчал. – Ну, Олег, ну…
– Опять занукал… Да вон он, сюрприз твой! – недовольно сказал вдруг Ершов, кивнув вперёд.
Им навстречу двигалась по траншее несуразная фигура. В сбившейся набок шапке с распущенными ушами, в длинной шинели, в испачканных глиной сапогах… За ним автоматчик шёл.
– Ну, куда вы, товарищ корреспондент? Я же говорил вам – ждать в землянке… Знакомьтесь: лейтенант Дойников, родом из Семигорья, лейтенант Корин – корреспондент дивизонной газеты, а в недавнем прошлом – районной газеты «Колхозное знамя»!
Дойников всё ещё не понимал в чём сюрприз…
– Да про сосок Вероники-то, помнишь?! – хлопнул его по плечу Ершов. Помнишь, показывал я тебе статью-то?..
– Ты! – ткнул пальцем в корреспондента Дойников. – Ты, Корин? Ты в нашей газете писал? Ты – про Веронику?..
Корин всё кивал растерянно… А Митька Дойников, вспомнил ещё, как в соседнем колхозе, том самом, где рекордистка Вероника и её хозяйка (которая потом на люди долго показаться стыдилась) трудились, в клубе, читали эту газету парни и девчата – ругались, смеялись, обещали при случае корреспонденту навалять… Доярку-то – Верой звали (а после той статьи стали и Вероникой дразнить).
– Ну, брат, попадись ты мне не здесь… – строго Дойников говорит, а у самого губы до ушей растягиваются, и ладонь на плечо Корину опустил, так что того на один бок и перекосило…
Разговор в землянке у Ершова продолжили, ещё политрук Емельяненко присоединился. Весь день Корин в расположении специальной роты автоматчиков пробыл, и с солдатами поговорил, и с офицерами, и с коммунистами, и с комсомольцами, и с беспартийными…
– Смотри, мы теперь за твоим творчеством следить будем, – напутствовал Корина Ершов.
– Иметь своего читателя, это очень важно! – серьёзно ответил корреспондент, садясь в прибывшую за ним редакционную машину…

Предыдущая страница ЭМБЛЕМА КОНКУРСА Следующая страница


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.