ОТЕЦ и ДОЧЬ ВОЕВАЛИ ВМЕСТЕ | Денис Чумвков – участник II Международного творческого конкурса «Вечная Память» Федерального журнала «Сенатор»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ОТЕЦ И ДОЧЬ ВОЕВАЛИ ВМЕСТЕ


 

 

Моему прадеду Гудкову Тихону Ивановичу,
прабабушке Гудковой (Сафроновой) Пелагее Степановне
и бабушке Чумаковой (Гудковой) Нине Тихоновне посвящается…

ДЕНИС ЧУМАКОВ

ДЕНИС ЧУМАКОВ, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

Перебирал недавно семейные фотографии. И попалась мне в руки маленькое фото-визитка, пожелтевшее от времени. А на ней – мой прадед и бабушка. В военной форме. Фронтовики. Отец и дочь. Два бойца одной воинской части.
...30 сентября 1941 года фашистское командование начало осуществлять план, кодовое название которому дали «Тайфун». Гитлер мечтал молниеносно завладеть Москвой. Он хотел продемонстрировать всему миру силу немецкого оружия и триумф стратегии «молниеносной войны». Тула на пути к Москве стояла мощным форпостом.
В то время мой прадед, Тихон Иванович Гудков, работал в депо станции Тула-I бригадиром слесарей. А фронт был рядом, почти у порога дома…

– Мое место на фронте, – говорил прадед военкому.

– Ваше место, Тихон Иванович, в депо. Вы – почетный железнодорожник и мастер своего дела.

     – Я должен быть на передовой, – настаивал дед.

     И вот когда враг подобрался почти к Москве, прадедушку призвали. Кинув на спину вещмешок с нехитрыми пожитками, он шагнул за порог своего дома…

ОТЕЦ И ДОЧЬ ВОЕВАЛИ ВМЕСТЕ, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     Девятилетний Кольчик посмотрел на маму и спросил:

     – Папа вернется?

     Мать погладила его по голове:

     – Обязательно вернется.

     – Ему без нас будет плохо, – сказала 17-летняя Нина, в будущем моя бабушка, – я должна быть рядом с папой.

     В тот же день она побежала в военкомат.

     – Хочу на фронт!

     – Мала еще для войны.

     – Там мой отец. Там должна быть и я.

     – Иди домой, жди. Может и твое время придет.

     Но ждать она не стала. На следующий день оставила на столе записку: «Мама, я уехала к папе. Нина».

     Она нашла часть, где воевал отец. Тот, увидев дочь, ахнул.

     А она к командиру – хочу воевать рядом с отцом – и все тут.

     Слово за слово, и бабушка все-таки осталась на передовой.

     Прабабка всю жизнь удивлялась: и как это Нинка, манюнька такая, смогла найти отца на фронтах Великой Отечественной войны?

     Вместе с отцом Нина дошла до Берлина. Вместе праздновали Победу. Многими орденами и медалями отмечен их боевой путь. Ни прадедушка, ни бабушка ни разу не были ранены. А в Польше сфотографировались вместе на долгую память.

     После войны вся семья собралась под крышей родного дома.

     …Уже нет в живых ни прабабушки Полины Степановны, ни их сына Коли; умерли и прадед Тихон Иванович, и бабушка. Но осталась эта маленькая военная фотография. На память. Светлую память.


 

ЦЕЛЕБНАЯ КАРТОШКА

ПЕЛАГЕЯ ГУДКОВА, ВОЕННАЯ МЕДСЕСТРА И САНИТАРКА. Весна сорок первого года выдалась дружной и ранней. И нашей семье повезло: отцу, Тихону Ивановичу (мужу П.С. – прим. автора) руководство депо станции Тула – I выделило три сотки земли под картошку в хорошем во всех отношениях месте – на речке Серебрянке в районе нынешнего третьего пруда ЦПКиО им. П.П. Белоусова. Во-первых, близко от дома – мы жили в районе Клубной улицы (ныне Дм. Ульянова), а во-вторых, на пойменном месте, удобренном илом.

ПЕЛАГЕЯ ГУДКОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     Мы с отцом вскопали участок быстро. Больше доставалось мне, отец пропадал на работе. Был он в то время бригадиром слесарей, а дел в депо видимо – невидимо. А сажали без его участия. Главной помощницей была дочка Нина, выпускница, да кое в чем помогал и сынок Кольчик 8-летний пострел. Самая большая проблема была с посадочным материалом – картошки на посадку просто не было. Оставалось от зимы чуть-чуть на еду. Ее же не посадить. Есть-то тогда что? Тут пригодился мой опыт. Родилась я в Мясново, а мясновские по саду-огороду имели такие наработки, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тут они мне и пригодились.

     За вечерок я с детьми вырезала у картох все глазки. Эти глазки и посадили.

     Соседи смотрели на наши манипуляции с картошкой, диву давались и называли это чудачеством. Они-то в убыток себе сажали резанную на дольки картошку. И в дальнейшем, приходя обрабатывать свои участки, они непременно заглядывали на наш: как там глазки? Прорастают?

     А они росли, да так дружно и мощно, что некоторые завидовали. Говорили: «Это с Полькиной легкой руки. У знахарок (а я таковой и была), все растет лучше, не в пример другим».

     Обрабатывать картофельные грядки пришлось мне – отец ушел на фронт, Нина за ним увязалась, а от 9-летнего Кольчика какая помощь?

     Дело близилось к сентябрю – уборке урожая, а фронт неумолимо приближался к Туле. Когда убирали картошку, над головами уже кружили вражеские самолеты. На нас бомбы не сбрасывали и на наши дома тоже. Им интереснее было уничтожить какой-нибудь важный объект, а не частные домики.

     Картошка уродилась аховой. Мы с Колей замучились ее выкапывать и возить на тележке домой. Коля хныкал, симулировал, постоянно жаловался на больной живот, а я радовалась изобилию урожая: зима не будет голодной. К тому же на приусадебном участке мне удалось вырастить и огурцы, и капусту. Их я засолила в бочки. Да и по мелочам много чего насобирала.

     В ту пору весь тульский женский люд отправляли копать противотанковые рвы, а мне предложили работу в госпитале. Рука у меня была легкой, да к тому же я могла наложением ладоней и боль снять. Травы разные знала и их чудодейственную силу. Бывало, до войны, если у кого какая корова или коза заболеет, звали не ветеринара, а меня. Я умела лечить живность даже от ящура. Да и люди моими советами не гнушались.

     Госпиталей в Туле в ту пору было много. Под них занимали различные места – детсады, училища, храмы. Меня определили в госпиталь на улице Революции в бывшей третьей школе. Раненых сюда привозили разных – и тяжелых и не очень. Кого-то удавалось спасти, кто-то умирал на глазах. Переживать такое было очень тяжело.

     Ничего не хватало: ни инструментов, ни перевязочного материала, ни еды. Бинты стирали по несколько раз, кипятили и вывешивали во дворе на веревке. Многие врачи и подсобники приносили из дома кто что мог. Но и в домах лишней мануфактуры-то не было – не разгуляешься.

     В ноябре, когда шли самые ожесточенные бои за Тулу, от гула снарядов закладывало уши, а разрывов мин земля под ногами ходила ходуном, враг подошел почти к нашим домам. Иногда мы слышали даже немецкую речь.

     Я стала бояться оставлять Колю дома одного и брала его с собой в госпиталь. Ему тоже нашлась посильная работенка: подать что-то, позвать кого-то.

     В один из таких дней Кольчик прибежал ко мне, схватил за юбку и заплакал. Что с тобой, спрашиваю. А он сквозь слезы: «Там, похоже, нашего папку привезли».

     У меня ноги подкосились, но я справилась с ударом и поспешила за Колей.

     Тяжелораненый оказался незнакомым нам человеком. Он был молод и очень слаб. Врачи сделали ему операцию, но сомневались, что он дотянет до утра следующего дня.

     Я склонилась над ним, погладила по голове. Неожиданно парень пришел в себя, посмотрел мне глаза и попросил: «Поесть бы».

     Сердце мое так и екнуло. Я знала, что поесть и попить просят в двух случаях: перед смертью и когда больной идет на поправку. Но о поправке этого бойца не могли быть и речи.

     Воля умирающего закон. Я отпросилась на время у главврача и побежала домой. Достала из подвала картошку и отварила в чугунке. Завернув в старую телогрейку, вернулась в госпиталь и покормила умирающего, благо, что тот был в сознании. Боец наелся, поблагодарил меня и отключился. Похоже, часы его были сочтены.

     Каково же было мое удивление, когда утром следующего дня мне сообщили радостную новость: кризис миновал, малый поборол смерть и пошел на поправку.

     Медицинские работники смеялись: «Это твоя картошечка почище любых лекарств сделала доброе дело». Но я-то знала, что в чуде, совершенном в госпитале, была доля участия каждого. Но и живительную силу картошечки я не отрицала.


 

СЧАСТЛИВЫЙ ЭШЕЛОН

ТИХОН ГУДКОВ, ветеран Великой Отечественной войны. В апреле 1941 года беда в нашу семью пришла негаданно, откуда ее и не ждали: у Нины обнаружили туберкулез. Врачи лечили, мать знахарствовала, как могла. Девка шла на поправку, да не так шибко, как хотелось. Я ходил чернее тучи: настроение никакое.

     Мое состояние заметил начальник депо, поинтересовался: что да как? В общих чертах мне пришлось обрисовать ему обстановку.

     – Что нужно для дочери? – спросил он.

     – Врачи советуют отправить Нину на лечение в санаторий в Пущу-водицу под Киев, но путевки-то не достать.

     Косарев выслушал меня, кивнул головой.

     – Иди, Тихон Иванович, работай.

     А уже на следующий день пригласил к себе.

     – Выделяем мы твоей дочке бесплатную санаторную путевку в Пущу. Собирайтесь.

     В семье от радостного сообщения все взошлись. Счастья не было предела: путевка давала надежду на полное выздоровление.

     Картошку посадили, и Нину в дальний путь отправили. Через три недели она приехала с лечения посвежевшая и повеселевшая. О туберкулезе полагалось забыть.

     На июньском заседании профкома Косарев сказал, что в Пущу выделили еще одну путевку, и предложил отдать ее нам.

     – Девка на водах да в сосновом лесу поправилась, но стоит закрепить этот результат. К тому же Тихон Иванович наш орденоносец и отличный работник. Кому же помочь, как не ему.

     Никто не спорил, и мы вновь отправили Нину в Пущу.

     О том, что началась война, первой узнала мать. Она привыкла вставать засветло и копаться в саду.

В детском санатории в Пуще, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     – Отец, – сказала жена. – Война началась. – Немцы Киев бомбят. Там наша Нинка.

     – Что делать?

     – Тебе за ней поехать придется.

     Я кивнул.

     На работе меня отпустили – понимали сложность момента.

     Я быстро собрался и поехал.

     До Киева и Пущи добрался без труда, но как назад возвращаться – вот вопрос. На поезда не сесть – беженцев видимо-невидимо. Конечно, у меня, как железнодорожника, преимущества. Но и тут незадача: ушли к Москве несколько эшелонов, но немецкие самолеты разбили их все. Начальник станции посмотрел на меня и сказал:

     – Собирайся. Сейчас пойдет последний эшелон. Больше не будет. Повезет, до Москвы доберешься, а нет… – и развел руками.

     Только мы разместились в вагоне, начался ливень. Люди ворчали, ругали погоду, а я ликовал.

     – Что вы смеетесь, – удивилась соседка.– Чему радуетесь.

     – В дождливую погоду самолеты не летают. Похоже, нам удастся добраться до Москвы.

     И я оказался прав. На всем протяжении пути наш счастливый эшелон сопровождал дождь, и не один вражеский самолет ни сбросил на нас ни одной бомбы.

     На пути следования эшелона мы видели из окон развороченные взрывами составы, у железнодорожного полотна лежали убитые. Но нам повезло. Наверное, высшим силам было угодно, чтобы мы с дочкой выжили и встали плечом к плечу на защиту Родины.


 

ФОТО НА ПАМЯТЬ

НИНА ГУДКОВА, ветеран Великой Отечественной войны. Так случилось, но в декабре 1942 года дали мне краткосрочный отпуск на родину. Прибыла я в Тулу к маме и брату. Радости встречи не было предела. И маме очень захотелось сфотографировать нас с братом вместе на память.

НИНА ГУДКОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     Мама всегда боялась, что Кольчик отобьется от рук. Для того чтобы этого не произошло, считала она, ребенка следует увлечь каким-либо интересным делом. И этим делом для Кольчика может стать фотографирование.

     Сказано – сделано. Первый фотоаппарат брата назывался «Смена». Мама выменяла его на картошку. И к моему приезду в отчий дом в нашей семье появился фотоаппарат.

Мама посадила нас рядом, проконсультировалась у Коли по вопросу съемки и нажала кнопочку. А потом еще раз десять. Она боялась, что снимок окажется неудачным или у нее ничего не получится. Но ее опасения оказались напрасными. Снимок получился. Бабушка поставила его в горку и всю войну любовалась нашими изображениями.

     А что касается Коли, так он действительно увлекся фотографией, правда, на любительском уровне. Так что истоки его мастерства зародились еще в военные годы. И мама оказалась провидцем: ребенок настолько увлекся фотографией, что думать не думал о каких-то плохих компаниях и никчемном времяпрепровождении. Фотография отнимала у ребенка достаточно много времени.


 

МОЛДАВСКИЙ КАРАВАЙ

НИНА ГУДКОВА, ветеран Великой Отечественной войны. В войну это было. Наша армия вошла в Молдавию и победно продвигалась вперед. Наступательная скорость была настолько высока, что полевая кухня к линии фронта не поспевала. Бойцам приходилось довольствоваться сухим пайком. Но вскоре и тот закончился.

     У нашего отряда оставалось в НЗ несколько банок вкусной и очень калорийной американской свиной тушенки, но не будешь же есть ее без хлеба. Молодые голодные парни смотрели на нее с отвращением. Дескать, сам не «ам» и другим не дам. Вот и вся тушенка. Без хлеба – бесполезный продукт.

НИНА ГУДКОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

     Как-то поутру довелось мне проверять линию связи, проложенную от штаба дивизии до передовых позиций. Пробежав по проводу от точки к точке по буеракам, болотцу и перелеску, я возвращалась в распоряжение отряда. Очень устала. И тут неожиданно в стороне среди утреннего густого тумана показалась белая аккуратная хатка, а чуть вбок от крыльца виднелась лавочка.

     Я поспешила к ней, присела на чуть сырые и холодные доски, откинулась на спинку и блаженно развалилась. По телу пробежала волна неги и удовольствия.

     И тут я уловила ни с чем не сравнимый запах свежеиспеченного ароматного хлеба, и сглотнула слюну. Мои глаза невольно устремились к хатке, в которой хозяйка занималась выпечкой хлеба. Невольно вспомнила свой родной дом и маму, которая пекла в русской печи пироги и ватрушки.

Неожиданно дверь в домике скрипнула, и на пороге показалась пожилая женщина, одетая во все черное. В руках она держала белоснежное полотенце, вышитое красными петухами. На нем лежала большущий калач, больше похожий на каравай.

     Женщина подошла ко мне, заглянула в глаза, развернула полотенце и протянула мне огроменный хлебец. Я приняла подарок. Ничего не говоря, женщина развернулась и ушла в дом.

     Я смотрела на здоровенный ароматный горячий каравай и не спешила есть. Хотелось насладиться запахом, видом этого чуда. Но голод не тетка.

     Откусив кусочек хлебушка от целого каравая, я немного подержала его во рту как дорогое терпкое вино, стараясь определить купаж, и только после этого принялась жадно, плохо разжевывая глотать. Вспомнила о друзьях-товарищах, голодных и злых, но остановиться не смогла и с жадностью умолотила весь подарок.

     Хоть и сытое брюхо к страданьям глухо, раскаяние все же наступило, да поздно – от хлеба ни крошки не осталось. Съела все и ребятам не оставила. Насытившись, мне стало стыдно, да так стыдно, что горячая волна прилила к лицу и шеи. Казалось, что и под гимнастеркой тело горело от раскаяния. Правда, такое могло случиться и от сытной еды.

     Неожиданно дверь в хатке вновь скрипнула. На порог вышла та же хозяйка. Теперь она несла мне целых два каравая. Положила их на лавку, и, не говоря не слова, удалилась.

     Я была настолько ошарашена и удивлена, что и поблагодарить женщину не удосужилась.

     Оцепенение прошло быстро, да и усталость как рукой сняло. Я положила хлеба в пустой вещмешок, болтавшийся на спине, и поспешила к своим. Летела как на воздусьях.

     Несколько раз оглянулась на дом. Хозяйка на порог не выходила, хотя я видела, а может мне это только показалось, но шторка на окне несколько раз отдергивалась. Похоже, женщина смотрела мне вслед. Запоздало раскаявшись, я поклонилась этому дому и ее обитателям.

     С той поры воды не мало утекло. Но тот вкус свежеиспеченного хлеба и ни с чем ни сравнимый аромат до сих пор преследует меня. Всякую выпечку после войны мне довелось вкушать, но ничто не шло в сравнение с тем военным молдавским караваем.


 

ПИСТОНЧИКИ

ВЕРА ЧУМАКОВА. Сколько себя помню, в нашем доме была швейная машинка «Зингер». К ней прилагалось множество лапок и всяких других прибамбасов. Все они лежали в двух выдвижных ящичках, укрепленных по краям машинки. В самом раннем детстве, да и позже, я любила копаться во всяких там ленточках, коробочках, ниточках и прочем необходимом для шитья и рукоделия штучках. Но особенно меня привлекали два черных текстолитовых круглых пенальчика. В одном бабушка хранила иглы для шитья, в другом – машинные. В каждый из них входило ровно по десять иголок. Домочадцы называли их игольничками, но чаще, как бабушка, – пистончиками.

     Я очень сожалела, что их было всего два. Мне хотелось, чтобы все иглы были разложены по номерам во множество пистончиков. Приставала к бабушке и маме с расспросами: «Где они их купили?» Но мои близкие отмахивались от меня, говорили, что не помнят. Став постарше, я взяла один из них и проехала по всем магазинам, где были галантерейные отделы. Но продавцы только плечами пожимали. Нет, дескать, таких в продаже, да и никогда не было.

     Как-то раз, отправляясь на экскурсию в Москву, я захватила с собой один пистончик и предъявила его продавцу в магазине. Но и московский работник торговли ответил мне, как и тульские: таких не было и нет.

     Желание иметь множество таких игольников меня не покидало. И тогда бабушка, наблюдая за моими безрезультатными попытками, открыла тайну: дед и мама – участники Великой Отечественной войны – привезли интересующие меня штучки из Германии. Поэтому в России их нет, и, пожалуй, не будет.

     Такой ответ меня не удовлетворил, я посокрушалась, посокрушалась, но поиски прекратила.

     Летом прошлого года мне удалось посетить комнату боевой Славы в поселке Скуратово под Тулой. Ольга Гульцева, руководитель поисково-патриотического объединения «Память» рассказывая об истории экспонатов, которые были найдены поисковиками на местах раскопок, неожиданно для меня взяла в руки маленький черный пенальчик.

     Я глазам своим не верила: он тютелька в тютельку был как те два, что служили игольниками в нашем доме. И назывался он смертный медальон. Его в начале Великой Отечественной войны полагалось иметь каждому солдату и офицеру.

     Меня холодным потом прошибло. Я стояла как каменная. Так вот какие пистончики были в нашем доме, и почему их было всего лишь два.

     Позже, размышляя о пережитом, я вновь и вновь задавала себе вопрос: почему мне никто не сказал правды о происхождении этих игольников?

     Вскоре нашла ответ.

     В нашей семье не любили вспоминать о войне. Будучи школьницей, я просила деда и маму придти к нам в класс и рассказать о тех трудных годах, о войне, о пережитом, но они категорически отказывались. А дед как-то сказал, что на войне не только приходится защищать свое Отечество, но и убивать врага. Война и совесть несовместимы. Поэтому и правды о пистончиках мне не говорили, но как память о пережитом в доме держали.


 

НАГРАДЫ

Ни дед, ни мама о войне вспоминать не любили. С фронта домой они вернулись победителями, надели ордена и медали и их головы кружил запах победы.

     Но отец народов сказал «нет». Он один победитель над победителями. И спрятали бойцы и офицеры награды в сундуки. А вскоре была отменена и доплата за них. Женщин начали называть фронтовичками, вкладывая в это понятие совеем иной смысл. И многие стали скрывать, что они воевали. А значимость боевых наград настолько упала, что их, как простые побрякушки, отдали играть детям.

     Так и в нашей семье случилось.

     Мы, малыши, курочили эти медали и ордена как могли, ломали и портили, а то и вовсе теряли. Но на одну из наград был наложен запрет. Это орден Трудового Красного Знамени, который получил наш дед, Гудков Тихон Иванович за самоотверженный труд в депо. Его считали настоящим и детям в руки не давали. У этого ордена, по мнению членов нашей семьи, оказалась совсем другая, высшая проба. Так и сохранили. Правда, до поры, до времени.

     После дефолта девяносто восьмого года осталась я без работы, без помощи от родственников. А сына-подростка нужно было кормить. Я продала все ценное, что было в доме. Но богатства на сытую и долгую жизнь не хватило. Тогда-то я и продала дедов орден, полученный им за самоотверженный труд на благо Родины. На вырученные деньги мы смогли прожить некоторое время и подняться, выкарабкаться из болота. Так что орден за труд оказался для нашей семьи спасением.

     Когда я прихожу на могилу к деду, всегда прошу прощение за свой поступок и благодарю. Ведь это он своим самоотверженным трудом на благо родины даже оттуда, из небытия, помог нам выжить в трудное время.

     Спасибо тебе, деда.


 

ТРОФЕИ

С войны принято возвращаться с трофеями. И наши два бойца Советской Армии вернулись не с пустыми руками. Мама привезла два платьица – крепдешиновое салатного цвета и черное из панбархата, а деда – картину маслом.

     Мамкины платья я очень любила. Когда она надевала одно из них и шла со мной на прогулку в парк, мне казалось, что все обращащют на нас внимание. Уж очень они ей были к лицу.

     Мама очень берегла эти платья, одевала только по праздникам и «на выход». Их качество было настолько высоко, что они успешно «дожили» до семидесятых годов и перешли ко мне. И щеголяла я в них с гордо поднятой головой. И выглядели они, несмотря на возраст, очень модными, современными и совсем как новыми. А как мне завидовали подруги. Так что мамины трофеи даже мне доставили радость и счастье.

     Иное дело картина. О ней разговор особый. Сколько себя помню, эта мазня маслом висела у нас в передней комнате. Размеры ее были внушительны. Картину обрамляла огромная багетовая рама, а от пыли защищало толстенное стекло. Это массивное великолепие держалась низом на двух здоровенных гвоздях, а к третьему привязывалось веревкой, больше похожей на канат.

     Два раза в год ее снимали, протирали раму и отмывали стекло.

     К слову сказать, мама была отменной чистюлей, и помимо каждодневных уборок устраивала две генеральные – под Новый Год и Пасху.

     Какой-то неизвестный художник запечатлел на этой картине букет с цветами. Цветов было семь: четыре темно-бордовые розы и три белоснежных калины. Стояли они в небольшой вазочке. И вся эта красота раздражала меня неимоверно. Написана картина была так неумело, по-детски неуверенно и просто бездарно, что хотелось взять ее и сжечь. А иногда мне казалось, что эта махина рухнет вниз и кого-нибудь придавит. Но на это с позволения сказать «произведение искусства» было наложено табу, и мне приходилось ее терпеть.

     Почему она так дорога деду? С таким вопросом я часто на него наседала, но он или отмалчивался, или уходил от ответа. Но когда я подросла, он поведал мне историю этого творения...

     Советская Армия с упорными боями вошла в Германию и медленно, но настойчиво продвигалась к Берлину. В каком-то маленьком немецком городке, название которого дед не запомнил, бойцы спустились в подвал для зачистки. В одно из помещений тусклый свет проникал сквозь маленькое оконце. Здесь дед увидел пацана лет пятнадцати. Одной рукой он прижимал к груди свернутую в тубу картину, написанную на картонке, и коробку с красками, а в другой держал пистолет. Он целил себе в висок, но нажать на спусковой крючок не решался, и плакал.

     – Что ты делаешь, малец, – сказал дед и отобрал у пацана оружие.

     Тот прижался к дедовому плечу и завыл в голос. Сквозь истерику повторял: «Danke». За что благодарил? Да кто ж его знает. Немчура.

     Дед вывел малого из подвала, подвел к солдатской кухне, которая удивительным образом поспела за наступающими бойцами.

     Кашевар навалил в миску каши и протянул мальчишке. Немчик принялся жадно есть, устроившись рядом с такими же мальчишками. Они, как загнанные зверьки, в страхе косились по сторонам и уплетали кашу.

     – Надо ж как изголодались, – сочувствовал дед, – ну кормитесь, кормитесь…

     Он собрался было уходить, но пацаненок отложил в сторону миску с едой, подошел к деду и вручил ему свою картину, которую прижимал к груди как самое ценное. Дед взял подарок и удивленно произнес:

     – А немчура-то может быть благодарной.

     Война еще не закончилась, дед продолжал воевать и бережно хранил подарок. И домой его привез, и в красивую раму определил, на стену повесил. Как память о пережитом.

     Пока дед был жив, была «жива» и картина. После его смерти аккурат на сороковой день она неожиданно упала и разбилась. Мы были рады, что никого не придавала. А я так радовалась больше всех: рама, стекло и сама картина, написанная маслом по картону, не подлежали восстановлению. Почти за сорок лет картон истлел, а при падении битые стекла располосовали эту «красоту». А может картина просто не захотела «жить» без деда?! Вопрос, конечно, интересный, но кто на него даст ответ?


 

ЗА РОДИНУ!.. ЗА СТАЛИНА!..

Иногда за чаем деда и мама касались одной темы – призывов, с которыми бойцы в войну шли на бой. Дед уверенно говорил:

     – Мы не разделяли эти два призыва. И шли и за Родину, и за Сталина.

     Мама уверенно протестовала: нет, только за Родину.

     Дед не унимался:

     – И за Сталина тоже.

     Мама весомо аргументировала:

     – Ты в атаку когда ходил? Ты при штабе служил. В атаку ходила я. И кричали мы: за Родину.

     – С кем ты в атаку ходила? – не унимался дед. – Со штрафниками. Они политические, из тюрем отпущенные. За что им Сталина любить? А весь народ поднимался в атаку с именем вождя.

     Спорили они долго. Каждый приводил все новые и новые аргументы и стоял на своем. Дед сдавался первым.

     – Оппортунистка! – кричал он и выходил из-за стола.

     Спор прекращался, но через несколько дней вспыхивал вновь с новой силой. И так из года в год. У каждого своя память.


 

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Поезд Москва-Калининград неспешно катил по путям.

     – Скоро Клайпеда, – объявила проводница.

     Мама вышла из купе в коридор и стала пристально вглядываться в окно. Неожиданно она встрепенулась.

     – А вот и Мемель. И кирха. Она еще стоит.

     – Какой Мемель? Клайпеда это, – поправила я.

     – Это сейчас Клайпеда, а тогда Мемель. И город, и река. А из той кирхи в войну я вызывала огонь на себя, а в реке тонула. Снаряд попал в лодку, на которой мы переправлялись. Ребята еле вытащили. Никогда не думала, что тонуть так легко. Перед глазами проплывает вся жизнь, как в киноленте.

     Она притихла, задумалась.

     Я не мешала ей вспоминать. Иногда человеку нужно побыть наедине с самим собой и своими воспоминаниями.

     Город, куда мы прибыли, она по старинке называла Тильзитом, от моста Луизы, перекинутом через Неман, долго не могла отвести взгляд.

     – Как все изменилось. А ведь и здесь я в войну бывала. Мы эту реку форсировали.

     – А в Немане не тонула?

     Мама улыбнулась.

     – Нет. Я тонула лишь в Мемеле, Одере да на нашем пруду.

     К слову сказать, за всю жизнь мама таки не научилась плавать.

     На обратном пути мама не подошла к окну поезда. А я долго стояла и смотрела на места, где прошла мамина боевая юность и представляла, как все это было.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.