САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ | Конкурсное произведение МТК «Вечная Память»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ
(Цикл рассказов о войне)

АЛЕКСАНДР МИРОНОВ

АЛЕКСАНДР МИРОНОВЯ человек послевоенный (1946 г.р.) и родом из Сибири, Кемеровской области. Передо мной проходила жизнь ветеранов. По их рассказам и воспоминаниям возникли те сюжеты, что были воплощены в будущие мои рассказы.
Это трогательные воспоминания, а по прошествии многих лет — воспоминания о самих ветеранах, как фронта, так и тыла. И сюжеты разноплановые. Одно их стыкует, объединяет — Великая война и Великая Победа.

У Якова Ивановича Седых не было ни одной награды, хотя все четыре года он был на войне, варился в её горячем котле, погибал и чудом воскресал. Это уж потом, с годами, стали ордена и медали слетаться к своему герою, украшать его грудь. А до этого… пять похоронок — все его отличие за ратный труд.
Первую похоронку семья получила в августе сорок первого. В ней сообщалось, что Яков Иванович Седых погиб смертью храбрых на Украине, на высоте 148,7. Яков Иванович и в самом деле был в том бою и бился с врагами насмерть, но смерть его не взяла. Полуживого, спасли местные жители солдата и выходили. А потом был партизанский отряд, где Яков Иванович также воевал. Где тоже был не раз на грани жизни и смерти. Позже, контуженным, он попал в плен, а затем был перемещен в концентрационный лагерь близ города Штокенброк. И потянулись долгие дни и месяцы в мытарствах по лагерям: немецким, а после победы — американским и советским.
В сентябре 1947 года по дороге, бегущей меж широких полей, невысоких лесистых взгорков, через темные овраги, пахнувшие прелью и прохладой, шел человек. Шел, не торопясь, с посохом из сухостоины в руке и с тощим вещмешком за спиной. Одет он был в шинель, в гимнастерку, в солдатское галифе и в сапогах. На голове шапка с пятном от звезды. Путь его был долгим, и он, похоже, уже притомился. После каждого километра пути он приостанавливался, присаживался на какой-нибудь пенек или сушину и задумчиво курил, оглядывая знакомые и призабывшиеся места родины. Особенно долго сидел он у раскидистой ивой, что нависла над речкой Тугояковкой. Долго они манили к себе, и жили в его памяти все эти долгие годы разлуки. Подтапливали сердечным теплом, пылкой нежностью и страстью. Здесь, под этими ветвями, живет его первая любовь… А сама она, — любимая, желанная, — в деревеньке тут, в Сураново.
В доме старой Амосихи шло веселье. Она выдавала дочь во второе замужество. День катился к вечеру, когда на лавку у заплота присел притомившийся путник. Положив палку на ноги, он достал кисет и, не торопясь, стал скручивать цигарку. Из дома из открытых окон доносились голоса, а кто-то зычно, перекрикивая всех, доказывал, что у него вино горше, чем у других.
— Нужно подсластить! Анна, Игнат — горько!
— Горько!..
Молодые, видимо, стеснялись и долго не могли «подсластить». Но потом голоса ненадолго стихли, и вновь оживление с одобрительными возгласами:
— Молодцы!.. — означало всеобщеё удовлетворение.
Из воротец часто появлялись соседки и бежали по домам. Возвращались обратно кто с чем: кто со стряпней, кто с овощами, кто с самогонкой. Прохожий старался на них не глядеть, чтобы не смущать сельчан своим присутствием. Сидел понурый, погруженный, как видно, в невеселые думы.
Однако он не остался незамеченным. Видимо, кем-то предупрежденная, мать невесты, старушка, худенькая телом, добрая душой, сама вышла к нему и упросила войти в дом, не погнушаться столом и разделить их радость. Тот начал было отказываться, дескать, он тут случайно, у него дальний путь и неудобно стеснять честную компанию…
Но его возражение еще больше распалило старушку.
— Случайный прохожий, касатик, — это к счастью. Примета такая.
Прохожий согласился, но с одним уговором, чтобы хозяйка не сажала его со всеми за один стол, а угостила где-нибудь в кухне.
За перегородкой под часами-ходиками сел гость на крашенную лавку. Шинель, шапку повесил у входа на вбитый в стену деревянный костыль, там же оставил вещмешок и палку и теперь, повернув седую голову к простенку, смотрел на семейные фотографии в деревянной рамочке, некогда умело вырезанной мастеровой рукой хозяина, давно покинувшего этот дом.
Хозяйка поднесла граненую стопку, пельменей в глиняной чашке и тарелку наструганной свежей капусты с луком.
— Выпей, касатик. Выпей за здоровье молодых и закуси.
— Спасибо, мамаша. За здоровье, так за здоровье. — Голос у гостя глухой, сипловатый, как у простуженного. Выпив, он поморщился.
— Ну, вот и хорошо, — похвалила старушка. И спросила: — Ты вот назвал меня мамашей, а сам-то намного ли младше будешь? Как прозывают?
Тот замешкался было, ткнул вилкой в капусту.
— Иваном, — ответил гость. И, чуть помедлив, добавил: — А старят, мамаша, не только годы.
Она понимающе, по-утиному покивала головкой, повязанной в платочек, и заторопилась:
— Ну, ты, касатик, кушай. Што надо, я тут.
Гость ел не спеша. Хлеб отламывал кусочками от ломтя, клал в рот и жевал его медленно. Также медленно ел ложкой пельмени.
Предоставленный самому себе, гость вновь погрузился в просмотр домашних реликвий.
— …Эй, дядя, ты часом не оглох?
Гость очнулся и медленно повернул голову. Старушка стояла перед ним с наполненной стопкой.
— Выпей, касатик, ешо… — сказала и осеклась. В глазах «касатика» стояли слезы.
— Спасибо. Больше не могу, — и кивнул на фотографию, где стояла пара молодых первого брака. — Дочка-то за второго выходит?
— За второго, касатик, — ответила хозяйка, приложив к губам уголочек передника.
— А где же тот?
— И где? Там, на войне где-то… Хороший малый был.
— Погиб, значит?
— Погиб. — Она тяжело вздохнула и быстро-быстро заморгала, сгоняя с глаз слезу.
Вышла на кухню невеста. Красивая, сильная, с голубыми глазами, — как небо! — в светло-синем ситцевом платье… У Ивана зашлось сердце, смежились веки.
Невеста глянула на седой ежик незнакомца, на изрытое оспой и немощью или старостью лицо и вначале будто бы притихла, словно наткнулась на что-то знакомое. Однако согбенная, тощая фигура в полувоенной форме отогнала смятение.
— Ты пошто не пляшешь, Аня? Аль подать чего надо?
— Нет, мама. Ничего не надо. Душа моя неспокойна. Нужна была эта свадьба… — отмахнулась рукой.
— А как же, Анюта?..
— Эх, мама… — Анна прижалась к матери, поцеловала её в голову. — А плясать-то тут не под что. Нет моего сокола, и никто не постелет мне пол красным бархатом… — И, пошатываясь, вышла на улицу.
Старушка всхлипнула в передник, отерла глаза и сказала гостю:
— Плоха у нас ныне свадьба. Через силу. А выходить ей надо. Малый без отца растет, дом жухнет. Тут путный мужик нужен, здоровый. — И вдруг спросила: — Сам-то ты чей? Откуда и куда идешь?
Гость задумчиво ответил:
— С войны иду.
— Дык она когда закончилась.
— Война-то кончилась, да не для всех разом. Кое-кому пришлось и после войны за себя повоевать. В плену я был у немцев. Потом у американцев. Фашисты — в тифозных бараках морили, те — душу мотали. Потом свои разбирательство вели почти полтора года. Вот оттого и призадержался.
— Ну, а семья-то есть?
— Была… когда-то… — гость замялся. — Хожу, ищу.
Старушкины глаза все зорче приглядывались к незнакомцу, и тень не то недоумения, не то сочувствия проходило по её лицу.
— А скажи-ка мне, касатик, может ли быть такое, чтобы человек на войне пять разов погибал?
— Может, мамаша. Может. И пять, и десять…
— И в живых остаться?
— Всяко может быть… — пожал он плечами, глядя в окно — во дворе у черемухи стояла невеста. Он вздохнул и добавил: — На войне чего только не может быть…
В горнице плясали под «хромку». Гармонист фальшивил, то сбивался, то затягивал такт, а то и просто наигрывал на одних басах.
— Неважнецкий игрок, — заметил гость.
— А, Ромка, Ефима сынишка, играет. Не умеёт ладом. Сам-то Ефим не может, руки нет. — И с грустью добавила: — Наша-то «тальянка» сколькой уж год без хозяина скучает, А бывалыча… — Сверкнула влажными от нахлынувших радостных воспоминаний глазами.
Вышел жених. Невысокого роста, но ладно скроенный крепыш. Недурен лицом. В костюме, в петлице которого сидела головка белой розы, едва начавшая распускаться. В хромовых сапогах.
— Ма, где Анюта? — спросил он, снисходительно глянув на «шилом бритого» незнакомца — пусть потчуется, коль зашел.
— Во двор вышла, — кивнула старушка в сторону выхода.
Игнат вышел в сенцы и, протопав чечеткой по ступенькам крыльца, подошел к Анне. Его рука легла было на её плечо, но невеста отстранилась. Гость отвернулся.
— Так говорите, мамаша, некому сыграть на «тальянке»? — вдруг спросил он.
— Нет, касатик, некому. Счас все на трехрядках наяривают, да на гитарах.
— А если я попрошу, дадите попробовать? — И, видя, как хозяйка не то растерялась, не то засомневалась, добавил: — Когда-то, помнится, играл. Может, и сейчас не оплошаю. Может, и харч ваш оправдаю, повеселю компанию.
— Так пошто, касатик, нельзя? Попробуй. — Она с оглядкой на гостя пошла в горницу и через минуту вернулась со сверкающей перламутром гармонью.
Гость принял её, нежно огладил бока. Глаза его заблестели. Осторожно расстегнул мехи и, надев ремень на плечо, пробежал по кнопочкам голосов узловатыми пальцами. Прикрыв глаза, склонился ухом к инструменту. Гармонь растягивал медленно, чтобы только самому слышать поющие звуки.
Заслышав слабый перебор, тихую мелодию тальянки, из горницы стали заглядывать любопытные. И с интересом и ожиданием они смотрели на незнакомца, дивясь тому, что отыскался-таки человек, умеющий играть на некогда горячо любимой за веселый нрав гармони, теперь забытой, оттесненной трехрядками и гитарами, а большей частью — по причине гибели на войне задорных игроков.
Пальцы плохо слушались. Чувствовалось, что человек давно не брал в руки гармони, не спешил, осваивал, привыкал к кнопочкам. Пожилая хозяйка стояла у русской печи, сложив руки на худой груди. С чувствительным ожиданием вслушивалась в нестройные звуки — мелодия будоражила память.
Потом послышались тихие звуки задорной «Семеновны». Тут уж выбежала из горницы бойкая на острые частушки бабёнка, её по голосу узнал гость, и потащила гармониста за собой в горницу.
Плясали все. Пела и задорно отбивала каблуками Варвара — так звали песенницу. В паре с ней топал «громогласный» мужик, бухая сапогами. Пустой рукав военной гимнастерки, выскочивший из-под ремня, мотался из стороны в сторону. Ромка, мальчик лет тринадцати, притих возле ожившей «тальянки» и с жадностью и завистью наблюдал за пальцами гармониста.
В горницу вошла Анна, и в растерянности или в предчувствии чего-то необычного остановилась у косяка двери.
Как только «тальянка» стихла, Анна подалась было вперед, но гармонист отвернулся. Варвара не дала поставить «музыку», присела перед гармонистом горлицей и, обняв гармонь, воркуя, стала упрашивать:
— Дядя Иван, милый, дорогой, поиграй еще. Так давно от души не плясали, не пели. Будь ласка, а?
Её хмельной бархатный голосок будто тронул сердце музыканта, он согласно кивнул. Уловив мелодию, Варвара запела первой:
То не ветер ветку клонит.
Не дубравушка шумит…

Песня еще не закончилась, когда Анна присела перед гармонистом, приобняв «тальянку». Но тот вдруг встал, сдернул с плеча ремень и поставил гармонь на свой табурет. Чуть заметно поклонился, попрощался с публикой и, сутулясь от неловкости за причиненное беспокойство, вышел из горницы.
Старушка, вытирая передником глаза, норовила остановить гостя. Старалась перехватить его взгляд, чем-либо услужить, лишь бы услышать от него еще хоть одно-единственное слово. Ей казалось, что прежде она недопоняла, не уловила чего-то такого, что помогло бы ей разгадать этого человека.
Анна вышла на кухню. Сквозь туманную зыбь следила за незнакомцем, припав грудью к углу печи. И суета матери, и поспешность гостя — как наваждение, как сон. И нет сил вмешаться, остановить путника. Оторопь и непонятное чувство чего-то неуловимого, но до боли ранящего сердце, отняли их.
Незнакомец вышел из дому. Опираясь на палку, торопливо прохромал через двор и скрылся за воротами.
Мать невесты растерянно оглянулась, удивленными глазами обвела гостей, сгрудившихся у дверей горницы и на кухне, остановила недоуменный взгляд на дочери, как бы спрашивала: что это было, и кто это был?.. Анна стояла, не замечая ни жениха, пытающегося отвлечь её, ни гостей. Она смотрела в окно на удаляющуюся сутулую фигуру.
— Аня! — вдруг вскрикнула мать. — Анна?!.
И этот крик, как толчок, вывел её из оцепенения. Сердце всколыхнулось. Безрассудно повинуясь его силе, его порыву, она выбежала из дома. Мелькнула за окном и, разметав где-то за оградой туфли, бежала босиком по пыльной дороге.
— Яша-а! Яшенька-а!.. — услышал Яков Иванович за спиной и обмер. Голос был её, тот, родной, который слышался во сне, в бреду, который грезился наяву, заставляя бороться, требуя выживать. Голос, на зов которого он столько лет шел, который долго ждал и жаждал услышать. И вот он! Обернись…
Яков Иванович будто попал в бушующий поток. Ноги с трудом повиновались, и что ни шаг, то тяжелеё идти. Дорога волнами текла навстречу, играя рябью. Он упрямо шел, надеясь, что человек, его зовущий, отстанет от него, поймет, что он ошибся. Какая он теперь ей пара, такой красивой, молодой…
— Яша-а! — женщина догнала и повисла на его плечах.
И он вдруг почувствовал, что нет сил сопротивляться, нет сил оттолкнуть. Опьяняющая покорность вязала по рукам и ногам.
— Ты… Ты, Яша! Наконец-то…
«Зачем? Зачем?» — вспыхивала в сознании какая-то не то трезвая, не то хмельная мысль и тонула, вязла в затуманившемся мозгу, и та же покорность заставляла повиноваться.
— Я только повидать… тебя… сынишку… Я догадывался, что он есть.
Хотел увидеть вас хотя бы издали…
— Яша! Ах, Яшенька! Чудак мой… — Она глядела на него, плача и смеясь, целовала его впалые глаза, изрытое оспой лицо, шрамы.
— Нет, нет, Аннушка! Я теперь не тот, какого ты ждала. Ни молодости нет, ни здоровья…
— Яша, Яша, что ты говоришь? Родной мой, я тебя ждала любым. Больного — вылечу, раненого — выхожу, а старость сама от нас отступит. Пойдем, пойдем домой… — И повела.
Они шли, покачиваясь, пьяные от счастья.

Рассказ второй

* К сожалению, за халатность и за грубое нарушение условий Конкурса
автор исключен из состава участников II МТК «Вечная Память».

 

Пусть знают и помнят потомки!

Историко-литературный портал МТК «Вечная Память»: http://www.konkurs.senat.org
Страница День Победы на Facebook: https://www.facebook.com/dayvictory
Страница День Победы на Google+: https://plus.google.com/+ДеньПобеды1945
Видеоканал конкурса День Победы: https://www.youtube.com/user/happydayvictory
Медиапортал Федерального журнала «СЕНАТОР»: http://www.senat.org

SENATOR — СЕНАТОР


 
Литературно-музыкальный портал Анна Герман

 

 

 
® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2018 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их
использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал
«СЕНАТОР»
ИД «ИНТЕРПРЕССА»
. Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.


Литературно-музыкальный портал Анна Герман       К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II       Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты       Джульетта - Оливия Хасси       ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ       Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев       Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Валентина Толкунова - СЕНАТОР       Владимир Васильев и Мир Балета       Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ       Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ       ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО       Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Официальный видеоканал Марины Павленко       Они стали светилами для потомков       Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»