ТВИСТ | Конкурсное произведение МТК «Вечная Память»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

ТВИСТ

АЛЕКСАНДР МИРОНОВ

АЛЕКСАНДР МИРОНОВТимофей Карпук вернулся в родное село. Внешне он был таким же, как и до войны: высоким, плечистым, сильным, но поседевшим и с дышащей ямой над правым глазом — пролом черепа после ранения, — отчего глаз при волнении воспалялся, багровел.

— Вот здесь, — остановилась старуха Марфа, указав палкой на едва заметный бугорок, и вздохнула.
Могучие плечи солдата поникли, и сухие желваки застыли на скулах. Соседка поднесла конец старенького платка к губам, глядя на него сочувствующе, и, пришамкивая беззубым ртом, говорила:
— Свирька Гурко пристрелил её. На сносях уж была. Шла по воду, а он с ихними ахфицерами ей навстречу. Сказал им, шо она учителка и шо мужик у ей партейный. Они ему: гут, гут. Тот, антихрист, возьми да и пульни ей прямо в живот. Ох, и мучилась... Убил бы сразу, так нет, покуражился. Павушка ему перед смертью сказала, что ты за неё отомстишь...
— Отомщу, бабушка.
— Эх-хе. Ихде ж ты ево теперь сыщешь, милок? Умёлся вместе с фрицугами. Поди, в Германии сховался.
— Такую нечисть они с собой не возьмут. В Союзе он. Мать должна знать. Или будет знать, даст ей весточку. Жива она?
— Анисья? Шо с ней станет? Ни голода, ни холода не знавала.
Над распадком стояло солнце. Поля цвели разнотравьем, средь которых чернели еще неубранные орудия, танки и воронки. Село, некогда цветущеё, утопавшеё в садах, теперь стояло обугленное, нежилое. И солнце, как бы весело не светило, не могло скрыть грустной картины послевоенного разорения, запущенности и бедности.
— Что же не с людьми похоронили?
— Так никак нельзя было. Никого не подпускали. Да и боялись мы идтить к ней. Ночью, уж мертвую, утащили сюда, тут и схоронили.
Солдат понимающе кивал головой, не стесняясь скупых слез.
В прошлом армейский разведчик, Тимофей Семенович Карпук, Герой Советского Союза, остался в родном селе на Смоленщине, возглавил колхоз и приступил к восстановлению разрушенного войной хозяйства.

Из Березовки в Сураново, что находятся в южных районах Кемеровской области, ехали на председательской одноосной бричке Мирон Прокопович Суранов и Иван Гуськов. Поскольку Мирону Прокоповичу нужно было проезжать деревню Теплую, он и прихватил в Березовке попутчика. Иван, или по-деревенски — Гусь, был человеком разговорчивым, а поскольку ехать было не ближний свет, почти восемь километров, то такой попутчик был кстати. И рассказчиком он был своеобразным, не болтливым, но если поднималась какая тема, то обсасывал её со всех сторон, доходил до самого донышка. Поэтому с ним в дороге не было скучно, и Мирон Прокопьевич много чего узнал из жизни соседей. И когда он спросил о Гуркове:
— Так что там случилось со Степаном?
Гусь с удивлением повернул к нему голову на длинной шеё, и сам спросил, как крякнул:
— А ты чо, не в курсе разе?
— Да так, в общих чертах.
Гусь достал пачку с папиросами, одну папиросу подал председателю, другую сунул себе в рот. Закурили.
— Тут, знашь, Мирон Прокопыч, в двух слова не перескажешь.
— А куда нам торопиться? Дорога дальняя, говори да говори.
— Ну, ты Гуркова знашь?
— Конечно. Не раз встречались по-соседски. Да и в районе, на районных собраниях, партийных, да и в райкоме партии и райисполкоме на докладах. Встречались, как же. Ничего мужик, толковый.
— Толковый-то, толковый… Да бедовый.
Гусь помолчал, как бы собираясь с духом, с мыслями, потом сказал:
— Ну, так слушай, да не перебивай. У меня от етого мысля становится корявой.
— Хорошо, не буду.

— По началу о том, как Степан у нас объявился…
…Михаил Иванович наш, Вымятнин, — начал свой рассказ Гусь, — когда возвращался с фронта домой, то по доброте душевной накупил три чемодана и вещмешок подарочного барахлишка и маялся с ними на станции Тайга, что на перепутье между Москвой, Владивостоком и Томском. Война кончилась, мужик на радостях домой едет, ну и как тут, Мирон Прокопыч, родных не порадовать гостинцем. А родни у него, почитай, вся наша деревня Тёплая. Одних только детей, не считая своих троих, десятков ...надцать наберется. Взрослых — на пальцах не перечтешь. Так что каждый чемодан пуда по два будет. Солдаты, грит, ехавшие с ним по пути домой, помогли выгрузиться из эшелона, а дальше — как знаешь. Связал себя ими, не хуже пут. Тут надо билеты брать до разъезда Сураново, да на Томскую ветку перебираться, ан, не отойти. Одно понесешь ты, другое кто-то, да не к твоим воротам. Хоть бы знакомых, грит, кого встретить?..
Стоит наш Михал Иваныч у дверей привокзальных, думу думает: как бы это сноровиться, да как бы ухитриться? Тут видит, сержант сидит на скамейке, смотрит задумчиво себе под ноги и будто бы никуда не торопится. Тут Михал Иваныч к нему и подкатывает.
— Здравия желаем!
— Тот, грит:
— Здравия желаем!
Сержант сутуловатый, на вид крепкий мужичок, густые рыжеватые брови, широкий рот. Ну, ты, Мирон Прокопыч, знашь, каков он обличьем, Гурков-то был? А тогда еще при двух орденах и медалях — бывалый вояка. Ну и нашему Михайлу Ивановичу перед ним тоже краснеть не приходится: выше него ростом, взгляд, знашь, всегда живой, приветливый, да и грудь в немалых наградах и на плечах офицерские звезды — лейтенант и при том старшой.
Разговор меж фронтовиками известный: откуда, где воевал и так далеё. Когда же речь зашла — кто и куда направляется? — сержант посмурнел.
— Родом из Смоленщины, грит, да немила мне родная сторона. Родителей, жену фашисты расстреляли, и подался я, куда глаза глядят. Вот и прикатил в Сибирь. Возьмешь с собой, так и с тобой поеду.
От такой милой навязчивости Михал Иваныча чуть слеза не прошибла. К горю-то чужому мы, теплинцы, завсегда чуткие. Порой и про свои болячки забываем. Так что Михал Иваныч был вдвойне рад: человеку пособит и тот, ненароком, ему поможет.
Вечером, когда с полей возвращались колхозники домой, им повстречалась подвода груженная вещами, мужичок-возницы нанятый на разъезде Сураново за приличный куш и два бравых воина. Михайла-то Ивановича мы сразу признали и с радостью. На другого подглядывали — ненашенский вроде.
В тот же вечер у Вымятнинских ворот была — настоящая ярмарка. Сбежались все, и кто хотел увидеть вернувшихся с фронта, и кто желал получить даровые подарки. В одночасье Михал Иваныч остался при пустых чемоданах и при своих интересах.
Но за то гуляла Тёплая от души и всем миром.
Вот так и появился в нашей деревеньке Степан Данилович Гурков. Стал жить да поживать и в меру сил трудиться. Смекалистый, а потому пришелся колхозу ко двору, и в тот же год был введен в правление, где занял место скромное, но уважаемое — учетчика. А поскольку был он человеком партейным, то и тут ему была оказана знатная честь — предложили в секретари парторганизации. Но Степан Данилыч оказался человеком скромным и от столь высокого поста себя отговорил; дескать, он человек тут новый и на первых порах ему не помешает и в замах походить.
Не женился он долго, года два, однако. Немало находилось ему невест: и вдов, и незамужних девок. Но горе, тисками сжавшеё сердце солдата, сам понимаешь, никак не позволяло решиться на повторный брак. И только, когда Михал Иваныч, уже будучи в должности председателя колхоза, сам взялся за сватовство, подтаял в душе Степан Данилыча ледок. Не стал супротивиться другу. Всем колхозом срубили Гурковым дом пятистенок, помогли обзавестись домашностью, скотиной. За что Степан Данилович и его молодая жена Фаина Михайловна были весьма благодарны народу и исправно трудились, выплачивая колхозу ссуженную им сумму. Да и у самого Степана Данилыча, похоже, кое-какие сбережения имелись. Может, еще с войны подкопил, поднаскреб в трудах непосильных? Так что, домик им не в тягость пришелся. Быстро расплатились.
Потом у них появились детки: Игнат, Анисья, Иван и Маняша. Дети, хоть и не грибы, а при достатке да при родительском догляде шибко растут красиво. Посмотреть на них со стороны — одно удовольствие.
Степан Данилович редко выезжал из Тёплой. Да и куда? Были бы где родные. Правда, Фаина Михайловна как-то заикнулась, говорит, — дескать, может, съездим к тебе на родину? Так Степан Данилыч аж с лица сменился. Фая язычок прикусила — зачем разворошила человеку рану? Прости, Степушка, не подумала.
Но раз в год или в два он все же выезжал в район, а то в область, может и еще куда, ведь дела бывают и дальше родной поскотины забрасывают. Поотсутствует с недельку, а то и две, и домой возвертается. Подарков разных понавезет, гостинцев: радуйтесь детки, радуйся жинка. Семьянин, куда с добром. Да и умел жить, Мирон Прокопыч, не чета нам. Пожалуй, в их дворе у первых появился мотоцикл, не говоря уж про радио. Телевизор, во-о-от с такусеньким экранчиком, как зеркальце на сундучке, — тоже у них. Первое время от ребятни им отбоя не было — диковинка, кино на дому! Гармошка, аккордеон. Степан Данилыч сам немного умел пиликать на таких струментах и обучал детей. А этот самый, который рок-н-ролл, шейк, твист мотает, магнитофон, тоже из их двора первым заголосил. Диковинные вещи все через них до нас доходили. Если бы не Гурковы, так бы и была наша деревня темней сеней.
Степана Даниловича всякий встречал с почтением. Со всяким он может побеседовать, присоветовать, обнадежить. И все за так просто, из уважения. Но пьяных, Мирон Прокопыч, сильно не уважал. Ну, просто не перенашивал лютой нетерпимостью. Как завидит, что кто-то, да не дай Бог, в рабочеё время, в страду ли в особенности, пьяный по деревне шатается — ни сдобровать. Как хватит за шиворот и давай под бока ширять, у бедолаги аж пена изо рта, а то, бывает, и красная. Умело бьёт, с понятием, и молча. На себе раз прочувствовал, думал, не оклемаюсь. Паразит. И попробуй, пожалься. Пытались было мужики его приловить, отомстить значится, да не тут-то было. Михал Иваныч на его сторону стал. Пусть только, грит, с его головы хоть один волосок упадет — небо в овчинку покажется. Да и понять его можно, все ж таки друг, человек, которого он к нормальной жизни вернул, в горе помог, оженил, кумом ему и отцом крестным евонным деткам стал. Уважал. Да и как не уважать? Был учетчиком, кончил сельскохозяйственный техникум, стал главным экономистом. Весь колхоз, можно сказать, на себе тянул и у председателя за правую руку был. Так что, если Степан Данилыч когда и почешет об кого кулаки, так уж не обессудь. Не шали, брат, в будни, не буди в человеке зверя, гуляй, когда на это время дозволяет. Праведник, святой человек был, наш Степан Данилович.
А ты знашь, Мирон Прокопыч, не знаю, как вы там у себя праздники организовываете, но слыхивал — вроде тоже весело, а у нас хорошо праздники проходят. Взять Октябрьские, Майские. Митинг, как всегда. Оркестр наш деревенский, под гармонь и две трубы. Председатель речь скажет. Парторг, то есть Степан Данилович. Раньше он не был охочим до речей, до митингов. Все в сторонке, в публике. А как стал на большую должность, то мало-помалу на людях, на публике выступать начал. Да так бывалыча скажет, что прежним ораторам и выступать не надо. Словом, что гребешком, душеньку пригладит. Так и повелось потом, где какое торжество, там и Степан Данилович, его яркая речь. Дал же Господь человеку способности, во всем проявляются.
В 65 году, аккурат на 20-летие Победы, такое вдруг у нас стряслось, Мирон Прокопыч, что как будто от мины, только замедленного действия — отдалось аж эвон когда. И где? — за четыре тыщи верст от Смоленщины… То есть, у нас.
А день начался, как всегда. Да и у вас, поди, также День Победы проходит?.. Так вот и у нас, с утра праздничное настроение, празднично одетые люди. Фронтовики к одиннадцати часам к клубу сходятся. При орденах, а кто и в военной форме. Важные, торжественные. Ждут команда. А командует у нас всем парадом опять-таки сам Михайл Иванович. Он по званию старше, капитан, грят, уже. Строит колонну не по званиям и не по росту, а по наградам, по заслуженности значит. И как всегда Степан Данилович впереди — кавалер, любо посмотреть! Всем строем проходят мимо односельчан — и в клуб, на торжественный митинг. Народу набивается — шишке кедровой упасть негде. Бывает, к такому дню приезжают люди из военкомата, из района. Приглашаем для солидности и особенности случая. Слово им первым предоставляется, места в президиуме. Всё, честь честью. И на этот раз приглашали, да у них и без нас нонче хлопот, видно, много — все ж таки не рядовой день, юбилейный! Ко всем не поспеть.
Но нам зато в тот день с другим гостем повезло. Герой Советского Союза к нам на торжества припожаловал. Вот ведь честь какая — небывалая! Правда, призапозднился чуток, к концу собрания подъехал. Но не беда, праздник только начинается.
Заходить в клуб уж не стал, чтоб не ломать репертуар праздника, видно. Курил и под окном клуба стоял, слушал ораторов наших, доморощенных. А произносил речь аккурат Степан Данилович. О войне, о боях и сражениях, о гибели миллионов ни в чем неповинных людей, о жестокости фашистских гадов сказывает наш вития. Складно так, речисто, как вода по голышкам катится. Тут и камень подточит. И гостя нашего проняло. Курит часто, подкашливает.
После митинга: художественная самодеятельность, танцы, гулянья объявили, — и народ повалил из клуба на перекур. Зашумел, ожил зеленеющий сквер. Ребятня забегала…
За селянами фронтовики выходят, взволнованные, угощают друг дружку куревом.
Тут и товарищ Герой к крылечку подался. Росту он большого с нашими мужиками, однако, ни с кем не сравнить, и в плечах косая сажень. Только глаза у него, Мирон Прокопыч, пошто-то каки-то разные, белый и красный. И волосы не ём белые, седые. И сам стоит весь бледный, побледнел поштой-то. Хотя понятно можно, волнение от всеобщего внимания.
Все, кто выходит из клуба, с любопытством посматривают на гостя, дивятся: в наших-то краях да живой Герой, Мирон Прокопыч, — невидаль! Сторонятся, старички да старушки кланяются, и он к ним с почтением.
А когда Степан Данилыч на крылечко выступил, так он сам к нему подался, — к корешку, видать, долгожданному. Мы даж зарадовались, ну и Степан Данилыч, смотри-ка, каких друзей имеёт! Поди, товарищ фронтовой, однополчанин дорогой, и помалкивал.
А товарищ Герой дружка дорогого за костюмчик этак берет и к себе притягивает, на ушко чего-то шепчет, приветствует, надо полагать. Только от его «здрасте» Степан Данилыч поштой-то с лица сменился, головой закрутил, словно в петлю попал.
При клубе, знаешь поди, тумба у нас стоит, пустая, уж сколькой год. Статуйка на ней когда-то была, товарища Сталина. Так сбросили. Осиротилась.
Так вот, товарищ Герой за поясной ремешок да за грудочки берет Степан Данилыча да подтаскивает его к этой тумбочке. Видать, дружка примерить к ней вздумал. А пошто бы и нет? Пущай ради такого дня на ней статуем покрасуется. Есть за что, сами знаем-уважаем. Такому человеку в живье памятники ставить надо.
А товарищ-то Герой Степан Даниловича кверху вдруг подкидывает, и на тумбу — хоп! Да, видать, маху дал, зацепил лишь об неё евонным задом. Со второй попытки опять — хоп! И опять смазал! Мы очумели — да пошто так-то? Совсем Герой прицельность потерял! Што не попытка, то помимо. Что за артилерист-наводчик? Не то решил дух из Степан Данилыча вышибить?!.
А с третей попытки у Степан Даниловича совсем голова на бок и руки врозь, плетьми повисли…
Люд стоит, зрит, как наш Степан Данилыч от тумбы кирпичики откалывает и ни с места. Онемел будто, веришь — нет, Мирон Прокопыч…
А гостенёк тем временем управился. Сбросил товарища Гуркова в палисадник, как куклу, и отошел опять к клубу. Отпыхивается. Глядит на нас разноцветными глазами, белым да красным и сам белый — ну сущий лешак! Тут еще Витька-кинщик — дернула нелегкая! Он-то не видел, что во дворе клуба деется, репродуктор включил да на всю-то мощюшку: треск, вой стоит, как гром по ясному небушку, да еще с музыкой. Настоящеё светопреставление!
Тут Михал Иваныч из клуба выбежал и к незнакомцу, тоже было к нему за грудки потянулся: мол, что это за такое?!. Это как прикажете понимать?.. Тот ему что-то ответил — да из-за шума на дворе разве разберешь что? — с председателем дурно сделалось, за сердце схватился. Валентина Сергеёвна, наша фершалица, его вместе со Степан Данилычем в больничку к себе свезла. А оттуда в раён. Тут и вовсе нам стало не по себе. Что за катастрофа? Что за представление? Пока народ очухался, пришел в себя, гостя в амбар свели — участковый не растерялся. Вот и пойми, что к чему, Мирон Прокопыч?..
Но худая весть по ветру катится, ни за что не цепляется, и до нас вскорости докатилась. Внесла, значит, ясность, то есть — навела тень на плетень, будь она неладна. А что оказалось?.. А то, что в нашей Тёплой, веришь — нет, предатель, и при том — каратель! — пригрелся! И вовсе он не Степан Данилович, а Свирька Гурко. А тот, кто его к тумбе прилаживал, был из тех мест, землячок его, значится. Тимофеём прозывают, Карпуком. Евонную жинку эта сволота убил и натворил еще немало бед. Об этом, обо всем нам доложил Михал Иванович, когда съездил на суд.
Только это, Мирон Прокопыч, не осудили предателя — не подошел он под него по состоянию здоровья. А Карпук ничего, подошел — дали три года за самосуд. Сказывал Михаил Иваныч, он тоже председателем колхоза там-ка на Смоленщине работал.
На этом и закончилась бы вся эта история. Поохали, поахали, да над Михал Иванычем поязвили бы: пригрел, мол, оборотня! Хотя, если рассудить, Мирон Прокопыч, он-то тут причем? Мы ведь тоже не разглядели, вовнутрь не заглянешь, а на лбу не написано. Стало быть — все олухи, и одного и того же царя.
Да вот же ж, посмотри, какая живучая бестия этот Свирид Гурко оказалась. Через год опять объявился в Тёплой. Как блоха припрыгал. И кто его звал?..
Фаина Михайловна к тому времени уже вместе с детьми от стыда и позора уехали, и предатель обосновался в заброшенной баньке на краю деревни. Деревеньки-то потихоньку рушатся, Мирон Прокопыч, разъезжается народ. Так вот в старой баньке и приглядел он себе квартирку. Банька была во мху, старая, перекошенная, ну ни дать ни взять — подстать своему квартиросъемщику.
Свиридка высох, головка трясется, того гляди, сломится с тоненького комелёчка; нижняя челюсть отвисла и слюнявый язык лежит в ней, как вареник. Ходит бочком, и ступает, будто бревно перешагивает. Страхолюдина. И волосищами оброс, ну сущий упырь.
Жил предатель одинешенько, тихохонько. Это уж через год-полтора вкруг него стали сбираться бабки богомолки-баптистки, к тому времени набожным черт стал, молитвенники стал почитывать... Приспособился делать забавные игрушки из сучков и корешков и менял их на хлеб, на яйца, когда фартило и на деньги. Любопытные пацаны подглядывали за ним, Мирон Прокопыч. Сказывали, что перед тем, как справить нужду, он будто бы целый танцевальный ритуал исполнял, невообразимо выгибаясь и раскорячиваясь. Кипятит, грят, в ржавых банках травку, коренья.
Когда он появлялся в деревне, детвора провожала его веселым улюлюканьем.
— Твист, Твист идет!.. — кричат.
В него кидали зимой снежками, летом гнилыми помидорами, тухлыми яйцами. Озорство детей пресекалось, конешно: кто бы он не был, какой скотиной, а самим-то к чему звереть?
Так он и жил, себе в наказание и нам в тягость.
Среди молодежи танцы в то время появились диковинные: рок-н-ролл, шейк, твист. На танцплощадке, чего только не насмотришься: кривляются, дергаются друг перед другом, как припадочные. Может танцы эти сами-то по себе и неплохие, так кто ж им обучит? Твист разве? Кличку, слышь, Мирон Прокопыч, такую предателю прилепили — без музыки подобные кренделя выписывает. Смеялись люди над танцорами: мол, предатель трясется — жизнь заставляет, а вас-то что? Мода, говорят.
Твист прожил у нас без малого пять лет. Может быть, Господь его еще бы потерпел, да бык помог. Поддел Твиста на рога — и дух из него вон. Люди меж собой поговаривали: мол, не снёс бычок столь долгого существования предателя, исполнил затянувшийся приговор…
— Вот такой, значится, у нас товарищ Гурков проживал.
— Черт он, а не товарищ, — выругался Мирон Прокопович. И спросил: — И где он раньше был?
— Кто?
— Да бык ваш. Давно пора было укатать Твиста этого. На земле чище стало бы и на душе светлее…
— Да и мы об том же, Мирон Прокопыч.
— Н-но! Соколeнок, не спи! Поторапливайся… — хлопнул Суранов вожжой меринка.

* К сожалению, за халатность и за грубое нарушение условий Конкурса
автор исключен из состава участников II МТК «Вечная Память».

 

Пусть знают и помнят потомки!

Историко-литературный портал МТК «Вечная Память»: http://www.konkurs.senat.org
Страница День Победы на Facebook: https://www.facebook.com/dayvictory
Страница День Победы на Google+: https://plus.google.com/+ДеньПобеды1945
Видеоканал конкурса День Победы: https://www.youtube.com/user/happydayvictory
Медиапортал Федерального журнала «СЕНАТОР»: http://www.senat.org

SENATOR — СЕНАТОР


 
Литературно-музыкальный портал Анна Герман

 

 

 
® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2018 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их
использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал
«СЕНАТОР»
ИД «ИНТЕРПРЕССА»
. Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.


Литературно-музыкальный портал Анна Герман       К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II       Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты       Джульетта - Оливия Хасси       ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ       Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев       Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Валентина Толкунова - СЕНАТОР       Владимир Васильев и Мир Балета       Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ       Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ       ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО       Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман       Официальный видеоканал Марины Павленко       Они стали светилами для потомков       Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»