НОЮТ РАНЫ ПЕРЕД ДОЖДЁМ | Рассказ Александра Сухарева – участника II Международного творческого конкурса «Вечная Память» федерального журнала «Сенатор»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

НОЮТ РАНЫ ПЕРЕД ДОЖДЁМ


 

 

АЛЕКСАНДР СУХАРЕВ
член Союза писателей России,
советник губернатора Владимирской области.

АЛЕКСАНДР СУХАРЕВ, День Победы, победа-65, журнал Сенатор, МТК Вечная Память, 65-летие Победы / АЛЕКСАНДР СУХАРЕВ
СУХАРЕВ АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ

Родился 14 июня 1937 года в г. Муроме Владимирской области.
Окончил Муромскую городскую среднюю школу №16 (1955) и юридический факультет Казанского государственного университета (1964).
Первую статью опубликовал на страницах областной молодёжной газеты «Комсомольская искра» (1954). Первая книга «Уроки Фемиды» вышла в Ярославском издательстве в 1985 году. Автор многих книг (очерков): «Хлеб наш насущный», «Средь вечных истин», «Криминальные истории о животных», в том числе повести «На Муромской дорожке» (о жизни людей в тылу фронта). Произведения издавались в городах: Ярославль, Ташкент Москва, Владимир.
Лауреат премии Владимирской области и города Владимира.
Член Союза писателей России (1998).
Государственный советник юстиции III класса, заслуженный юрист России, почетный работник прокуратуры России. В настоящее время – советник губернатора Владимирской области.

Дед чихает нарочито громко, дает понять стряпухе, что печь чадит и пора притворить дверь в горницу. Поняв намек, она ставит печную заслонку, делает это шумно, тоже дает понять, что печь протоплена и огня в ней больше нет. Еще с малолетства она знала, что в грозу печь не топят – дым из печной трубы может заманить в избу быстролетную молнию.

Вытерла фартуком капельки пота с морщинистого личика, перекрестилась на образ Казанской Божией Матери, почерневший от времени, прислушалась: только теперь до ее сознания дошло, что дед читает не то и не так, как написано в книге. К тому же повторяет текст – специально для нее:

– Надоела собака бабке. Взяла бабка веревку, зацепила собаку за шею и повела в лес…
 

Прасковья Тимофеевна поспешила к кровати, смекнув, что дед сочиняет небылицу. Толкнула его в бок сухоньким кулачком, чтобы он освободил для нее место на постели, сняла с носа очки, отобрала у внучка книгу.

– Ну-ка, гляну, чего тут написано? – обронила она, нацепляя очки. – Уж больно сказка жалостливая.

Глаза у нее синие-синие, чуть поблекшие от возраста, а взгляд задорный, решительный. И сама она маленькая, сухонькая, как пушинка. Когда прилегла на кровать, та даже не скрипнула. Ванятка тут же примостился поудобнее между дедом и бабулей, замер в ожидании, когда они начнут между собой разговоры-перекоры. Он любил деда – дед учил его считать телеграфные столбы на проселочной дороге. И дед любил Ванятку, говорил всем, что без внука пропадет, что внук для него – самый закадычный друг, всегда под его рукой. И бабулю Ванятка любил: у всех деревенских мальчишек были матери, а у него – одна бабуля, зато какая!.. Утром, когда он и дед вернулись с рыбалки, бабуля посерчала: «Где вас только леший носит?.. Соскучилась без вас!..». При этом даже не спросила про удочки, которые у них украли на рыбалке, дед в тот момент клевал носом, а Ванятка дремал у воды, сидя.

Вот и сейчас она поерзала на кровати, прилаживаясь поудобнее, заговорщицки толкнула внучка, дескать, будь свидетелем, и только после этого стала медленно, с расстановкой читать. Она плохо видела и мало знала грамоту, но сказки знала назубок.

– Жили-были дед да бабка. Была у них верная собака. Смолоду сторожила она дом, а как пришла старость, так и брехать перестала. Надоела она деду, взял он веревку, зацепил собаке за шею и повел ее в лес…

Голос у бабушки ласковый, убаюкивает. Ванятка даже не сразу понял, чем отличается «сказка деда» от «сказки бабули». Но тут возмутился дед, проворчал, сползая с кровати:

– Ванятка, не верь тому, что собаку в лес повел дед. Собака для мужика – верный друг и помощник, особливо в старости, а для женщины собака – бранные слова: пес шелудивый да гавка. Гав-гав-гав!

– Не взыщи, отец, – покачала головой Прасковья Тимофеевна, – но говорить спокойно ты не умеешь: весь из себя, ровно кипяток! Ну, причем тут «гав-гав»?

Дед уже стоял у окна, смотрел в сад-огород. Было безветренно, лепестки яблони беззвучно осыпались. Небо притихло, лишь изредка блеснет молния. И вдруг так жахнул гром, что у деда ноги в коленках подкосились. Даже дворовый пес Кузя сдрейфил, всполошился, из конуры выскочил и давай лаять на небо.

– Снова здорово! – проворчал дед и пристально посмотрел на Ванятку, стараясь понять по выражению его лица, заметил ли внучок, как у него ноги подкосились от испуга.

А Ванятка тем временем залез под стол: он боялся грозы. А вот соседские мальчишки уверяли, что грозу можно переждать под столом: там – самое безопасное место.

Бабуля быстро задернула оконные занавески и тоже забралась под стол, обняла внука, и Ванятка вмиг успокоился, даже услышал, как стучит сердце бабули: тук! тук! тук! Сердце передавало ему: бабуля грозы не боится.

Дед раздвинул занавеску на окне, глянул на Кузю.

– А почему вот собака лает на гром?

– Потому что непутевая! – ответила Прасковья Тимофеевна, раздосадованная тем, что дед раздвинул занавеску. По ее мнению, делать это в грозу нельзя.

– Вот те раз! Не-ет, Кузьма лает потому, что ты напраслину несешь. Собаку в лес бабка повела.

Дед заглянул под стол, подмигнул Ванятке, кивнув в сторону бабули: мол, здорово я поддел?

Ванятке было не до разговоров. Прижавшись к бабуле, он слушал, как стучит теперь сердце у него, Ванятки. Сначала оно колотилось быстро-быстро, пугливо, а потом стало униматься, застучало размеренно: тюк! тюк! тюк! Как у бабули.

Снова сверкнула молния, и опять жахнул гром. Кузя залился лаем пуще прежнего, яростно прыгал вверх и шмякался на землю – его держала цепь.

– От страха лает, – пояснил дед. – Я на фронте от страха песни пел. Меня тогда «Кузнечиком» прозвали. Солдаты спать ложатся, а я пою. По дому скучал, вспоминал сына Пашку, ему тогда было без году неделя…

Дед споткнулся на полуслове – вспомнил молодые годы, войну. На фронт его призвали в августе сорок первого года, закончил ивановское пулеметное подразделение, стал ротным пулеметчиком. Взвалили ему на плечи станок от пулемета и – айда на плацдарм, для прорыва. В ту злополучную ночь их взвод должен был занять околицу села Новоселки. Бежали впотьмах через какие-то мягкие кочки. Смрад, гарь! Вдруг нависла ракета и рядом легла мина. Только и запомнил: яркая, без хлопка, вспышка и долгая, глухая тьма. Потом – госпиталь, операции. Домой в деревню вернулся инвалидом. Привезла его медсестра Тамара. Без посторонней помощи не мог ни ходить, ни есть-пить: тело было искорёжено осколками мины, досталось и ладоням – сохранился только большой палец на правой руке. Дорогая половина, ясноглазая Прасковьюшка, враз лицом почернела, осторожно поцеловала его в лоб и – вон из дома!

На домотканом половике сидел малолетний Пашка, таращил светленькие глазёнки на отца, а Иван Павлович шагу ступить навстречу не мог – ноги не слушались. Хорошо, медсестра вовремя подсунула табуретку, а то бы лежать ему на полу пластом.

Вот и весь сказ о его боевой биографии, вся его война. Даже хваленого фашистского вояки живьем не видел.

А Прасковьюшка, не проронив при встрече ни слова, побежала растопить баньку, чтобы из Богом данного Ванюши телесную хворь выгнать и душу его очистить от зла-немочи. Долго плакала: было у нее на руках одно малое дитё, а теперь вот…

Эта встреча запала Ивану Павловичу в самое сердце, на веки вечные, до гробовой доски. И баня… Прасковьюшка обходилась с ним в бане, как с ребенком. Только тогда и понял, что жить будет! И всё как-то наладится.

…Гром громыхнул снова, но уже не так оглушительно, покатил, затихая, в сторону заречья. Дед встрепенулся, поманил к себе Ванятку:

– Глянь, картина-то какая… Опять курица Ряба судьбу испытывает. Не зря говорят, что на своей улочке и курица храбра.

История с курицей была давняя, забавная. Захочет Ряба водицы испить, прошагает к собачьей миске и пьет из нее, словно из лужицы: клюнет в миску, задерет головку, закроет от блаженства глазки и глотает, трясет красивыми сережками. Кузя мирно смотрит, не жадничает. Много ли курица выпьет? Да и курица-то свойская, не соседская. А вот делиться хлебом Кузя не хотел, никого не подпускал к чугунку, шугал даже воробьев. И тогда Ряба пускалась на хитрость: залает Кузя, чуток отвлечется, она – раз! – и прыжком на край чугунка. Чугунок опрокидывался. Тут уж Ряба не терялась, мигом приступала к своему вороватому делу – склевывала хлеб. Такое нахальство Кузя не прощал, бросался защищать свое добро, и не дай Бог в этот момент попасть ему в пасть. Как-то Ряба замешкалась, и Кузя отцапал у нее полхвоста. Долго чихал после этого, мотал головой, выплевывая куриные перья, а Ряба оскорблённо квохтала и трясла огненно-красными сережками.

Этот урок ничему её не научил.

Вот и теперь, пока Кузя гавкал по-глупому на гром, Ряба опрокинула чугунок и накинулась на хлебные крохи. Шустрая была Ряба, отчаянная.

Ванятка, забыв о грозе и молнии, помчался во двор отвести опасность от Рябушки. Она была его любимой курицей, несла для него необычные, коричневые яйца. Дед весело заметил:

– Теперь куриный бог наведет порядок в хозяйстве.

Гроза так и прошла стороной.

Дед и бабуля наводили порядок на сеновале. Ванятка сгребал прошлогоднюю сенную труху, ссыпал ее на скотный двор. Готовили место для свежего сена.

– Руки работают, – поучал дед, – голова кормит.

Ванятка, как заправский мужичок, вытирал подолом цветастой рубашонки испарину со лба. Глаза его сияли: дед разговаривал с ним, как с нужным для дома работником. И все было бы хорошо, да привязался к Ванятке надоедливый мохнатый шмель. «У-у-у!» – угрожающе гудел шмель, норовя сесть на потное лицо.

«У-у-у!» – гудел в ответ Ванятка, стараясь отпугнуть шмеля, махал руками.

Бабуля настороженно приглядывала за внуком. Отмахиваясь от шмеля, он иной раз совсем близко подходил к краю сеновала. Сердце её холодело.

– Мать! – неожиданно скомандовал дед, шлепая босыми ногами по теплой земле. – Приготовь косу!

– Пора не сенокосная.

– Как не сенокосная? Трава давно в цвету…

– А где косить-то будешь? В прошлом году ты в чужое вкосился. Или запамятовал? – уклончиво заметила Прасковья Тимофеевна, желая отговорить деда от сенокоса. – Угомонись малость, дай своим рукам отдохнуть, намозолил, поди, их.

– Кашивать будем там, где надо, – не унимался дед, потирая свои задубелые, шершавые культи. – Отдыхать некогда. На земле завсегда трудиться надо, она за это сторицей отплатит.

Прасковья Тимофеевна принесла косу, специально приспособленную под руки деда: к древку косы были прибиты кожаные петли, в них дед просовывал свои култышки. Но косу отдала не сразу.

– Давай, вот о чем поговорим… – Она глянула на Ванятку, который продолжал воевать со шмелем, потом повернулась лицом к деду, чтобы ее слова не услышал внук. – Третьего дня над нашим окном горлинка примостилась, сидит себе на карнизе, шейку вытягивает, мне в глаза заглянуть хочет, словно что-то сказать силится. Я её – кыш-кыш! – прогнала. Она малость покружила и опять на прежнее место. Тут меня и осенило – привет она принесла от Пашеньки. Пашенька домой спешит – по Ванятке соскучился.

Павел был единственный на всю деревню, кто родился в военное лихолетье, Богом данный, дабы Прасковья Тимофеевна и Иван Павлович Кустовы не бездетствовали, не потерялись в жизни, не утратили веру в себя и любовь друг к другу. Бездетный, известно, умрет, и собака по нём не взвоет. Тот самый Пашенька, сыночек, который когда-то ползал по домотканому половику и таращил глазенки на вернувшегося с фронта отца, теперь был далеко от дома, аж в Египте, строил там плотину. Письма писал редко. Прасковья Тимофеевна отвечала на них исправно, хотя и стыдилась своего почерка: буквы получались неровными, «плясали» на все стороны. А тут Ванятка выучился грамоте, целый год ходил в подготовительный класс школы. Писал пока печатными буквами. И то хорошо!

– Про голубей ты зря сморозила, – подумав, откликнулся дед. – Раз голуби разворковались – ведро установится. Такие вот пироги… Тебя послушать, так и куры дерутся к гостям. Глянь, как Ряба разошлась!

Ряба и вправду кидалась на кур, подступавших подозрительно близко к собачьей будке и чугунку с хлебной тюрей. Кузя сладко дремал, положив кудлатую рыжую голову на лапы. Он любил поспать, когда хозяева были рядом, и ему не надо было беспокоиться за их жизнь.

– Поговорили, называется, – подытожила Прасковья Тимофеевна, то ли соглашаясь с дедом, то ли возражая. – Вот Пашенька явится, а у нас изба не мыта, печь не побелена, да и задний двор почистить бы…

– Снова здорово! – неподдельно возмутился дед, даже язвительно поклонился в пояс. – Где это видано, чтобы землю навозили летом? Кому такое в голову придет? На зимь это делают.

– Так ли, этак ли… Тебе виднее, – кивнула Прасковья Тимофеевна, – но от навоза запах дурной, а у Пашеньки голова болит.

– Оставь меня в покое! –цикнул дед, рассердившись не на шутку, и ногой притопнул. – С памяти меня сбиваешь.

– Какой ты нехороший, когда не в духе?! – попеняла она деду. – Говори, да волю языку не давай. Какой пример подаёшь внуку? Ладно, сама навоз уберу!

Обидевшись на деда, Прасковья Тимофеевна повернулась спиной. При воспоминании о сына сердце наполнялось тревогой: она боялась, что Пашенька увезет Ванятку к себе, в Ленинград. Там у него была хорошая квартира. А что возразишь против этого? Раз у ребенка нет матери, значит быть ему с отцом. Только не могла она представить себе, как им жить без Ванятки, особенно деду: внучек порой был для него и левой, и правой рукой. Ещё он мог гулять с внуком по селу и говорить о разных житейских премудростях. Стоило Ванятке о чем-нибудь спросить, дед тут же преображался. Старый и малый так привязались друг к другу, что водой не разольёшь, при этом малый набирался уму-разуму, а старый забывал про свою фронтовую контузию и раны.

– Ладно, коли все сама умеешь, да неладно, коли все сама делаешь! – заключил дед. – Дойдут руки, тогда и уберу навоз.

Не хотелось ему расстраивать свою Прасковьюшку. Да и сына он не просто любил, а гордился им, и ещё жалел, что мало тепла успел ему отдать – сам был тогда потерянным. Чувство вины пришло с возрастом и уже не покидало. Так и стоял Иван Павлович в раздумье, облокотившись на косу, пока его не вернул к жизни сторонний голос:

– Серьезный, слышу, разговор завели…

У калитки находился Виктор Улитин, корреспондент районной газеты. Левой рукой он придерживал висящую на плече фотосумку. В семье Кустовых встречали Виктора по-родственному. Прасковья Тимофеевна тоже была рада его видеть, но мысли о Пашеньке не отпускал: он каждую ночь приходил к ней во сне. Хмурил светленькие бровки, смотрел колюче. Припомнилось, как в далеком 1945 году, на праздник Святой Троицы, сыночек чуть не умер – проглотил пуговицу от отцовских кальсон. Посинел весь, лежал почти бездыханный. Спасибо Царице Небесной, Пресвятой Деве Марии, ангелам и всем святым людям. Не помер. Так с ним мучалась, что думала сама сляжет. А потом была разлука… Как ей не хотелось тогда отдавать одиннадцатилетнего ребенка в военное, Нахимовское училище. На этом настоял дед, кричал: «Мне, фронтовику, почет оказывают, хотят из сына командира сделать…». Вот и сдалась… Годы о ту пору были голодные, а у неё на руках – двое мужиков, шумных и капризных, ревновали её, заметив, что она уделяет внимание одному больше, чем другому. Теперь она каялась, что поспешила тогда со своим материнским решением. Оправдывала себя тем, что Пашеньку отдала не в сиротский приют…

Прасковья Тимофеевна стояла, словно застывшая, в каком-то полуобморочном состоянии, наблюдая за дедом и Виктором. Дед рассказывал Виктору что-то на ухо и толкал его в плечо култышкой, и оба заразительно смеялись. Ванятка ластился к ним.

Несмотря на разницу в возрасте, дед и Виктор были друзьями. Виктор называл деда «настоящим русским солдатом, хлебнувшим фронтового лиха через край». При каждой встрече торопился запечатлеть на фото бывшего солдата, его жизнь. Каких только снимков не было в архиве корреспондента… Вот Иван Павлович косит траву, вот колет дрова, вот везет на самодельной тележке хворост из леса. Незнающие люди разглядывали снимки и отказывались верить, что беспалый человек может так работать… Но то была истинная правда! Упрямым был Иван Павлович. Другие чуть споткнутся – руки опускают, а он не мог сидеть, ничего не делая, не имел права. Привыкал же к своим орудиям труда нелегко. Когда они валились из рук, ругался: «Снова здорово!». Ярился – сказывалась контузия. А то громогласно кричал: «Мать! Давай бутылку, а то работать не буду!». Прасковья Тимофеевна ставила бутылку с водкой на стол, наливала в стакан, по-доброму убеждала: «Горюй-то горюй, а руками воюй». После этого забирала маленького Пашеньку и уходила к соседке Зинаиде Даниловой, у неё муж тоже был фронтовиком, но по характеру не буйным. Почудит Иван Павлович, ещё выпьет и запоёт:

«По сырым окопам,
По болотным тропам
К бою поднимался наш отважный батальон.
Сады-садочки,
Цветы-цветочки,
К бою поднимался наш отважный батальон.
Но в разгаре боя Сник я головою,
Пулею немецкою подкошенный упал…».

Несладко жилось Прасковье Тимофеевне, но она ни разу голоса не повысила, слова поперек не сказала. Упаси Господи обидеть увечного.

– Чего задумалась? – донесся до нее требовательный голос деда. – Гость у порога, а у тебя стол не накрыт. И форму военную приготовь, фронтовых друзей поминать будем…

Военную форму: гимнастерку, галифе и кирзовые сапоги – выдали Ивану Павловичу в райвоенкомате, когда страна праздновала 25-летие Победы над Германией в Великой Отечественной войне.

В горнице, куда Иван Павлович привел Виктора, дела пошли по семейному распорядку: сначала Ванятка мыл в тазике деду ноги, потом наряжал его в солдатскую форму, а вот с пуговицами на гульфике галифе пришлось попотеть, они не застегивались. Дед сидел приосанившись, Ванятку не торопил. Виктор в это время щёлкал фотоаппаратом, даже забрался на табурет и сделал снимок сверху. Ванятка таращил глаза на Виктора, вертел головой.

– Смотри на пуговицы, – велел Виктор, – и рассказывай, научился ли читать?

– Мне дедушка читает! – Ванятка прильнул к деду, обрадовавшись, что можно не торопиться с пуговицами, быстро говорил. – Он мне о собаке читал и щенке… Мальчишки уехали на рыбалку и забыли о щенке. А он ждал. И даже хвостом мотать не хотел. А потом мальчишки вспомнили о нём и вернулись…

– Смотри на пуговицы, – опять потребовал Виктор.

– Ух-х-х! – выдохнул шумно Ванятка, так и не застегнув последнюю пуговицу.

Дед вытянулся по стойке «смирно», ткнул культяпкой в гимнастерку, где красовалась медаль «За Победу над Германией».

– Вот она! А немец пришел и ушел! Не загостился на нашей земле. Напоганил, правда, много.

Ванятка пристроился рядом с дедом, плечо к плечу. Ростом он догонял деда, только тот был крепким и плотным, а Ванятка – стройным и гибким.

– Смотрю я на вас, Иван Павлович, и удивляюсь – против судьбы идете! – откровенно признался Виктор. – Настоящий вы человек!

– Так уж и настоящий… – усомнилась Прасковья Тимофеевна. – Язык не поворачивается правду сказать, только как без нее… Этот «настоящий» совсем обленился – три дня не бреется, «недосуг» – твердит, а сам мастак спать.

Она усадила деда на табурет, чтобы выбрить ему бороду. Ванятка взбивал в алюминиевой чашке мыльную пену.

– Утром он с Ваняткой рыбачили на озере, – продолжала она, – дед на солнцепеке и вздремнул. Пока спал, удилища умыкнули. Бог с ними, с удилищами… Ванятку у воды без присмотра оставил. Шутка ли сказать, случись что с ребенком – и помочь некому…

– Ну, разошлась, брейка, не остановишь… Сколько раз говорил – не встревай в мужской разговор! – оборвал её дед.

– Угомонись! – скомандовала она в ответ. – И губы сожми, а то будет тебе и брито, и стрижено.

И – раз! – мазнула, будто ненароком, по его губам кисточкой с мыльной пеной. Ванятка аж подскочил от радости.

– Ты бы, Виктор, замечание деду сделал… Человек ты грамотный, знаешь, что сказать. Капризным становится, правду не стал принимать.

– Не могу солдату приказывать, – отозвался Виктор.

Виктор очень уважал Ивана Павловича, удивлялся, как тот, при малом своем росте, «метр с шапкой», мог воевать с фашистом. Фашист, по мнению Виктора, был матерым детиной, ростом под два метра. Но Иван Павлович не пятился от врага, не прогибался перед ним, а если бежал – то только вперёд; натуру имел крепкую – зубы сломаешь. Вот тебе и «метр с шапкой»… Как-то Виктор сообщил, что ныне с таким малым ростом в армию не призывают, на что Иван Павлович с гордостью сказал: «На фронте лишних людей не бывает!».

Побрив деда, Прасковья Тимофеевна ушла за печку-голландку, где был её сундук, отгороженный простыней. В сундуке она хранила подарки, присланные сыном из Египта. Но появилась вскоре в простеньком синем платьице, волосы были собраны в пучок и скреплены пластмассовым гребешком. Подошла к комоду, на котором находились семейные фотографии в деревянных рамках, вытерла полотенцем портрет сына. На нем – Пашенька в черном кителе с золотыми якорями и пуговицами. Сфотографировали его перед отъездом в училище, он стоял у плаката со сказочным рисунком – большой дуб и «ученый кот» на цепи, а внизу стихи: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том. И днём и ночью кот учёный все ходит по цепи кругом».

Ванятка знал это стихотворение наизусть.

«Ну вот, уже и немного осталось до встречи с сынком» – подумала Прасковья Тимофеевна и стала собирать на стол.

Стол был крестьянский: огурцы и помидоры соленые, капуста квашенная, грибы отварные маринованные, селедка с репчатым луком, сало домашнего приготовления с чесноком, картошка с укропом, запечённая в чугунке.

Дед цокал языком от удовольствия, наблюдая, как Прасковья Тимофеевна, по заведенному порядку, накладывает для него в большую эмалированную тарелку любимые им огурчики, грибки, селедочку. Ложкой и вилкой он действовал сам. Спасал единственно уцелевший большой палец на правой руке. С его помощью он держал не только ложку и вилку, но и граненый стакан с водкой: опустит палец сверху в стакан, зацепит им, как клешней, край, сдвинет стакан к краю стола, подведет под его дно култышку левой руки, раз – и стакан уже у рта.

Ванятка вел себя за столом чинно, порядок не нарушал, вилкой о тарелку не стучал, в беседу старших не вмешивался, только иногда чуть сползал со стула, чтобы дотянуться ногой до портфеля с учебниками. На радостях, что приедет отец, он сложил в портфель учебники, тетради, пенал, металлическую коробку из-под леденцов, в которой хранил всё свое богатство: увеличительное стекло, красивые перышки птиц, рыбацкие крючки. Ему хотелось скорее пойти в школу и в Ленинград поехать. Перед тем как сесть за стол, он пристроил около ног своё богатство. Когда он в очередной раз стал сползать со стула, то ненароком зацепил ногу Виктора, тот внимательно посмотрел на него, спросил:

– Ну, кем будешь, когда вырастешь?

– Моряком, как папа! – выпалил Ванятка. Для него вопрос о будущем был решен давно, хотя бабуля и дед были против.

– Ой! – воскликнула бабуля и засеменила на кухню. – Сидим, в ус не дуем, а к нам гостейники пожаловали…

У порога повизгивал Кузя, сорвавшийся с цепи. Он извивался всем телом, перебирал передними лапами, готовясь кинуться навстречу Прасковье Тимофеевны, но так и не переступил порог. Позади вышагивала Ряба: поднимет лапу и замрет на мгновение, опасаясь, что их с Кузей шуганут на улицу.

– Заласкал ты, отец, собаку, вишь, уже в горницу просится, – проворчала Прасковья Тимофеевна.

За разговорами просидели до темноты. Ванятка начал скучать, потому что отца больше не вспоминали. Подвинул ногой портфель, хотел уйти из-за стола, но вдруг насторожился… Бабуля подошла к красному углу, раздвинула занавески, зажгла лампадку перед иконами.

– Прасковья Тимофеевна, вроде бы раньше занавесок не было? – спросил Виктор.

– Пашеньке не хочу докучать.

– В газетах пишут, что стройка в Египте идет к концу – смонтирован одиннадцатый агрегат ГЭС. Осталось пустить последний и – по домам! Так что скоро явится сынок.

Ванятка от радости запрыгал и захлопал в ладоши.

Прасковья Тимофеевна ласково улыбнулась: не зря прилетала горлинка. И вдруг увидела, что окружающая обстановка как бы отодвигается от нее, люди расплываются, становятся бесформенными серыми пятнами. Вот скачет черный зайчик, похожий очертаниями на Ванятку, кричит: «Папа! Папа!». Вот подошел Виктор, взял её беспомощную руку. Рядом с ним – Иван Павлович. Что они говорили, она уже не слышала, только почувствовала, как её подхватили под мышки. Это были его руки, их нельзя было спутать ни с чьими другими – словно два шершавых голыша упёрлись под мышки. Как часто она думала об этих руках. С каждым божьим днём они слабели и слабели. Грешно думать, но Ванятка мог выжить уже самостоятельно, а Иван Павлович…

Болела голова, тюкало, захлебываясь, сердце – и тоскливая пустота вокруг.

В постели Прасковья Тимофеевна почувствовала себя лучше. Виктор уехал. Дед сидел у подоконника, смотрел на улицу. Ванятка вился около него.

– Мать, – обратился к ней дед, заметив, что она открыла глаза и рассматривает шелковый, с кисточками абажур. – Как ты?..

– День прошел, и слава Богу! Теперь ждать другой…

– Не забывай, Ванятке скоро в школу…

– Ты сам-то как? Поди, раны ноют?

– Суставы крутит, к дождю, должно быть.

Успокоившись, дедушка побрел в сад, забыв пригласить с собой Ванятку. В саду сел за стол, положил голову на култышки. Ветра не было. Бесшумно, как и днем, облетали с деревьев лепестки. Дедушка ерзал на лавке, отыскивая удобное положение, чтобы утихла боль в левом бедре. Обычно раны начинали ныть перед дождем.

Ванятка отыскал в поленнице дров папиросы «Беломор-канал», их дедушка прятал от бабули. Дедушка курил редко, под настроение, или когда было совсем уж невмоготу. Ванятка прикурил папиросу и передал дедушке. Тот жадно сделал несколько затяжек, неожиданно обнял его и зашептал скороговоркой на ухо:

«По сырым окопам,
По болотным тропам
К бою поднимался наш отважный батальон.
Сады-садочки,
Цветы-цветочки,
К бою поднимался наш отважный батальон.
Но в разгаре боя Сник я головою,
Пулею немецкою подкошенный упал…».

Голос сорвался, он выпалил с надрывом:

– Ы-ы-ы!

– У-у-у! – завывая, отозвался издалека Кузя.

Ванятка замер, испугавшись невесть чего. Теснее прижался к дедушке. Сидели безмолвно, вглядываясь в темноту, откуда выл Кузя. Дедушка встал.

– Пойдём в дом: кормилица наша ясноглазая заболела… Выхаживать её надо…

Дул свежий ветерок, надвигалась гроза.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.