АХМЕДЖАН-АКА МАНСУРОВ и НАДЯ-НАДЕЖДА | Ещё две истории войны в материалах Аллы Пятибратовой из Оша (Кыргызстан) – участницы II МТК «Вечная Память»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

АХМЕДЖАН-АКА МАНСУРОВ


 

 

АЛЛА ПЯТИБРАТОВА,
журналист.

АЛЛА ПЯТИБРАТОВА, День Победы, журнал Сенатор, МТК Вечная Память

…Они возвращались из ближнего лесочка, куда сбежали от всех тайком, чтобы поесть ягод. В местечке, где стояла их часть, раздобыть еды было невозможно. Поговаривали, что местные жители, враждебно настроенные против бойцов Красной Армии, отравили все продукты. Походной каши здоровым парням хватало ненадолго. Вот и искали, где могли, подножный корм.
Наелись они поздних ягод и наполнили ими карманы. Близился вечер, пора было возвращаться. Повеселевшие друзья пошли по тропинке в часть. Да вдруг так и замерли от неожиданности – прямо на них из-за деревьев выехал «Тигр». Прятаться было негде, да и поздно. Но опомнились парни быстро.
– Миша, ты заходишь с правого бока, сначала его гранатой, потом бутылкой. А я – слева, – велел Роганин своему другу. Пулеметчики хоть и пошли в самоволку, но со всем своим боевым снаряжением: четыре гранаты на поясе, три бутылки с зажигательной смесью, в руках автомат.
Разбежались они в стороны и на короткое время припали к земле. Размахнулись и одновременно бросили с двух сторон гранаты, потом сразу – бутылки. Танк загорелся, из люка начали вылезать немцы. Красноармейцы открыли по ним огонь из автоматов: троих подстрелили, а двоих взяли в плен. И пошли в часть – теперь уже вчетвером.
Командир части полковник Курочкин ругался на двух ротных командиров и возмущался, чего это их понесло в лес одних и без разрешения, но объяснений и оправданий не ждал. Отчитывал для проформы. А сам доволен был – пошли в лес по ягоды, а по пути вражеский танк подбили, да еще и врагов пленили.
Эта история прославила двух фронтовых друзей – лейтенантов Михаила Роганина и Ахмеджана Мансурова, больше в части известного под именем Миша. Корреспондент дивизионной газеты взял у них интервью. Обоих повысили в звании и наградили орденом Славы III степени.
Было это осенью 1944 года. Точную дату он уже не помнит – столько лет прошло, многое стерлось из памяти. И в документы военные не заглянешь – сгорели при пожаре уже после войны. Но случилось это, думает Мансуров, где-то в начале-середине октября, когда 46-я армия участвовала в боях с гитлеровскими войсками за освобождение территории Венгрии…


 

Орден Славы был не первой боевой наградой Ахмеджана Мансурова. К тому времени он уже был бывалым солдатом, отмахавшим сотни километров по своим и чужим землям, участником многих сражений, получившим в одном из них тяжелое ранение.

     Отправлялся он на войну осенью 1943 года из казахстанского города Кокчетав. Было ему 17. Поэтому на фронте и называли его не только по-свойски Мишей, но и сыном полка – за молодость, за детскую худобу, хоть и был он при этом парнем рослым и сильным. По этой причине его в мирной жизни часто и использовали, когда нужна была физическая сила. Именно поэтому его и послали из родного Оша в Караганду – в ФЗУ, т.е. школу фабрично-заводского ученичества. А слабаки в такой школе, где учебу проходили не за партой, а вкалывая на тяжелом производстве, долго не выдерживали.

     Родился Ахмеджан 20 июля 1926 года в интернациональной семье: отец – узбек Мансурали Умаров (по национальной традиции его сыновья стали Мансуровыми – по имени отца), мать – русская, Алла Михайловна Серебренникова, ее родители родом из Иркутска. В Оше она работала инструктором райкома, когда познакомилась с будущим мужем. Они полюбили друг друга, поженились. Мансурали стал председателем колхоза в селе Кашгар-Кишлак, недалеко от Оша; там сельчане, как и сейчас, выращивали хлопок. Забрал туда жену. Аллу Михайловну все стали называть Алия, она помогала мужу в колхозе, носила национальную одежду и быстро научилась говорить по-узбекски. Дома супруги, двое их сыновей и две дочери общались на узбекском языке, поэтому дети русского почти не знали. Семья, хоть и председательская, жила очень скромно, как и все в колхозе.

     – Закончил я всего 5 классов, – рассказывает Ахмеджан-ака. – Как-то не до учебы мне было в те годы. Хулиганистый был, неусидчивый, учиться не любил. Да и родителям надо было помогать. Когда мне было 15 лет, я уже работал учетчиком у отца в колхозе – принимал на поле собранный колхозниками хлопок: взвешивал тюки, записывал в тетрадочку килограммы. А потом однажды по радио объявили: началась война. Людей будто подменили – все стали серьезными, женщины плакали, хотя толком сначала никто, наверное, и не понял, что случилось. Стали понимать, когда мужчины один за другим начали уходить на фронт. Мой брат Юсупжан, он на пять лет старше меня, ушел сразу, как объявили мобилизацию. А через год и я из дому уехал. Но не на войну – слишком молодой был, не взяли. В 1942-м году наш райисполком собрал команду из крепких парней, которым уже 16 лет исполнилось, и отправили нас в Караганду, в ФЗУ. Хоть и называлось это школой, но мы не учились: устроили нас помощниками при шахте – под землей уголь в вагонетки грузить, наверх его в мешках таскать, другую тяжелую работу делать. И так я проработал целый год. Как-то раз мы с друзьями пошли после работы прогуляться по городу и на железнодорожной станции увидели возле вагонов красноармейцев. И тут же мы загорелись: идем добровольцами на фронт. Желающих оказалось человек двадцать. Построили нас и повели в военкомат, врач всех осмотрел и отобрал всего шестерых, остальные оказались слишком худыми и болезненными – пацаны ведь совсем, да и недоедали постоянно, кормили на шахте скудно. Повезли нашу команду в Кокчетав, в запасной полк, где за три месяца готовили бойцов для передовой. Вот так и стал я стрелком, станковый пулемет системы «Максим» весом в 64 килограмма стал моим главным оружием до конца войны. А из этих шести парней я один довоевал до победы…

     В октябре 1943-го года выпуск новых красноармейцев из Кокчетава отправили на фронт, на Украину, оккупированную фашистскими войсками. Попал Ахмеджан в Мелитополь. Город был сильно разрушен, немцы продолжали его бомбить. Бои шли на улицах – солдаты Красной Армии освобождали город, захваченный врагами в начале октября 1943 года.

     Пополнение из Казахстана прибыло как раз в те дни, когда проводилась Мелитопольская операция. Попавший с ходу в самый разгар боев необстрелянный молодняк, впервые заслышав пронзительный свист летящих сверху бомб, от страха сыпанул в разные стороны. На все время войны бомбежки для Мансурова, по его признанию, станут самым страшным испытанием. А тогда, в первом бою, они даже пулеметы бросили, правда, едва очухавшись, тут же к ним вернулись. Приходить в себя, осматриваться и привыкать к грохоту и свисту снарядов времени не было; обстановка была такой, что только оружие в руки и – вперед, стрелять по врагам. Несколько суток подряд красноармейцы сражались за каждую улицу, каждый дом Мелитополя. Потом, когда город отвоевали, Ахмеджан-ака запомнил, как десятки смертельно уставших солдат, много дней почти ничего не евших, собрали и повезли куда-то за город, на маленький тихий хуторок, где им пару дней дали отоспаться и отмыться.

     Стрелок Ахмеджан Мансуров, 1-й номер в пулеметном расчете, стал рядовым бойцом 46-й общевойсковой армии, 223-й стрелковой дивизии, 1037-го полка (позже, после освобождения Белграда, полк был награжден орденом Суворова и стал именоваться «ударным»), 2-го батальона, 5-й роты, 1-го взвода. Его ротой командовал капитан Андрей Лукин, а взводом – лейтенант Ведренков.

     Названия даже больших городов, а не только маленьких населенных пунктов, освобожденных в октябре-ноябре 1943 года соединениями 3-го Украинского фронта, Ахмеджан-ака уже забыл, так много их было. «Да и невозможно было, - говорит он, - узбеку, едва знавшему русский язык, запомнить эти названия – молдавские, румынские, а потом и болгарские, сербские, венгерские». Он лучше помнит какие-то фронтовые картинки: как, например, переправлялись через Днепр, как, засев в церкви, отбивали атаку немцев… Большие города, которые освобождали, он, пока рассказывал свою историю, все же вспомнил, в их числе Днепропетровск и Днепродзержинск. В ноябре 1943 года возле какого-то маленького молдавского селения он получил тяжелое осколочное ранение левой руки. Из боя не вышел, «сдался» санитарам только когда совсем ослаб.

     Эшелон с ранеными отправили в глубокий тыл, в Барнаул. Больше двух месяцев Ахмеджан-Миша лежал в госпитале, обустроенном в школе. Руку прооперировали, но ее долго пришлось восстанавливать. А осколочек от бомбы возле большого пальца так и остался на всю жизнь. Врач объяснил: будем вытаскивать, можем повредить нерв, тогда рука совсем работать не будет. Не стал рисковать.

     – Пока я в госпитале лежал, много читал книг на русском языке, с девушками русскими общался, стал и сам лучше говорить, и понимать других легче стало. Привезли однажды в госпиталь нового раненого, оказался узбек, из Ташкента. Подружились с ним, хоть он намного старше был. Нравилось ему меня жизни учить. Вот как-то, я уже на поправку пошел, объявили, что набирают курсантов в Алма-Атинское военно-пехотное училище, как раз для стрелков, и выздоравливающие могут записаться, но только те, кто окончил среднюю школу. А у меня всего 5 классов. Вот и подучил меня земляк: скажи, что ты 10 классов закончил, никто ведь проверять не будет. Ну, я и сказал. Но, оказалось, опоздал – набор уже закончился. Я теперь уже сам на хитрость пошел. Лежал в госпитале бурят по фамилии Манчуров, по-русски совсем плохо говорил, но в училище записался. И вот стали вызывать тех, кого должны были отправить в Алма-Ату, я потихоньку встал рядом с ними и, когда назвали фамилию «Манчуров», вышел и сказал: я! А тот бурят ничего и не понял. Так одна буква в фамилии изменила мою боевую судьбу. Проводили нас с наставлением: учитесь хорошо. И поехали мы в столицу Казахстана. Я очень старался, учился лучше, чем те, кто 10 классов закончил, – на одни пятерки, все автоматы-пулеметы, карабин, винтовку, пистолет знал назубок, с закрытыми глазами собирал и другим еще помогал.

     И рассказывает Мансуров, что он и его товарищи по училищу постоянно были голодными. Хоть и в глубоком тылу, а тяжело всем приходилось. Утром и на ужин курсантам выдавали по 150 граммов хлеба, на обед – 200, еще жиденький борщ или кашу. Молодым здоровым парням не хватало. Как-то после занятий пошли Ахмеджан с приятелем пройтись по городу и увидели, как одна женщина возле дома дрова рубила, а потом куда-то отошла. Парни, недолго раздумывая, взялись за топор и по очереди быстро дрова и нарубили. Тут вернулась хозяйка и спрашивает: «Кто вас просил?». «Да мы просто так, помочь вам хотели», ответили непрошенные помощники. «Ну, ладно, спасибо. А я уже картошку жарю, пойдемте», пригласила их женщина в дом, поставила на стол сковородку с горячей картошкой, хлеб и самогон. Для курсантов это был настоящий пир.

     Хозяйка Лидия Павловна оказалась врачом. И стала она часто приглашать Ахмеджана в гости и подкармливать. Понравился ей красивый восточный парень. Когда пришел день отъезда на фронт, она пришла на станцию провожать его, собрала ему в дорогу продукты. Солдаты вокруг понимающе улыбались, деликатно отворачивались, не мешали их прощанию…

     Возвращался Мансуров из училища на фронт, «когда только деревья зацвели», значит, по его прикидкам, было это в апреле 1944 года. Опять на 3-й Украинский, которым в скором времени стал командовать генерал армии Федор Иванович Толбухин, в 46-ю армию, в свою 223-ю стрелковую дивизию. Дивизия была известна как азербайджанская, потому что изначально в ней служили азербайджанцы, но многие из них полегли в боях, и ее пополняли бойцами уже разных национальностей. После освобождения столицы Югославии, в октябре 1944-го года, дивизия получила название «Белградская», а в апреле 1945-го года она отличилась при освобождении Вены и была награждена орденом Красного Знамени.

     Вернулся Мансуров уже офицером и командиром пулеметной роты – под командованием 18-летнего лейтенанта было 90 человек, три взвода. Тогда-то он и получил «звание» сын полка.

     – Был в моей роте рядовой Иван Потапов. По моим тогдашним понятиям, он был стариком – лет пятидесяти. В роте я был самый молодой, вот и прозвал меня Потапов сыном полка. А я его звал батей. Он сам был из Ярославской области, из города Рыбинска. Через много лет после войны я бывал там, хотел навестить Ивана Васильевича, да он уже умер тогда…

     После возвращения на фронт Ахмеджану Мансурову довелось участвовать в сражениях за освобождение Румынии, Болгарии, Венгрии, Австрии, Чехословакии. 46-я армия участвовала в битвах вместе с соединениями 2-го и 4-го Украинских фронтов.

     У Мансурова много медалей, в том числе и «За взятие Будапешта». Но раньше он получил медаль «За отвагу». Было это так.

     В августе 1944-го года, после тяжелых боев в ходе операции, известной как Ясско-Кишиневская, в районе румынского города Яссы от батальона осталось 12 измученных солдат. Пополнения не ожидалось, нужно было уходить и искать свои части, чтобы присоединиться к ним. Солдаты уходили вглубь румынской территории, через лес. Прошли больше десяти километров, когда увидели маленький хутор. Возле одного дома заметили: во дворе на веревках развешано просушиваться множество мешков, видимо, из-под муки. Подошли, хотели попросить у хозяев немного еды. Жил там старик-румын. Красноармейцев он встретил неприветливо, разговаривать не захотел, только и показал жестом: нет у меня ничего. Но в его доме они нашли три буханки хлеба и съели. Увидели еще курицу, но сначала хотели договориться со стариком, чтобы он ее отдал. Был среди них боец, наполовину румын, послали его на переговоры. А старик стал ругаться. Пока с ним разбирались, не сразу заметили, что к хутору стали подъезжать машины – три «ЗИС-5» и полуторка, а в них сидят солдаты. Издалека показалось, что красноармейцы. А подъехали ближе, оказалось, что это немцы. Человек двадцать примерно.

     Ротный командир Андрей Лукин, выведший с поля боя группу уцелевших солдат, отдал приказ уничтожить врагов. Бойцы открыли по машинам огонь из автоматов. Многих убили, а тех, кто сдался, девять человек, взяли в плен. Сняли веревки, на которых висели мешки старика, связали фашистам руки и повели с собой дальше, на юг, откуда раздавались звуки канонады. Так и дошли до войсковой части № 3743. Красноармейцев, конечно, сначала расспросили, потом накормили, там они и остались. Потом всю группу наградили. Медаль «За отвагу» вручили и Мансурову.

     Почти весь сентябрь 1944-го года часть, где служил пулеметчик Мансуров, в составе 3-го Украинского фронта освобождала от немцев земли Болгарии. Болгары запомнились ему приветливыми, они охотно делились с красноармейцами продуктами, пускали на ночлег и хорошо кормили. Потом была Югославия, освободили Белград, а оттуда уже двинули в Венгрию, где задержались на несколько месяцев. Немцы оказывали здесь жестокое сопротивление. Их поддерживали местные жители, их союзники в войне. Ахмеджан-ака вспоминает, что до Будапешта дошли быстро, но город долго взять не могли, обороняли его неприятельские войска ожесточенно.

     – Было это в Венгрии – моего друга ротного командира капитана Андрея Лукина разжаловали в рядовые. Случилось это так. Лукин пил много, уж и не знаю, где доставал. Однажды неожиданно нагрянул к нам в часть кто-то из командующего состава, по-моему, генерал, помню, что строгий очень. Все построились. Генерал идет вдоль строя и спрашивает каждого: «Как дела?» И вот доходит до Лукина. Вдруг лицо его изменилось, и он сердито говорит ему: «Почему у вас нос красный? Почему от вас пахнет?» И тут же сорвал с него капитанские погоны: «С этого момента вы – солдат». Вместо него командиром роты назначили старшего лейтенанта Ведренкова. А Лукин стал в моей роте рядовым стрелком. Но это не помешало нашей дружбе.

     Мансурову не довелось встречать на фронтовых дорогах своих земляков – киргизстанцев. Но одного почти земляка он все же встретил, и была это удивительная встреча. Ахмеджан-ака все помнит очень хорошо, как будто это было вчера. Но никак не может вспомнить фамилию – подвела память. По имени вроде Александр Васильевич, но не уверен. Говорит: «Меня самого это мучает – столько раз пересекались наши пути с генералом, и во время войны и после, можно сказать, дружили с ним, очень хочу вспомнить – такая простая русская фамилия…»

     Было это тоже в Венгрии. Часть стояла лагерем в лесочке. Все отдыхали, командиры обедали где-то на полянке, поодаль. И поэтому, когда подъехала машина из штаба, из нее вышел человек в военном комбинезоне. Понятно, что главный, с ним еще два солдата с автоматами, встречать их пришлось дежурному Мансурову. Доложил, как полагается. И вдруг главный здоровается с ним: «Ассалом алейкум!». Ахмеджан ответил: «Валейкум ассалом!». А тот радостно заулыбался и начал расспрашивать его на узбекском языке – сначала про Ташкент, а когда узнал, что Мансуров из Оша, обрадовался еще больше. Велел садиться в его машину. Поехали они в штаб дивизии – в нескольких километрах от лагеря.

     – Подъехали к большому дому. Вошли в чисто прибранную комнату. Смотрю, в углу на стуле китель висит, а на нем погоны генерал-майора, звезда Героя Советского Союза, ордена, медали… Пригласил меня командир за стол, заставил выпить немного спирта, хоть я и отказывался. Проговорили мы с ним до трех часов ночи. По-узбекски он чисто говорил, потому что сам родом был из Кургантепа, это такой небольшой поселок недалеко от города Андижана в Узбекистане, а к Ошу он еще ближе находится. Еще подростком генерал ушел из дому, как он сказал, делать революцию. В Андижане у него осталась родная сестра, которую он не видел 25 лет. А жена генерала с дочкой жили в Москве, но в начале войны были эвакуированы…

     Двое автоматчиков под утро отвезли Мансурова назад в лагерь. Он расстелил на земле шинель, укрылся полой и уснул. А вскоре его будят и велят снова ехать в штаб: генерал хочет взять его к себе связным. Но при штабе Ахмеджан-Миша прослужил всего неделю и даже не успел выполнить ни одного серьезного поручения. Потому что, рассказывает он, приехал в штаб майор. Всем, кто там был, человек 16, велел построиться и стал спрашивать об их военной специальности. Боевым офицерам тут же приказал погрузиться в машины; и повезли их к большой церкви, внутри которой, во всех комнатах, стояли станковые пулеметы.

     – Было часов пять утра, начинало светать. Пришел полковник и говорит нам: скоро немцы пойдут в атаку, будьте готовы! Все стали ждать, нервничают, курят махорку. И вот видим – показался ряд немецкой пехоты, за ней танки, и движутся они через поле к церкви. Подошли совсем близко, под носом уже и, наконец, раздалась команда: огонь! Мы начали стрелять, фашисты в первых рядах стали падать, с их стороны пошел ответный огонь. Бой продолжался часов семь. Танков подбили и убили врагов очень много, в плен много взяли...

     После Венгрии 223-я Белградская дивизия участвовала в освобождении Австрии и Чехословакии. В одном из боев за Вену командир сказал солдатам, что боеприпасов очень мало осталось, придется вступить с врагами в рукопашный бой. Мансуров драться не умел, но настраивал себя, как мог. Однако до рукопашного боя дело не дошло – немцы, потеряв большое количество солдат, с поля боя бежали.

     Яркий эпизод запомнился Мансурову в Чехословакии. На какой-то железнодорожной станции красноармейцы пытались погрузить в вагон эшелона слона. Его толкали сзади несколько человек, но бесполезно – он не сделал даже шага. «И тут, – рассказывает Мансуров, – подходит к ним старлей по фамилии Зверев, я потому и запомнил его, обругал солдат и говорит: дайте-ка я попробую. Подошел к слону, стал гладить его и что-то в ухо шептать. И вдруг слон сам пошел в вагон, все только рты раскрыли от удивления. Потом этот вагон стал раскачиваться, а те, кто про слона не знал, спрашивали, в чем дело. А один майор пошутил: «наверное, в этот вагон спирт загрузили…».

     В сражениях на территории Чехословакии Белградская дивизия потеряла значительную часть бойцов.

     Ранним утром 9 мая остатки дивизии, порядка 1200 человек, вошли в Прагу. Солдаты шли несколько дней без остановки, чтобы присоединиться к другим частям, которые уже сражались в столице Чехословакии. Мансуров помнит, что было очень рано, часа четыре утра, тихо, на улицах безлюдно. Где-то в городе, найдя своих, пристроились рядом с ними. Но поспать не успели.

     – Подходит к нам полковник из другой части, кажется, Петровский его фамилия, и начал с нами шутить. Спрашивает меня: хочешь сто граммов выпить? А я ж тогда почти не пил, да и уставший жутко, голодный, не до шуток. Не хочу, говорю. Он нас предупредил: сейчас Москва будет объявление делать, слушайте. И скоро, часов 9 утра, наверное, было, мы слышим по радио голос Левитана. И прозвучало: «Враг капитулировал!», остальное уже и не слушали. Тут же все повытаскивали пистолеты, стали палить в воздух и кричать «Ура!». На улицах полно было жителей города. Стали обниматься, танцевать, плакать, кричать… Радовались очень…

     Однако для них война 9 мая не закончилась. Стрельба на пражских улицах продолжалась – в укрытиях, в домах засели немцы, и их нужно было уничтожить.

     Красноармейцы очищали Прагу от немцев еще несколько дней, вспоминает Мансуров. А потом их собрали на какой-то поляне, возле реки, и велели привести себя в порядок – отмыться, побриться, выдали зубной порошок – чтобы до блеска начистили ордена и медали, а также пуговицы на гимнастерках, которые до этого продезинфицировали горячим паром, заставили пришить белые подворотнички. Словом, приказали быть при полном параде. И числа 25 мая человек сто посадили в шесть студебеккеров и повезли в Берлин – на дружескую встречу с американскими солдатами.

     В Берлине красноармейцев высадили прямо возле рейхстага. И все они тут же принялись химическими карандашами выводить на исписанных стенах свои имена. А потом смеялись друг над другом – у всех языки и губы были синими. Не удержался и Ахмеджан, одолжил карандаш и, помусолив его, расписался на стене: «Город Ош, Киргизия, Мансуров».

     – Точно уже не помню, где была эта встреча. Вроде бы где-то на территории рейхстага, в резиденции Гитлера. Сели все за длинные столы, а кому места не хватило, устроились кто где. Было шумно, разговаривали с солдатами-американцами через переводчиков. Нам разрешили выпить водки: офицерам по 150 граммов, а солдатам – по сто… После встречи отправились погулять по Берлину. Были мы там дня два, потом вернулись в Прагу. И там командующий фронтом генерал Толбухин поблагодарил всех за службу и сказал, что идем в Румынию, в город Клуж. Шли мы туда пешком, в том же направлении двигались колонны машин, другие наши части. Пришли туда, по-моему, уже где-то в середине июля. Расположились в лесочке, возле города. Больше недели, наверное, стояли. А потом в городе было что-то вроде парада. Нашу дивизию построили на площади, и мимо нас на грузовиках с откинутыми бортами проехали маршал Жуков и с ним еще несколько генералов. Жуков нас приветствовал, сказал небольшую речь и помню – несколько раз повторил слова «От победы к победе».

     В эшелоне вместе с танками и «Катюшами» бойцы из Клужа доехали до Кишинева. Этот город памятен Мансурову – он освобождал его. А еще здесь впервые услышал песню «Синий платочек».

     В молдавской столице пересели в другой эшелон и поехали во Владивосток. Оттуда по Китайской Восточной железной дороге доехали до станции Хайлар в Маньчжурии. Потом еще шли пешком километров десять до фронтовой линии. Встали лагерем на голой местности, там даже окопов не было, и ждали приказа к бою дней шесть-семь, однако стрелять в солдат Квантунской армии им так и не пришлось. Пока ехали, война с Японией уже почти и закончилась. Но медаль «За победу над Японией» Ахмеджан Мансуров получил вместе с другими участниками Маньчжурской стратегической наступательной операции.

     Из Хайлара они вернулись назад во Владивосток – грязные, оборванные. Местные жители смотрели на солдат с жалостью и интересовались, не из плена ли они вернулись. Их повезли дальше, в Иркутск. Здесь Ахмеджан расстался со своим боевым товарищем Андреем Лукиным. Бойцов разделили, отобрали крепких офицеров и передали в ведение НКВД. Они получили назначения, их отмыли, выдали новую форму и хромовые сапоги. Старший лейтенант А. Мансуров получил направление в Тайшетлаг. И в сентябре 1945-го года началась его новая служба – заместителем начальника отдела охраны режима: он отвечал за порядок в лагере для военнопленных – японцев и немцев и советских заключенных, строивших железную дорогу Тайшет-Братск.

     – Жить там мне, в общем, нравилось. Это уже была не война. Но на службе, конечно, всякое бывало. Пленные японцы частенько пытались из лагеря сбежать, но далеко не удавалось, почти все возвращались обратно. А вот немцы, если сбегали, никогда не возвращались. Пленным японским солдатам их военную форму оставили – из добротного материала, ее на что угодно выменять можно было; они меняли, конечно, на продукты. Служил я на 152-м километре железной дороги Тайшет-Братск. Сижу как-то в отделении вечером, пишу письмо домой, подходит ко мне японец и стал что-то по-своему говорить, на часы свои пальцем показывает. Я думал, обменять на еду хочет, и жестами ему объясняю: не надо, иди к себе. И опять сел за письмо. И прозевали мы с вахтенным: японец этот сбежал. Вахтенный, оказывается, уснул… Ему десять суток ареста, а мне – трое. Но пока мы с ним наказание отбывали, японец вернулся – уже в рваном пальтишке, измученный и голодный. А однажды заключенный узбек сбежал. Запомнилась история эта потому, что поймали мы его где-то на берегу реки Чуны, собака-ищейка у нас была отличная. Так он эту собаку топором убил…

     Однажды на 152-м километре ждали генерала. Он приехал на мотовозе, входит в часть. И Мансуров обомлел – это был тот самый его земляк, но уже генерал-лейтенант, командир корпуса НКВД, служил в Иркутске. Последний раз на фронте он видел генерала в городе Клуж, когда тот проезжал с Жуковым на грузовике мимо его дивизии. И вот новая неожиданная встреча. Ахмеджан, стоя по стойке «смирно», ждал, узнает ли его генерал. И тот увидел, обрадовался, тут же перешел на узбекский язык, спросил, был ли Мансуров в отпуске. Узнав, что не был, спрашивает у полковника, начальника управления: почему? «Не просил», отвечает тот. «Чтобы завтра же был в отпуске», приказал генерал и велел Мансурову, как приедет в Иркутск, сразу же зайти к нему.

     На второй день Ахмеджану дали отпуск, целых 45 дней. Он явился в штаб к генералу, тот его встретил радушно и дал важное поручение: попросил поехать в Андижан и разыскать там его сестру. Написал ей письмо, вложил туда свое военное фото, дал денег для передачи ей и еще Ахмеджану, чтобы на них он купил и привез ему из родных мест грецкие орехи, кишмиш и курагу.

     В том, 1946-м году, Мансурову довелось встретиться еще раз со своим боевым товарищем Андреем Лукиным. Лукин писал прошения, но его так и не восстановили в звании капитана. И он демобилизовался из армии. Встретились они в Иркутске. Лукин уговорил друга заехать к нему в гости в деревню Байроновку, недалеко от Тайшета. Жена Андрея его не дождалась. И они просто зашли к ней в гости, посидели за столом с ее новым мужем и сыном Лукина. Позже, как узнал Мансуров, жена все же вернулась к Андрею. Из боевых своих друзей долгое время Ахмеджан поддерживал связь с Михаилом Роганиным, тот сам был из Ачинска. Писали друг другу часто, но свидеться больше не пришлось.

     И вот Ахмеджан приехал в первый свой отпуск домой. Тогда его родители и сестры по-прежнему жили в Кашгар-Кишлаке. Сначала, рассказывает Мансуров, приехав в Ош, он забежал повидаться с дядей и дедушкой, а потом закинул чемодан в кузов попутной полуторки и поехал в колхоз. А там никто его не ждал: он не сообщал, что приедет, сам ведь не ожидал, что отпуск неожиданно получит. Зашел во двор, а родные его сразу и не узнали, приняли за участкового милиционера, потому что он в форме был. Да и изменился Ахмеджан сильно с тех пор, как проводили его в ФЗУ в Караганду. Тогда он был худым безусым мальчишкой, а через четыре года вернулся к ним возмужавший молодой мужчина, солдат. Радовались, конечно, все: и родители, и две сестренки – Попачхон и Рахминиса, и брат Юсупжан, и соседи. Гости без конца шли в дом поздороваться и расспросить о боевых подвигах. А со старшим братом младшему было о чем поговорить на все время отпуска. Рядовой артиллерист Юсупжан Мансуров начал воевать в 1941-м году под Калугой, а закончил в 1945-м в Берлине, трижды был ранен.

     Потом поехал Ахмеджан выполнять просьбу генерала в Андижан, это километров 50 от Оша. Разыскал там его сестру. Она жила с мужем и детьми. Очень обрадовалась, ведь о брате ничего не знала почти тридцать лет – с тех пор, как он мальчишкой убежал из дому «делать революцию». Вернулся Ахмеджан в Тайшет, привез генералу письмо от сестры и фотографии ее семьи, а также орехи и сухофрукты, которые тот просил, и гостинец от себя – болгарский перец и дыни.

     И еще одно личное задание генерала выполнил Мансуров: в очередной отпуск съездил в Калугу, за его семьей, где она продолжала оставаться после эвакуации из Москвы в начале войны. Привез к нему в Иркутск жену и дочку. А когда вернулся из третьего отпуска, генерала уже в Иркутске не оказалось – забрали работать в Москву. В следующий раз Мансуров встретился с ним в 1976 году, когда ездил на встречу однополчан в Кишинев. Тогда генерал уже был на пенсии. Позже они встречались в Москве, куда Ахмеджан наезжал в командировки, гостил несколько раз у него на даче.

     В Тайшете женился Ахмеджан-Миша на Вере – дочери полковника из своего управления. Но расписаться они не успели. Вскоре, было это в 1948-м году, Мансурова, тогда уже капитана НКВД, послали в неожиданную командировку – во Вьетнам. Что там тогда случилось, он уже и не помнит толком, да и не объясняли служивым особо, никаких подробностей, сказали только – для оказания помощи братскому народу в борьбе против французских колонизаторов. Приказали, словом, и отправили. Из Владивостока на пароходе несколько командированных, одетых в гражданскую одежду, переправили в какой-то вьетнамский город с трудно произносимым названием, а потом еще дальше – за город, в березовый лесок. Там приехавшие на помощь советские товарищи жили в четырех землянках. Днем ничего не делали. По ночам Мансуров совершал вылазки в город. Попросту говоря, его задачей было наблюдать за порядком на закрепленном за ним участке – чтобы никаких диверсий на заводах, никаких происшествий на улицах. Но самому ему ни в каких столкновениях в эти две недели участвовать не пришлось.

     Командировка для Мансурова закончилась через пару недель тяжелой контузией и потерей зрения. Однажды он вернулся в лагерь под утро и только лег отдыхать, как вдруг ему стало трудно дышать, и он почти сразу же потерял сознание. Очнулся уже только в госпитале во Владивостоке. И тогда и узнал, что ослеп. Ему рассказали, что французы применили какой-то ядовитый газ. Из тех, кто приехал во Вьетнам вместе с ним, после газовой атаки остался в живых 21 человек. Мансурова переправили на поезде в Иркутск, потом его и еще шестерых, пострадавших от той атаки, на самолете отправили лечиться в Сочи. Мансуров пролежал там в госпитале полгода. И еще полгода провел в военном госпитале в Москве.

     – Сильно я переживал тогда. Ходить сам никуда не мог, меня нянечка за руку водила. Профессор, военврач, звали его, по-моему, Давид Захарович, повторял: не переживай, зрение скоро вернется. Мне часто снилось, что я все вижу. Однажды во сне сильно заплакал. А проснулся утром, открываю глаза, и вдруг стали смутно проявляться стены, койки… Побоялся радоваться, стал себя щипать – не сплю ли? Потом самостоятельно пошел к профессору в его кабинет, а он даже и не удивился, сказал: «Я же говорил – зрение вернется». Потом неожиданно опять все пропало, не вижу ничего. Испугался очень. Но через несколько дней зрение снова восстановилось… И я быстро стал поправляться.

     Дали Ахмеджану на руки его документы, проводника до самого Тайшета и отправили по месту службы. А в выписке из истории болезни написали, что его необходимо отстранить от работы на год. Он расстроился, но делать было нечего. Решил, что здоровье лучше дома восстанавливать, поехал в Ош. Через год снова прошел медицинское обследование и узнал, что для военной службы не годится. И стал он привыкать к гражданской жизни, на работу устроился, дом свой начал потихоньку строить, чтобы было куда забрать Веру. Все, в общем, шло по плану, жизнь налаживалась. Работал он в артели, которая всякие бытовые услуги оказывала населению – были в ней сапожники, парикмахеры, фотографы, портные. Вскоре стал ее председателем. И стал он в письмах Веру к себе звать. Но она не захотела ехать в далекий чужой город, а потом и замуж за другого вышла.

     В 51-м году Ахмеджан и сам женился. Родились у него два сына и четыре дочери. И не скоро он узнал, что в Тайшете есть у него еще одна дочка – Тамара.

     – Закончил я 10 классов в вечерней школе, поступил заочно в Ташкентский политехнический институт, выучился на инженера-электрика. Поработав в разных местах, в основном, в артелях, стал директором промбыткомбината в городе Кара-Суу, недалеко от Оша. Занимались строительством, а своих строительных материалов не было, за ними ездили в разные города Советского Союза. И вот как-то послали меня в Тайшет, там ведь Главное управление лесной промышленности было. Конечно, зашел с Верой повидаться. Хорошо она меня встретила. Сидим вечером за столом с ее мужем и дочкой, а Вера фотоальбом достала и стала снимки показывать. И вдруг вижу – моя фотография. Спрашиваю у Томы – знаешь, кто это? А она не узнала меня, говорит: папин друг. Но я вижу: девочка очень на меня похожа. Вера тогда так и не призналась. Но через много лет Тамара прислала мне письмо, пишет: узнала, что вы – мой отец. И даже однажды приезжала в гости, приняли ее моя жена и дети очень тепло, как родную. К сожалению, потом мы больше не виделись. Знаю, что у Тамары двое детей, моих внуков. Наверное, и у них уже давно дети есть. Всего у меня 13 внуков и 14 правнуков. Но если и тех, что в России есть, посчитать, даже не знаю, сколько родни получится…

     Мансуров почти тридцать лет проработал заместителем директора Ошского насосного завода, известного не только в Советском Союзе – глубинные насосы ошского производства закупали во многих зарубежных странах. От завода сейчас почти ничего не осталось, все цеха переделали под базары, а в административном здании китайцы построили гостиницу. Ахмеджан-ака очень переживал по этому поводу: будучи начальником снабжения, ведь именно он доставал материалы для строительства заводских цехов, рабочей столовой… Столько сил было потрачено на то, чтобы завод работал. Но, как бы там ни было, жизнь идет, говорит он, хоть и много горя пришлось пережить. 22 года назад похоронил жену, пережил родного брата и двух своих сыновей. Но радоваться все же не разучился. Старается помогать своим и чужим, их судьбы устраивать. Руководит стройкой – внуки то перестаивают, то достраивают дом, семья-то растет.

     – Вот подлечусь немного, а потом вас в ресторан приглашу, – пообещал он мне. – Нога немного побаливает, а так я ничего. Мне и 84-х нет – не возраст, еще и женюсь.

     Глядя на Ахмеджана-ака, можно в это поверить. Настрой у него оптимистичный. Его и стариком-то трудно назвать. Жаль, не учредили еще для ветеранов войны медали за жизнестойкость. Ахмеджан Мансуров получил бы ее обязательно.

     От редакции. Когда материал был готов к публикации, автор сообщил о смерти своего героя – Ахмеджан-ака Мансурова, который, пережив Великую Отечественную войну, откуда вернулся домой победителем, не выдержал на склоне лет братоубийственную войну, прокатившуюся недавно по городам Киргизии.


 

 

НАДЯ-НАДЕЖДА
SENATOR - СЕНАТОР

Для многих людей, переживших годы Великой Отечественной в детском возрасте, слово «война» ассоциируется со словом «голод». Надежда Петровна Глазова, а тогда просто маленькая девочка Надя, не слышала гула фашистских бомбардировщиков, не видела, как летят с неба бомбы, рушатся дома, гибнут люди. Она жила очень далеко от всего этого ужаса. Но, прожив на свете только пять лет, она уже знала, что такое голод – чувство, растянувшееся на долгие четыре года.
Вместе с мамой, Евдокией Васильевной, братьями Гришей, Витей и младшей сестренкой Олей пятилетней Наде пришлось уходить от войны в горы. Уже в середине лета 1941 года в южном киргизском городе Джалал-Абаде, находящемся за тысячи километров от линии фронта, наступили тяжелые времена – продуктов для пропитания местным жителям стало не хватать. И большой семье нужно было искать место, где у нее был бы шанс выжить.


 

     Трое старших сыновей из семьи Каниболоцких были мобилизованы на фронт в первые же дни войны. Иван и Дмитрий ушли сразу, а Владимиру военкомат дал десять дней отсрочки, чтобы он помог матери и младшим детям перебраться в другое место. Семья собрала свои пожитки и отправилась в местность, которая и сейчас называется Кара-Алма – массив орехоплодовых лесов. 60 километров до совхоза «Уртак» шли два дня пешком, а потом еще километров пять в горы. Такой марш-бросок для маленьких полуголодных детей дался тяжело. Все, что могли они раздобыть по дороге из еды – катык (кислое молоко) и вишни. Проснувшись утром после первого дня перехода, дети не смогли встать на ноги – настолько болело все тело.

     – Добрались мы до заброшенного поселения в горах, которое называлось Духановка. Когда-то там жили пасечники, и назвали его так, наверное, по фамилии одного из них. А тогда там осталось всего два полуразрушенных домика. В одном жила баба Поля, у нее сын был на фронте, а в другом мы и поселились, – рассказывает Надежда Петровна. – Забили окна деревяшками крест-накрест и кое-как закрыли их тряпками. Хорошо, что в домике была исправная печь. Хоть не мерзли. Но первый год нашей жизни в горах был очень голодным. Посадить-то уже ничего не успели. Когда есть стало совсем нечего, помню, взяли у кого-то в долг проросшую кормовую свеклу и хлопковый жмых. Картошку ели до того плохую, что от нее тошнило. Но нужно было терпеть, чтобы в желудке было хоть что-то, потому что голод был еще мучительнее. Все свои вещи, а их было немного, постепенно обменяли на продукты, мама оставила только швейную машинку. Из своего демисезонного пальто она сшила себе халат и две пары штанов для нас. На всех было пять пар обуви, похожей на галоши – жесткие, серые, наверное, они предназначались для работы в шахте. Надевали мы их только зимой, да и то в особых случаях. В любую погоду ходили босыми. У мамы кожа на пятках постоянно лопалась…

     Кое-какие продукты мать получала от совхоза за работу: его руководство спускало ей план – за столько-то дней обработать определенный участок земли, где выращивали картошку, кукурузу или подсолнечник. С утра до вечера она копала, сажала, пропалывала. Дети помогали, как могли. В качестве оплаты семье начисляли буханку хлеба. Мама делила ее на всех. Но дети свой кусочек не съедали – припрятывали, а потом по чуть-чуть откусывали и сосали.

     Спасала их природа. В ореховом лесу собирали плоды и сдавали в совхоз. Немножко оставляли себе. Из орехов давили масло. Вокруг росло много диких яблонь. Яблоки собирали, сушили, варили из них и сахарной свеклы компот. На склоне хорошо росли тыквы, кукуруза – ее зерна мололи и варили суп и мамалыгу. Но это уже позже, когда смогли сами что-то посадить. Каждый метр для своего огорода пришлось отвоевывать у леса – вручную очищать землю от корневищ.

     – Орехи мы кололи по ночам. Боялись, что неожиданно нагрянут объездчики и накажут – добро ведь совхозное. Хотя то, что мы брали, это были такие крохи. Приходилось отбирать запасы орехов у крыс, которые жили в дуплах, и их самих обрекать на зимний голод. Вот только яблок-дичков запасали вдоволь. Были неподалеку от нас большие ямы, заросшие высоченным бурьяном. Так мы туда и скидывали яблоки, они хорошо в прохладе хранились. Потом их присыпало снегом, из-под него свои запасы и вытаскивали понемногу. Пастилу из яблок делали и тоже боялись, что отберут. Поэтому пастилу прятали так: складывали слоями в кадушку, а сверху прижимали гнетом – вроде как что-то там засолили. Сушеные яблоки набивали в тряпки толстым слоем и спали на них, как на матрасе… Тыквы и орехи у нас ели все, даже кошки и собаки. Не помню, откуда у нас они появились, без кошек там было плохо – полно крыс. А потом, позже, когда мы откармливали совхозных бычков, и они ели орехи, причем, сами их разгрызали. Никогда такого больше не видела.

     Детям одной растительной пищи, конечно, было недостаточно. Все они были слабенькими. Когда мама и брат Витя косили траву, сил у них хватало на три взмаха. Садились передохнуть. Мама клала голову кому-нибудь из детей на колени, и ей, как это тогда называлось, искали в голове – вши были всеобщим бедствием. Хотя позже научились с ними справляться: волосы девочкам мазали керосином – где-то доставали, белье стирали золой, полученной от сжигания стеблей подсолнуха (называлась она щелок), обязательно кипятили. Надежда Петровна вспоминает, что позже с какими-то девчонками она спорила, что лучше – кипятить белье или достаточно проглаживать его утюгом. Тогда у всех были свои способы борьбы с этим «зверем», и каждый отстаивал свой, как самый действенный.

     Мясо семье перепадало редко, да и то только зимой. Братья сделали силки, в которые иногда попадались барсуки. А сестрички, как начинались холодные дни, сидели дома – следили, чтоб не погас в печке огонь. Рубить дрова ни у кого сил не было. Поэтому в печь просто засовывали конец бревна и подталкивали его в топку по мере сгорания. Если за огнем не уследишь, приходилось идти за пять километров в совхоз. Там давали не спички, а жар – горящие угольки, и их еще нужно было донести домой. Летом было легче – научились поджигать соломку через увеличительное стекло и высекать камнем искру.

     Только на третий год у них в огороде выросли горох и ячмень – всего понемножку. Брат Григорий стал ходить в совхоз подрабатывать. Откуда-то у них взялись четыре курицы и петух и стали жить за печкой. Птицы им нужны были для того, чтобы они неслись. Но яйца сами никогда не ели, мама выменивала их на соль: она была в большом дефиците, за несколько яиц можно было получить маленькую щепотку.

     На второе лето мама отправила Надю и Олю к мужу на рудник Кок-Янгак, надеясь, что там жизнь сытнее. Петр Ефимович Каниболоцкий работал на шахте. Устроился там после отсидки. Он был баптистом, ярым проповедником. Его преследовали за религиозные убеждения, а в 1937-м году осудили. Жить с семьей в горах он не хотел. Обижался, что жена не хочет приехать к нему. Но ей просто не в чем было ехать: все, что у нее было из одежды – юбка из грубой мешковины и что-то вроде тонкой сорочки.

     – Была при шахте столовая как бы трех уровней. Первый – для ударников труда, второй – для остальных рабочих, а третий – для всех. Вот туда раз в день мы с сестрой и ходили есть жиденький супчик. Однажды за наш стол подсел мужчина, долго смотрел на нас, а мы были прозрачные, и не смог свой суп есть – перед Олей поставил миску и ушел. Жили мы с папой на квартире. Хозяйки – мать и дочь оставляли буханку хлеба на шкафчике; утром и вечером, после работы, отрезали от нее себе ровно по сто граммов, ели и снова ее убирали. А нам отец каждый день оставлял по кусочку и наказывал съесть ровно во столько-то часов. И вот мы сидим и молча на часы смотрим – сил говорить нет, ужасно есть охота. Но мы дети послушные, ждем, когда, наконец, настанет час и можно будет хлеб съесть. А как-то раз сестренка не выдержала, отщипнула немножко от чужой буханки, она же на виду была. Хозяйки скандал закатили. А отец сильно отлупил Олю чем-то вроде шланга. С тех пор мы отца сильно невзлюбили. Когда стало ясно, что в городе мы скорее от голода погибнем, нас отправили назад в горы, чему мы были очень рады…

     У них был свой мир. Не всегда приветливый и теплый, но свой. Они жили здесь почти в полной изоляции, как дикари. И ничего не знали о том, что происходит за пределами их Духановки. Для детей война была абстракцией. И жизнь в горах, если бы не было голодно, можно было принять за игру. Им и игрушки были не нужны, хотя братья и мастерили для девчонок кукол из проволоки, скатывали мячики из комков шерсти… У них был лес. Под толстенными орешинами они строили шалаши, из глины строили печки. Любили просто гулять. И тут главное было не уйти слишком далеко от дома, не забыться, заглядевшись по сторонам, и не наступить босой ногой на змею – в тех местах их было много, и они выползали из травы погреться на солнышке.

     Раз в год им приходилось всем вместе ходить пешком в Джалал-Абад. Мать одна кормила четверых детей и поэтому получала на них небольшое пособие. Для этого нужно было ежегодно отмечаться в городе, видимо, в собесе. Но недостаточно было просто принести документы и отметиться. Необходимо было предъявить всех своих детей, что называется, живьем.

     Суровую жизнь в горах детям все годы скрашивала их единственная книжка «Хижина дяди Тома». Ее прочитали десятки раз вдоль и поперек. И насочиняли массу своих продолжений книги и новых историй. Иногда в их края забредали менялы. И это для детей было событием и настоящим театром. Менялы приносили какие-то ткани, а взамен чаще всего просили семечки – их удобно было носить в мешке за плечом и можно было долго хранить. Как-то мама сменяла у них ткань под названием мата – что-то типа плотной марли и сшила девочкам платьишки с короткими рукавами. Носили их сестры долго, даже зимой в них выбегали, чтобы прокатиться разок-другой на санках с горки и бегом обратно в дом, греться.

     Как-то раз у бабы Поли пропала корова. Она сразу стала грешить на своих соседей: мол, нищие и голодные, кто еще мог украсть, как не они. Разругались. Однако вскоре задержали тех самых менял и нашли в их мешках разрезанную на части тушу, они пытались увезти ее на ишаке. Корову опознали по расцветке шкуры и еще каким-то приметам. И баба Поля сняла свои обвинения, вновь наладились добрососедские отношения.

     – Кто-то из моих братьев иногда ходил в совхоз за почтой. Однажды заходим в наш домик, а мама страшно кричит, рыдает. Тогда мы впервые услышали слово «похоронка». Погиб наш брат Дмитрий. Перед войной он успел жениться. Его жена в Джалал-Абаде жила с нами. Но когда брат ушел на фронт, а мы пошли в горы, она с нами идти не захотела. Сказала, что ей нужно устраивать свою жизнь и ждать мужа она не будет. Кто-то, видимо, сообщил об этом Дмитрию. Он сильно переживал. И в последнем письме с фронта домой написал, что будет проситься на передовую. Погиб он под Сталинградом...

     Прожили они в горах пять лет. К ним присоединился брат Володя – в бою он получил тяжелое ранение, и его комиссовали. Надежда Петровна помнит, как он учился косить одной рукой, вторая не работала – он ее прижимал к груди. Брат Иван вернулся уже после войны. Какое-то время жил со своей семьей в Ашхабаде, уехали они оттуда перед самым катастрофическим землетрясением.

     Младших детей и жену из Духановки забрал отец и повез их жить во Фрунзе. Там восьмилетняя Оля и Надя, которой уже было 10 лет, пошли в школу – обе в один первый класс. Учеба давалась им легко. Но первый год жизни в городе сестры проплакали – очень тосковали по своим горам. Долго привыкали ходить в магазин и получать хлеб по карточкам.

     А их отцу по-прежнему не сиделось на одном месте. Семья и до войны успела пожить в разных городах. То же началось и после войны. За семь лет Надя сменила семь школ, но везде училась на пятерки. Однако жизнь ее и других детей была заключена в строгие рамки. Отец запрещал им ходить в кино, в кружки, вступать в пионеры, общаться со сверстниками… И они вынуждены были подчиняться такому укладу.

     Когда Надежда закончила семь классов, поступила в горный техникум в городе Кызыл-Кие, на специальность «подземный разработчик угольных месторождений». Окончила его с отличием и получила «справку пятипроцентников»: это была такая квота для отличников – пять процентов из них могли поступить в профильный вуз без экзаменов. У Надежды была одна дорога – идти во Фрунзенский политехнический институт, на горное отделение. А она вдруг стала мечтать о другом – написала запрос в самолетостроительный институт в Ленинграде. Оттуда ей ответили: девушка, учитесь по своей специальности. Тогда она решила закончить 10-й класс в обычной школе, чтобы получить аттестат там и уже с ним поступать, куда хочет.

     В 1957 году она начала работать в шахте. Но отличницу и активистку, которая еще и пела, плясала, читала со сцены техникума свои стихи, а с 5-го класса уже публиковала их в Джалал-Абадской областной газете «Сталинский путь» (потом – «Большевистский путь»), стали быстро продвигать по комсомольской линии и избрали вторым секретарем горкома комсомола.

     – А потом я вышла замуж, стала Глазовой, родила первого сына, и уже было не до учебы. Как-то пришли ко мне сотрудники нашей промышленной газеты «За уголь» (она, кстати, до сих пор выходит), где хорошо знали меня, как рабкора, и позвали к себе работать. Я пошла. Через три года послали учиться в Ташкент, в Высшую партийную школу, на отделение для работников печати. Тогда это было весьма серьезное учебное заведение, а я ко всему подходила ответственно и училась и там хорошо. А после ВПШ Ошский обком партии направил меня в областную газету «Ленинский путь», которую потом, в начале 90-х годов, переименовали в «Эхо Оша». Много лет я освещала сельскохозяйственные темы. В газете проработала 33 года…

     Надежда Петровна и сейчас не желает «сидеть на пенсии». Ей дома скучно. Два сына и внуки живут в других городах. Поэтому когда несколько лет назад ее позвали работать ученым секретарем в южное отделение Академии наук Кыргызской Республики, долго не раздумывала. И увлеклась и этим делом, начала изучать проблемы билингвизма, писать статьи. А все свободное время она отдает даче. Многие прежде заядлые дачники давно отказались от своих участков – уж больно стало хлопотно ухаживать за ними, да и обворовывают постоянно. Но Глазова отказаться не может. Наверное, потому, что кусочек земли, который она так любовно обрабатывает своими руками, – это часть ее мира из военного детства, в котором с избытком было и холода, и страха, и голода. Но Надежда оказалась сильнее.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.