Валентин ЛЕВГЕРОВ. «ТЕРНИСТАЯ ДОРОГА ЛЮБВИ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!» федерального журнал СЕНАТОР издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ТЕРНИСТАЯ ДОРОГА ЛЮБВИ»
(отрывки из романа)


 

Валентин ЛЕВГЕРОВ

Валентин ЛЕВГЕРОВРассвет январского утра 1944 года застал Игоря Левина и его товарищей в маслогрейке, где рабочий день уже наступил. Хмурый, с красными от бессонных ночей глазами, гроза всех мотористов, дядя Саша уже успел сорваться. Объектом на этот раз был молодой моторист Вадим Боторский. Наливая горячее масло в ведро, он положил черпак, в котором еще оставалось масло, на опилки, а дядя Саша, наступив на ручку черпака, опрокинул его на пол. Тотчас послышались громовые раскаты ругательств, и Вадим, как пробка, вылетел из маслогрейки со своим ведром. Другие мотористы постарались быстрее забрать и унести свое масло.

 

Сегодня на аэродроме их было трое. Четвертый, Коля Лунев, уже третий день находился в санчасти. Несмотря на свои семнадцать лет, Коля выглядел совсем еще мальчиком. Небольшой рост, стриженые наголо его белесые волосы, худенькое продолговатое лицо с бледными губами и широко оттопыренные уши еще больше подчеркивали его хрупкую детскую фигуру.

Николаю дважды с начала войны пришлось покидать родные места. Первый раз с родными пришлось бежать по дорогам Белоруссии. Затем пришлось эвакуироваться из разбитого Сталинграда. Его задумчивые с ласковым взглядом глаза притягивали собеседника, будто пытаясь поведать всю боль пережитого. Игорь Левин, как и Николай, был эвакуирован из Сталинграда. В Сталинграде они не знали друг друга. Познакомились здесь, в Купино, при поступлении в авиашколу. Но уже одно то, что они были из одного города, сблизило их, и они дружили. Поэтому, когда Игорь заявил, что пойдет в девятый класс вечерней школы, то и Николай не отстал от него. Они вместе отнесли документы в школу. В противоположность Николаю Игорь имел большой рост, крепкое телосложение. Его широкие плечи и большие руки, которыми он при ходьбе несуразно размахивал, придавали ему мешковатость. Подкупала его простота и добродушие к людям. И только лукавые искорки в голубых глазах, и упрямый раздвоенный подбородок подчеркивали его сильную натуру и волевой характер. Даже в самую скверную погоду, когда резкий ветер со снегом хлестал по лицу, когда в столовую разрешали ходить без строя, он не бросал свои повседневные занятия со штангой и двухпудовой гирей. Снаряды находились на заднем дворе кухни под открытым небом. Гирю он выпросил на складе, а штанга представляла собой ось с колесами от какого-то вагончика. Не раз Петр Нестеренко прятал его снаряды, но всякий раз ему же приходилось приносить назад, получив затрещину.

Петра Нестеренко не уважали молодые мотористы, которые его знали хорошо, его не любили курсанты, с которыми он после полетов приводил машину в порядок. Началось это с того памятного дня, когда командир отряда, увидев тесный кружок оживленно беседующих курсантов, среди которых был Петр Нестеренко, незаметно подошел к ним. Командира отряда (он же был руководителем полетов в этот день) привлек сюда дымок, извивающийся тонкой струйкой в безветренном морозном воздухе. Явно, курили в неположенном месте. Кутков видел, что курил Нестеренко, но резко спросил:

– Кто здесь курит?

В мгновение все головы повернулись в сторону командира, и все, вытянувшись, замерли. Нестеренко, комкая в рукаве цигарку, обжигая пальцы о крупный махорочный пепел, стоял неподвижно. Ни один мускул на лице не выдал его волнения. Кутков ждал. Ждали курсанты, что Нестеренко откровенно заявит, что курил он. Молчание затянулось.

– Значит, здесь никто не курил? – еще раз спросил командир, и курсанты от стыда наклонили голову.

– Курсант Недобежкин!

– Слушаюсь! – ответил староста группы инструктора Протопопова.

– За ложное товарищество пять нарядов вне очереди. Доложите своему инструктору.

– Есть доложить инструктору, – упавшим голосом сказал Недобежкин, и все повернулись к Нестеренко.

Одни смотрели на него с удивлением, другие с негодованием. А Нестеренко посмотрел в спину уходящего командира, перевел дыхание. Вытащил руку с цигаркой из рукава и положил ее в карман комбинезона. Затем под взглядом товарищей встрепенулся, криво улыбнувшись, посмотрел на них и медленно побрел в сторону землянок.

После этого случая отношение к нему еще более ухудшилось. А после того, когда дежурившему на проходной курсанту дали трое суток ареста за то, что пойманный в самоволке Нестеренко сказал, будто его пропустил дежурный, его стали избегать и ненавидеть.

Игорь со своим прямолинейным характером не любил Петра и старался держаться от него подальше. Вот и сейчас, выйдя из маслогрейки с Петром, Игорь заспешил с ведром, стараясь догнать Вадима.

– Подожди, – сказал он, подходя к нему. И они пошли вместе.

Им было по пути. Они были в одном звене, и самолеты стояли рядом. Некоторое время шли молча, затем Игорь заговорил:

– Завтра меня и Кольку вызывают к твоему отцу, а Колька прийти не сможет.

– Да ему там и делать нечего. Это просто, знаешь, батя лишний раз поговорит о задачах комсомола и проверит, как ты знаешь устав. Так что не тушуйся. Я вступил в комсомол спокойно, без переживаний. И вообще, хватит об этом. Скажи мне лучше...

– Хорошо тебе рассуждать, – перебил его Игорь, – не переживай, был бы мой отец замполит школы, я бы тоже так рассуждал.

– Да кончишь ты ныть или нет? Скажи мне лучше, сегодня вы с Надей вместе пойдете из школы?

– Конечно, я всегда ее провожаю до дома. Ведь мне по пути.

– Слушай, Игорь, я подойду к вам к концу занятий, и мы пойдем втроем. Ладно?

– Да ладно, мне все равно, только это бесполезно. Ты ведь сам знаешь, что она ни с кем... Да и этот хлюст Узиков стал на нее заглядываться.

– Ну, знаешь ли, если говорить по совести, то Узиков лучший инструктор школы, ведь ему все подражают. Я сам хотел бы походить на него.

– Да ты подумай! На кого походить, кому подражать? Ведь у него вместо души твердый, холодный кусок металла. Таким быть нельзя, а ведь он коммунист.

Неизвестно, какие еще отрицательные качества нашел бы Игорь у Узикова, но его прервал техник звена:

– Левин, быстрее готовьте свою машину и помогите технику Рогозину.

У Рогозина было два самолета, а моторист отсутствовал.

Через 20 минут Игоря уже можно было видеть у машины Рогозина, где в ожидании готовности самолета неторопливо прохаживался инструктор Николай Узиков.

Даже сейчас в меховом комбинезоне, унтах и шлеме его фигура была стройной. От походки, от его соразмерных движений веяло грациозностью. Он не мог не обращать на себя внимание окружающих. Даже в разговоре он интонацией голоса заставлял прислушиваться к нему. Вот и сейчас, после доклада о готовности машины к полету, он дает курсантам последние наставления, и курсанты стараются вникнуть в его немногословные фразы. Два курсанта его группы вчера вылетели самостоятельно, но здесь не чувствуется того радостного возбуждения, какое царит в других группах. Наконец дана команда выруливать с линейки, и шум моторов сливается в общий гул.

 

ГЛАВА II

Надя Бабанская – любимица всей школы, или как ее звали, – страж здоровья – работала медсестрой. Сегодня она от дежурства на полетах была свободна и со всей душой отдалась любимому делу. Сегодня предстоял очередной выпуск стенной газеты. Всего лишь четыре месяца назад ее здесь не понимали, считали выскочкой. И ее начальник, пожилой врач Корук, говорил ей:

– Что ты лезешь, куда тебя не просят. Отдежурила на полетах, отдыхай и не суй свой нос, куда не надо. А то вздумала ходить по казармам. Стыдно. Ведь ты девчонка совсем, а лезешь, черт знает куда.

Надя пыталась объяснить, что она хочет устранить антисанитарию, которая процветала на кухне и в казарме. Затем поняла, что своему начальнику не сумеет объяснить, и до боли кусала губы, когда он ругался. Корук очень сердился. Он уже свыкся с поговоркой, бытовавшей у некоторых авиаторов: где кончается порядок, там начинается авиация.

А тут во время войны, когда он сознательно закрывал на кое-что глаза, ему какая-то девчонка говорила об антисанитарном состоянии в школе.

Ранее он сам ходил на кухню снимать пробу, но халата никогда не надевал. В последнее время он и от этого отказался. И ему дежурный по кухне приносил пробу на дом. Легко понять его возмущение, когда, как он говорил, взбалмошная девчонка начала устанавливать новые порядки.

Наде было нелегко. Ее везде встречали в штыки. В комнатах, где спали мотористы, стоял удушливый запах бензина от комбинезонов, брошенных, где попало, на кухне водились тараканы. Она пыталась пристыдить, работников кухни, но над ней смеялись и пугали тараканами. А однажды, зайдя в столовую техсостава, наблюдала такую картину: Нестеренко, съев полтарелки супа, полез в карман и вытащил коробок. Затем вытряхнул из коробка таракана в суп и пошел в раздаточную менять первое, заявив, что ему подали с тараканом. Этого Надя оставить так не могла и, набравшись смелости, пошла к замполиту школы.

И вот сегодня, выпуская стенную газету, Надя счастливыми глазами пробегает еще раз благодарности, присланные на имя начальника школы и санитарной части. Жители поселка благодарят курсантов за санитарный рейд. Нелегко было получить сани у хозяйственников, но и эта трудность была преодолена. Изменилось и в комнатах мотористов. Правда, запах бензина сохранился, но не в такой мере. Чувствуется запах комнатных цветов, стоящих на подоконниках. Комбинезоны находятся в шкафах, стоящих в коридоре. А ведь столько трудов стоило найти место для этих, таких нужных, шкафов.

Надя невольно глубоко вздохнула и вставила благодарности в одну из колонок газеты.

– Что это ты тяжело вздыхаешь, а? – спросил Надю курсант Озеров. Балагур и весельчак с маленьким вздернутым носиком и веснушчатым лицом. Когда он хотел кого-либо убедить, то брови, изогнувшись, вскакивали вверх, и все веснушки собирались к носу.

– Да так, Яша, вспомнила, как мы выпрашивали лошадь у нашего Мусина, – ответила Надя, очнувшись от наплывших воспоминаний. – Ведь помнишь? Он просмотрел все циркуляры и категорически отказал.

– Да ведь, Надя, до него и сейчас не дошло, почему начальник школы приказал выделить лошадь.

– Что об этом буквоеде говорить, – вмешался в разговор художник, оформляющий газету, – вы мне лучше посоветуйте, какую карикатуру сделать на эти стишки. И он стал читать:

День сегодня санитарный,

Санитарный день для всех.

Нестеренко лишь печальный,

Ходит пасмурный совсем.

У него болят и зубы,

Руки, ноги. Все болит.

Умирает он от скуки,

А работать не спешит.

– Чьи же это? Опять, наверно, Узикова? – спросил Яша и взял листок со стихами.

– Ну, а чьи ж, ясно, что его, – ответил Володя, широко улыбаясь.

– И вот, что я тебе скажу, – продолжал Володя, – интересно получается. Вроде бы все уважают Узикова, у всех в школе на виду, и неглупый. Совет может любому дать, а вот никто к нему не подойдет так по-товарищески, по-простому. Даже с инструкторами как-то подчеркнуто вежлив. А все потому, что веет от него холодом. Трудно понять его. На первый взгляд кажется идеальным. За, что бы ни брался, все доводит до конца. Помнишь, турнир шахматный, когда был почти на последнем месте, что он сказал?

– Помню, – ответил Яша, – кое-кто даже усмехнулся.

– Ну вот, а сейчас, – перебил Володя, – держит первое место по школе.

– Ну, знаешь, – воскликнул Яша, – самолюбия у него на всю школу хватит.

– Вот-вот, и здесь говорят об Узикове, – сказала подошедшая Надя, – только и слышу: Узиков, да Узиков, и что он вам дался? Давайте-ка лучше газету скорее вывешивать, а то ведь скоро с полетов придут.

– Да, ребята, – сказал художник, – давайте кончать. Посмотрите, пойдет такая карикатура? И он показал листок, на котором краснощекий Петр Нестеренко, скорчившись от «всех болезней», убегал от товарищей.

– Вполне, – произнес Володя, и все согласились.

Вскоре газета была готова, и Яша, взяв ее под мышку, ушел.

Выйдя из ленинской комнаты, Надя задумалась:

– Сегодня алгебра, и задали на дом очень много. Придется опять просить Игоря помочь решить задачи. Если бы не Игорь, она с первых же дней бросила бы школу. Ведь математика ей совсем не давалась. И только Игорь в самую трудную минуту, когда после пролитых слез было решено не ходить больше в школу, сумел ее воодушевить, вселить ей уверенность в свои силы. И, как ни странно, она ему поверила. И сейчас верит в то, что кончит школу. Надо сегодня решить задачи самой и показать Игорю. А теперь быстрее в клуб.

В клубе она должна договориться по поводу предстоящей лекции врача Корука. На этот раз Корук легко согласился прочитать лекцию. Ему очень льстила благодарность, присланная в санитарную часть школы.

У лестницы, ведущей в главный вестибюль, ее догнал Володя.

– Мне тебя на пару слов...

– Ну, говори скорее, а то мне некогда.

– Да видишь ли, Надя... мне хотелось тебе сказать, чтобы ты остерегалась Узикова.

– Это еще, почему я должна остерегаться?

– Да мне Игорь вчера рассказал, что он слышал...

– Что он слышал? И почему не мог сам рассказать мне? – перебила его Надя.

– Он не решился тебе сказать, а произошло вот что: вчера в ленкомнате, там было, человек пять инструкторов, и Вадим Боторский с Игорем. Зашел разговор о тебе, что вот, мол, к ней никто не может “клинки подбить”, что она ни с кем. И вдруг поднимается Узиков и говорит, что не пройдет и двух месяцев, как ты полюбишь его. Игорь вскочил и хотел ему врезать, но их разняли, и Вадим его увел.

– Глупенькие вы мои, – вырвалось у Нади, – да ведь я же вас всех очень, очень люблю. Ну, а сейчас я побежала.

– Да, – сказал, оставшись один Владимир, – любить-то можно всех, но по-разному.

И махнув рукой, зашагал назад в ленкомнату.

 

ГЛАВА III

Прошло полтора месяца с того дня, когда Владимир рассказал Наде о намерениях Узикова. Между тем дела его в этом направлении нисколько не продвинулись. Он не пропускал ни одних танцев в железнодорожном клубе, зная, что Надя ходит туда.

Он видел, что Игорь и Вадим ему мешали. Стоило ему направиться к Наде, как кто-нибудь из них приглашал ее, и он довольствовался ее подругами. Но даже те, проведенные с ней редкие танцы, не давали ему ничего. Она с ним, как и с другими, весело и беззаботно смеялась, когда ей рассказывали что-либо комичное или непритворно грустила, услышав печальное. Остаться с ней вдвоем не было никакой возможности. Она сразу же уходила домой в сопровождении Игоря и Вадима. Узиков с нетерпением ждал начала ночных полетов. Эти полеты давали, по крайней мере, то, что он изредка мог попадать в клуб, когда Вадим и Игорь были на полетах. Вскоре такой случай представился.

Между тем излишняя опека ее со стороны Игоря становилась ей в тягость. И когда Николай Узиков, в отсутствие Игоря, пошел проводить ее, она даже обрадовалась. Она не раз видела, как Николай порывался побыть с ней, и это немного ее забавляло.

Они вышли втроем. Коля Лунев не был на полетах и решил на этот раз заменить Игоря.

Легкий румянец на щеках Нади, после выхода из душного клуба, стал более отчетливым на морозе. Белокурые кудряшки, выбившиеся из под меховой шапочки, покрылись инеем. Ее красивый рот улыбался, показывая безукоризненно белые зубы. На лице было написано искреннее счастье. И, глядя на нее, можно было подумать, что идет сама свежесть, чистая и нежная. Готовая в каждого вселить бодрость и вдохновение. Узиков, залюбовавшись ею, молчал. И она, поочередно, обращаясь, то к одному Николаю, то к другому, продолжала говорить без умолку. Наконец, Узиков понял, что идти и молчать с его стороны просто неприлично. Выждав удобный момент, он заговорил:

– Надя, ваш рассказ о подруге мне кое-что напоминает. И он стал передавать содержание одного из рассказов Зощенко. Говорил он хорошо. И когда дошел до того места, когда надо было рассчитываться за съеденные пирожные в буфете театра, то Надя, уже не сдерживаясь, хохотала.

До этого серьезный Лунев тоже не выдержал и засмеялся от души. Один лишь Узиков сохранял артистическую серьезность.

Так они дошли до угла, где Узикову надо было сворачивать. Надя не сомневалась, что он будет провожать ее до дома. Она привыкла, чтобы ее провожали ребята, вышедшие с ней из клуба. Для нее было полной неожиданностью, когда Николай Узиков вдруг сказал:

– Вы извините меня, Надя, но в ноль тридцать мне нужно быть в расположении. К моему сожалению, я вас проводить дальше не могу. А тебе, – обратился он к Николаю, – надлежит доставить Надюшу в полной целости и сохранности. А то говорят, тут два волка объявились, – пошутил он.

– Ничего, пожалуйста, идите, – проговорила растерянная Надя с обидой в голосе. А Лунев от неожиданности раскрыл рот и стоял не двигаясь.

– Вот так-то оно будет лучше, – рассуждал сам с собой Узиков, ускоряя шаги, – хоть так-то обратить на себя ее внимание. Пусть обижается. Может к лучшему.

Он все ускорял и без того быстрые шаги, как бы пытаясь догнать мысли, мелькавшие в разгоряченной голове. Он прошел школу и продолжал вышагивать по направлению к селу.

Между тем Надя продолжала идти молча. Коля пробовал с ней заговорить, но она его оборвала, и он больше не решался первым сказать хоть слово. Обида заполнила ее всю. Ей было жаль, что хороший вечер внезапно испорчен. Было еще чего-то жаль, но чего, не могла понять. Вместе с тем в душе зарождалось что-то приятное, неизведанное. Против обиды робко говорил другой голос, как бы поддерживая это приятное неизведанное. С такими противоречивыми чувствами Надя дошла до дома, простилась с Николаем и еще долго стояла под окном.

 

ГЛАВА IV

Морозы прекратились внезапно. И весна, желая наверстать отнятые у нее месяцы, быстро вступала в свои права. С началом таяния снега полеты были прекращены, и курсанты занимались наземной подготовкой.

После выпуска курсантов три инструктора школы должны были отбыть в управление ГВФ в Новосибирск, а затем в боевую летную школу.

Желающими попасть в число троих были все инструкторы и командиры звеньев. Сейчас, когда остался месяц до выпуска, курсанты чувствовали себя свободнее в беседах с инструкторами, чем в первые дни занятий. В тесном кругу, во время перерыва от занятий, среди инструкторов было много курсантов. Расположились вокруг бывшего командира звена Мареева, вчера только вышедшего из-под ареста. Мареев рассказывал:

– Вылетел я, погодка – прелесть. Со мной Сашка, наш техник по вооружению. Иду в зону. Дай, думаю, я тебя, дьявола, закручу. Ну и давай набирать высоту на боевых, да на глубоких разворотах. Набрал. Перешел на петли. Зависание сделал, листиком стал падать, а он сидит себе, и вижу, ухмыляется. Ну и психанул я тут и перешел на бреющий вдоль дороги. Он что-то машет мне и за ручку дергает. Я ему кулаком погрозил. В ответ он только рукой махнул. И тут, как на грех, по дороге высоко чем-то нагруженные сани лошадь тянет. Мужик сбоку идет. Тут меня какой-то дурацкий азарт взял. Вижу: мужик в сторону шарахается, я еще ниже прижался. И вот тут-то и случилось самое страшное. Я услышал треск, увидел падающую лошадь и почувствовал, что машина подо мной разваливается. А дальнейшее вы знаете...

Все весело засмеялись, а Мареев, тяжело вздохнул и промолвил:

– Скорее бы кончилась эта слякоть...

– Опять что ли лошадей начнешь пугать? – вставил Узиков.

– Да уж ты бы лучше помолчал, поэт. Тебе не летать надо, а в канцелярии сидеть. Там все бумажки требуют обходительного обращения и дерзости не терпят, а летчику дерзость нужна.

– Слушай, Мареев, я не хотел тебя обидеть и сам не обижаюсь на твою нелепую тираду. Но советую думать, прежде чем говорить, – произнес Узиков и невозмутимо отвернулся от Мареева.

– Знаешь что... эх! Да что там говорить. Шел бы ты лучше к девочкам. С ними у тебя хорошо получается. Наверно, и Надя уже тебе надоела?

– Не смей так говорить. У нас с ней серьезно, и не тебе касаться этого.

– Бросьте вы, что это вздумали еще, – заговорили сразу несколько человек. – И Надю оставьте в покое. Мы ее знаем, и не следует упоминать ее в ваших спорах. И, вообще, давайте кончать перекур.

Этот эпизод не прошел для Узикова даром. Он вынужден был серьезно пересмотреть свое отношение к Наде. Его первоначальное увлечение переросло в нечто большее. Во что, он и сам не знал, но старался отгонять эти мысли. Но теперь, после разговора с Мареевым, он заставил себя объясниться со своей совестью. А она ему говорила, что не следует заходить далеко, он теперь не может и не хочет жениться. Нужно все это честно объяснить Наде.

Но его «Я» говорило, что ему-то сейчас хорошо и Наде хорошо. Зачем же вдруг разрывать это хорошее преждевременно? Пусть это произойдет когда-нибудь. Только не теперь. Так он убеждал самого себя. И чем больше над этим думал, тем все чаще приходил к мысли, что, конечно, прав.

А время шло. Надя и Николай встречались все чаще и чаще. Николаю приходилось мало спать, и летать в таком состоянии он не мог. К счастью, это от него и не требовалось. Все курсанты летали самостоятельно, заканчивая программу. Внешне он казался все таким же холодным и высокомерным. Но теперь что-то в нем оттаяло. Если раньше его глаза светились холодным огнем, то теперь в глазах сизая дымка, отчего взгляд теплел и принимал слегка грустное выражение.

 

ГЛАВА V

Близился выпуск курсантов. В конце мая стало известно о назначении трех инструкторов в Славгород в боевую летную школу. В этой тройке был и Узиков. Все трое были вызваны к начальнику школы к пятнадцати часам. А через сорок минут Узиков, счастливый и гордый, бежал в санчасть, чтобы сообщить Наде. По дороге заскочил в станционный буфет, где выпросил бутылку коммерческой водки.

С началом дружбы с Николаем Узиковым Надя бросила школу и редко виделась с Игорем. Она не догадывалась, что происходило в душе Игоря. Крайне скромный по своей натуре Игорь был для Нади близким товарищем. Они знали друг друга с детства еще в г. Ставрополе, где служили их отцы. С ним она могла делиться всеми своими невзгодами и радостями. Спросить совета, помощи. Но ей никогда и в голову не приходило, что Игорь любит ее. Игорь мог прекрасно владеть собой, и даже друзья не знали о его чувствах. В те редкие дни, когда они теперь встречались, Надя по своей привычке откровенничать с ним пускалась, в рассказы о встречах с Николаем. Говорила о его достоинствах, которых она почему-то раньше не замечала.

Трудно с таким прямолинейным характером, как у Игоря, выслушивать похвалу человеку, который не заслуживает этого. Еще тяжелее, когда это говорит любимый человек, которому не осмеливаешься возразить. Если бы Надя была чуточку внимательнее, она непременно заметила бы, какое страдание испытывает Игорь во время ее откровенного рассказа. Но Надя целиком была поглощена своей любовью.

И сегодня, когда он пришел после бессонных ночей, долгого раздумья над тем, следует ли открыться или нет, она не заметила его осунувшегося лица, воспаленных век. Как всегда говорила о своем, а он всем своим существом, взглядом молил об одном теплом слове, обращенном к нему. И тогда он словно сжатая пружина, которую освободили, готов был высказать все.

Но Надя говорила о себе и Николае. И он не в силах был прервать ее. Стоя лицом к окну, он увидел идущего по двору Николая.

– Надя, – отважился Игорь, – ты слышишь меня? Ведь я уезжаю завтра.

Надя еще какое-то время стояла оживленная. До нее, как видно, не сразу дошло значение его слов. Затем, осознав смысл, она резко повернулась к нему.

– Как уезжаешь? Куда уезжаешь?

– На фронт, Надюша. Я просил Боторского помочь мне. Инженер школы категорически отказал. Вот добился. Направлен прямо в действующую. Надя смотрела на него оторопело. Теплая волна нежности и грусти разлилась по лицу. Она почувствовала, наконец, что теряет близкого верного друга. Но в этот момент вошел улыбающийся Николай, и грусть на лице сменилась радостью. Игорь, который почувствовал к себе дружескую теплоту, уже готов был излить все наболевшее, кусая губы, отошел в сторону. Надя устремилась к вошедшему Николаю. А тот уже кричал с порога:

– Надюша! Поздравь меня, попал в число троих, еду!

Сейчас она поняла скорее сердцем, чем разумом, и невольно вскрикнула, как от удара. Он заключил ее в объятия, прижимая голову к своему плечу.

Ухода Игоря никто не заметил.

Когда уже совсем стемнело, они вышли из санчасти и направились к Надиному дому.

В доме было холодно. Надя протопила рано утром перед уходом на работу. Но за день печка остыла; старушка, с которой она жила, четвертый день у дочери в деревне. Через несколько минут дровишки весело потрескивали в печке, и Надя принялась разогревать и готовить на стол. Николай, стол накрыт, оба садятся отметить новое назначение Николая. После первой рюмки Надя повеселела, а Николай принялся фантазировать – это у него всегда хорошо получалось. Больше Надя пить не хотела, но он предложил тост:

– За нашу любовь! – и Надя выпила еще.

Яркий румянец играл на её щеках, приятная теплота разлилась по всему телу. Все волнения и переживания за день ушли. Она чувствовала себя очень счастливой, сидя рядом с Николаем и касаясь щекой его лица. Такого томления она еще не испытывала. Дрожь пробегала по всему телу, когда Николай скользил рукой по ее талии. Ей хотелось вжаться в него и раствориться, но она чего-то боялась, и дрожь становилась больше. Возбуждение Николая достигло такого момента, когда мыслей никаких не было, и голова была необычайно легка. Сейчас им руководил скорее инстинкт, чем рассудок. Он поднял Надю на руки и понес к кровати. Она не сопротивлялась, а тихо говорила:

– Не надо, Коля. Не надо. Люблю, люблю тебя, – но он ничего не слышал и только страстно целовал ее, нервными движениями рук, сбрасывая с нее платье.

 

ГЛАВА VI

На следующий день друзья провожали Игоря в действующую армию. С самого утра Вадим и Коля Лунев ни на минуту не покидали Игоря, помогая ему во всем. К вечеру все дела были закончены, и Игорь вновь захотел увидеть Надю. В сопровождении друзей он пошел в сторону аэродрома вниз к речке, зная, что здесь встречаются Узиков и Надя. Поднявшись на бугорок, они сразу увидели Надю с Николаем.

– Пойдем, попрощаешься, – сказал Вадим. Вздохнув, Игорь ответил: «я вчера попрощался, а сейчас им не стоит мешать».

– Да пошли отсюда, – вставил молчащий Лунев и посмотрел задумчивыми глазами на Игоря.

Три часа спустя, превозмогая себя, чтобы не показать слез, Игорь садился в поезд, слушая напутствия товарищей.

А в спустившихся сумерках на речке Николай читал Наде свои стихи…Он кончил читать, а она продолжала неподвижно сидеть.

– Возьми, они подписаны тебе, – и он отдал ученическую тетрадь со стихами.

Она и подумать не могла, что эти стихи будут последней памятью о нем. Что не пройдет и двух месяцев, как он забудет о ней.

Через три дня Узиков уехал. И Надя вновь с головой ушла в общественную работу. Санитарный актив пополнился за счет вновь прибывших курсантов. Приняли в санчасть еще одну медсестру, муж которой находился на фронте. Шура, так звали молодую женщину, с большим подъемом стала помогать Наде в общественной работе. В первые же дни она по поручению Нади организовала совет содействия из домохозяек. В дальнейшем такие советы существовали во всем поселке и на станции. В обязанности советов входило: поддерживать чистоту своих и соседних дворов, следить за состоянием улиц, своими силами ремонтировать питьевые колодцы, а также ряд других вопросов.

Так проходили дни за днями. Сводки Совинформбюро всех радовали. Люди с трепетом стояли у репродукторов, ожидая, когда назовут еще один город, освобожденный советскими войсками.

Была середина июля. Это время года обычно было хорошим в Западной Сибири, но в этом году оно было прекрасным. Надя прямо с аэродрома уходила на речку, садилась на свое излюбленное место, где совсем недавно сидела с Николаем, и была счастлива. Теперь, не получая от него писем, она много думала о нем и перебирала все встречи и дни, проведенные вместе. Люди, видевшие его в Славгороде, говорили, что встретили его с девушкой. Она не верила. Не допускала, что он способен на такое. Однако долго пребывать в неизвестности тоже не могла. Выпросила трехдневный отпуск и выехала в Слагород. В первый же вечер она увидела его. Подходя к танцплощадке в городском саду (ей сказали, что здесь его видели), она почти столкнулась с ним. Он держал под руку свою подругу, слегка склонив к ней голову, и оживленно что-то рассказывал. Надя остановилась, как вкопанная. Он поднял голову, и их глаза встретились. Надя видела, как сошлись брови у его переносья. И в ту же минуту, нежно придержав подругу, он свернул в боковую аллею. Надя хотела бежать, остановить его, пристыдить. Но ноги одеревенели, а язык оказался непослушным. Прозвучали бессвязные гортанные звуки. Придерживаясь рукой о дерево, она опустилась на скамейку.

На следующий день строгая, повзрослевшая на несколько лет, Надя вернулась в Купино. Мысль об уходе на фронт не давала ей покоя.

Сегодня была возможность уйти с аэродрома пораньше, и Надя распланировала свое свободное время. Направляясь в столовую, она встретила своего начальника Корука. Он мимоходом сказал, что для нее есть письмо, в санчасти лежит на столе. Надя остановилась, недоумевая. Затем, сорвавшись с места, помчалась в санчасть. На столе увидела письмо, адресованное ей. «Игорь, милый», – только и могла произнести она, беспомощно опустившись на стул.

Через мгновение она вскрыла конверт и стала читать. Во время чтения комок все подступал к горлу, затем ей стало трудно сдерживать себя, чтобы не разрыдаться. И, наконец, задыхаясь от судорожных всхлипываний, она разрыдалась. Так она не плакала никогда в жизни, даже когда погибла мать. Игорь в письме высказал все: о недружелюбии к Узикову не потому, что тот являлся его соперником, а потому, что не уважал вообще, как человека. Он не верил в его постоянство и дружбу. Считал, что Надя ослеплена его холодным блеском. И тут на бумаге он позволил себе открыться ей в любви. Он писал обо всех переживаниях и бессонных ночах. О том дне, когда с намерением открыться ей пришел в санчасть и ждал одного ласкового слова для себя. Но был совсем не замечен с приходом Николая. Писал, что по-прежнему любит ее, желает самого большого счастья на свете, и был бы счастлив, получить от нее весточку.

– Милый мой Игорь, – вслух, прерывая рыдания, говорила Надя. Что я могу тебе написать? Низкая, нехорошая, не достойная тебя. Но верь мне Игорь, я буду хорошей. Я обещаю тебе это. Она перестала плакать, и лицо сделалось серьезным. Вошедший Корук, смотрел недоуменно на ее сосредоточенное в задумчивости лицо и на вспухшие от слез красные глаза. Не обращая внимания на вошедшего, она достала лист бумаги, и стала быстро писать.

– Что с тобой, Надя? – за последние месяцы он проникся уважением к ее неутомимому трудолюбию и настойчивости.

– Ничего. Прошу вас подписать мое заявление об уходе.

– Что ты, Надя! Я тебя никуда не отпущу. И потом, куда ты думаешь сейчас переходить?

– Я еду на фронт, и вы меня не удержите.

– Но ведь и здесь ты не менее нужна, чем там. Тебе и Боторский об этом скажет.

– Все это я знаю. Но я должна быть там. И поэтому я вас очень прошу, не мешайте мне. Она протянула ему написанное сейчас заявление и твердо взглянула на растерявшегося начальника. Он хотел возразить, но промолчал. Взял заявление и пошел к замполиту.

 

ГЛАВА VII

Общественный смотр подходил к концу, и Зоя с Валей, сопровождающие Анатолия Николаевича, уже перемаргивались, предчувствуя победу. Анатолий Николаевич сам втайне надеялся на этот раз получить кубок «Дня здоровья». Размышления его перебил голос Надежды Ивановны: «Теперь-то у вас намного лучше. Прямо приятно. Очень бы хотелось, чтобы ваша санитарная дружина вышла победительницей в городских соревнованиях».

– Выйдем! – в один голос воскликнули Зоя и Валя, а Анатолий Николаевич только вздохнул, сомневаясь.

И вот соревнования закончились. Результаты заводской дружины оказались плачевными. Но самое обидное, что симпатичная Надежда Ивановна штрафовала команду дважды. Зоя даже заметила в адрес Надежды Ивановны: «Если бы она сама участвовала в соревнованиях, да попробовала тащить раненого, то, конечно, не стала бы штрафовать…»

– Девушки! – неожиданно прервал их Анатолий Николаевич. – Хотите, я вам расскажу один фронтовой эпизод? Хотите? Так вот.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел в августе 1944 года. Дивизия, в которой служил мой друг Игорь Левин, вела наступательные бои. Противник не оказывал серьезного сопротивления, и целый ряд деревень и населенных пунктов взяли сходу. Игорь и не подозревал, что по соседству с ним в санроте стрелкового полка находится его землячка, подруга детства Надя.

Ранним утром второй батальон вступил в бой. Юрий и Анатолий, два молодых бойца, залечив в санбате легкие ранения, возвращались в свое подразделение. По дороге их нагнала знакомая медсестра Надя Бабанская. Гул боя слышался повсюду. Все чаще попадались раненые, и пулеметчики стали помогать Наде. Ночью всех раненых увезли, и только к рассвету Юрий и Анатолий попали к себе в роту.

Утро следующего дня было тихое, и наши части беспрепятственно вошли в Катильву. У развилки дорог, посреди села, сделали привал. И вот уже махорочный дымок взвился над головами бойцов, послышались шутки. Стали разыгрывать Анатолия и Юру, что вот мол, приехали не воевать, а в санчасти отбывать…

Неожиданно из-за находившегося в трехстах метрах здания школы выкатились два немецких танка. Почти в упор они расстреляли оба выставленных для прикрытия пулемета. От первых же пуль погибло сразу несколько наших бойцов, в том числе и Юрий. С наступлением темноты бой вдоль дороги почти прекратился, а в садах и огородах автоматы не смолкали ни на минуту. В этот день Анатолий видел Надю дважды…

Немцы под прикрытием сада обошли с фланга и забросали гранатами наш пулеметный расчет, расположившийся в сарае у дороги. Захватить сарай им помешал расчет Анатолия, встретивший их яростным огнем. Теперь сарай находился на ничейной полосе. Вот к этому-то сараю и добиралась Надя. С тревогой следил за ее продвижением Анатолий. Он решил зайти сбоку и открыть огонь, чтобы отвлечь немцев на себя.

Надя ползла, низко пригнув к земле голову, не слыша ничего, кроме собственного сердца да стонов, доносившихся из сарая. Одна мысль все время сверлила мозг: ’’Надо доползти, помочь’’. И уже вот он, разбитый сарай. Надя прыгает внутрь и падает, вскрикнув от боли…

Когда под прикрытием пулемета Анатолия соседний взвод рассеял немцев, в сарай вбежало несколько наших солдат. Они увидели двух раненых не обращая внимания на возражения, стал чистить картошку. Был он неподдельно оживлен и весел. Надя только старалась быть веселой. И вот пулеметчиков и Надю.

– Что с тобой, девушка? – бросились к ней.

– Со мной ничего. Раненым помогите, ребята… Она хотела встать, но, застонав, опустилась на пол.

– Ты ранена? – спросили сразу несколько человек.

– Нет. Ногу вывихнула. Помогите мне встать, – пересилив боль, опираясь на руку солдата, она вышла из сарая.

Анатолий вытер рукавом гимнастерки пот с лица и привалился спиною к копне. Подошедшие солдаты соседнего взвода наперебой протягивали ему кисеты. Анатолий закурил, прищурился, затянулся и глянул насовсем уже потемневшее небо.

Неожиданно рядом прозвучала автоматная очередь, за ней другая, третья… Гитлеровцы били наугад. Анатолий почувствовал, как обожгло левое плечо. Падая, он развернулся в сторону выстрелов и стал ощупывать плечо. Крови почти не было, но боль была нестерпимо острой. Вдруг стало совсем светло, и он увидел, как уползают бойцы. Не сразу сообразил, откуда взялось столько света. Лишь когда стало припекать со всех сторон, понял, что горит копна. Пламя взвивалось в небо, освещая дальние строения и бойцов, бегущих от копны по огородам. Анатолий тоже попробовал бежать, но упал.

В себя он пришел от острой боли, которую причинил человек, волоком, тащивший его по земле. Анатолий застонал, но услышал предостерегающее «тш-тш».

– Это ты, Надя?

– Я, милый. Только тише, терпи, пожалуйста. Здесь кругом немцы. Наши отошли.

Они ползли очень долго. Анатолий дважды терял сознание. И Надя тащила его из последних сил. Время от времени она прижимала горячее лицо к земле и отдыхала. Тогда перед ней возникали глаза Игоря, всегда так ласково и нежно смотревшие на нее. Это придавало силы.

Надя торопилась затемно доползти до строений, где расположились наши. Но сейчас, когда предутренний туман стал рассеиваться, поняла, что не успеет. Она напрягла все силы, подняла от земли голову и замерла. Прямо перед собой, в шагах в десяти, увидела немцев. Их было двое. Они бежали мимо, низко нагнувшись.

– Значит, наши совсем близко, – мелькнуло в голове. Подавив страх, своим телом прикрыла Анатолия, прижалась к земле. Но фрицы уже заметили ее и, не останавливаясь, дали очередь из автоматов. Пули впились в тело. «Вот и все», – мелькнуло в сознании. И в один миг вся ее жизнь, словно кадры фильма, пронеслась перед мысленным взором.

Вот Ставрополь. Здесь прошло все ее детство. Перешла в третий класс. Отец каждый вечер ругает ее за то, что она три кубика, которые он носит на петлицах, переворачивает и делает их ромбами. Она не хочет, чтобы отец был «трехкубарий», как его прозвала мама. А это они едут с мамой к дяде в Воронеж. Нет, нет, это на автобусе ее везут в детский санаторий Анапу. Ах! Какой там хороший золотой пляж!

Игорь – веселый, сильный, немного смешной… А вот проклятая война. Папа в командировке, и только одно письмо от него. Потом эвакуация…Бедная мамочка! Они выскочили с ней, как только немцы сбросили на поезд первые бомбы. Но мама не пробежала и пяти шагов...

Что же дальше? Дальше ее устроили на курсы медсестер в Купино… Только здесь, в армии, она поняла, что любит Игоря. Поняла, как была несправедлива к нему. Как она могла не заметить, что он был для нее всем. Прости меня, Игорь. Прости, если можно простить. Так и замерли ее губы на этом «прости». Сознание покинуло ее. Уже совсем рассвело. Анатолий, которому стало трудно дышать под навалившимся на него телом Нади, пришел в себя и попытался подняться. Утренняя свежесть придала ему силы. Став на колени, он увидел лужу крови и неподвижно лежавшую Надю. Он догадался, что она прикрыла его своим телом и, не сдерживаясь, заплакал. Он не видел, что по всему полю шел в атаку наш батальон, переброшенный за ночь в подкрепление соседнему полку. А, увидев своих, не удивился и не обрадовался, а лишь промолвил: ’’похоронить надо…как героя.

Двое бойцов склонились над ней.

– Да она жива! Надя! – вдруг вскрикнул один из них и упал на колени, склонившись к ее груди. Это был Игорь.

Весть о Надином подвиге быстро разнеслась по всей дивизии. Командование части запрашивало госпиталь о ее состоянии. С тревогой ожидал и Игорь. Наконец, хирург, выйдя из операционной, произнес: ’’Будет жить наша Надя! Крепкая девушка, доложу я вам!

Анатолий Николаевич закончил рассказ и задумался…

– А сейчас жива эта Надя?

– Да, она жива, и вы ее видели. Это Надежда Ивановна, на которую вы обижаетесь. А Анатолий – это я, – добавил он тихо. Девушки были поражены, не знали, как скрыть неловкость. Наконец, любопытство взяло верх, и они спросили: «А Игорь тоже жив?»

– Нет, Игорь погиб. О Наде же я как-нибудь еще вам расскажу. А теперь давайте-ка так тренироваться, чтобы Надежда Ивановна нас больше никогда не штрафовала.

 

ГЛАВА VIII

Читателю известно, что наша героиня Надя осталась живой, а ее друг Игорь погиб. Но это со слов Анатолия, его однополчанина.

Я хочу мысленно перенести тебя, читатель, в то славное героическое время. Напомнить о событиях, к которым был причастен Игорь. К августовским событиям 1944 года.

Наступая со своим батальоном на Сандомирском направлении, Игорь словно приобрел крылья. Он был полон радостью, что нашел ее. Сиял от счастья, что она будет жить, мечтал о будущей встрече.

Игорь не знал планов командования, не знал о неудачах в наступлении 1-го Украинского фронта. Он выполнял приказы, и его согревала мысль о встрече с Надей.

28-го июля Ставка Главнокомандования поставила задачи фронту: форсировать Вислу и овладеть плацдармом. На Сандомирское направление были повернуты 1-я и 3-я гвардейские танковые армии. 29 июля был преодолен водный рубеж у Баранува. Завязались бои за расширение плацдарма в районе Сандомира.

2-го августа 4-я и 17-я армия Вермахта контратакуют наши войска, чтобы ликвидировать плацдарм. Противник имел некоторый успех. Тяжелые бои длились 3-е суток. И только после введения свежей 5-ой гвардийской армии (командующий гене¬рал А. С. Жадов) противник был отброшен.

11-го августа немцы вновь контратакуют в направлении Стагнув и вклиниваются на 10 км в нашу оборону. 13-го августа противник наносит контрудар в районе г. Стонницы и теснит войска 5-ой гвардейской армии до 10 км. В этих боях немцы применили тяжелые танки («королевские тигры»).

Командование фронтом перебросило на южный плацдарм дополнительные войска, и 14 августа 13-я армия, 3-я и 1-я гвардейские танковые армии перешли в наступление.

В этих ожесточенных боях, наступая и отступая, участвовал Игорь, а в соседнем батальоне, отказавшись от госпиталя, воевал его товарищ Анатолий.

В период одного из мощных контрударов противника, когда полк был вынужден спешно оставить свои позиции, командир роты вызвал, пять добровольцев на задание. Игорь Левин был в их числе. В командирской землянке они увидели трех саперов. Задача была предельно ясна: после отхода полка с занимаемых позиций, наведенный два дня тому назад мост переправа должен быть уничтожен. Рота, прикрывавшая отход батальонов, должна успеть переправиться на левый берег и окопаться. Пять бойцов на правом берегу должны прикрывать саперов до взрыва моста. Командиром группы был назначен сержант сапер Захаров. Через 10 минут группа в ночь выступила на задание. Полк продолжал отходить до рассвета. От группы требовалось не только заложить взрывчатку, но и охранять наведенный мост. Постоянно проверять замаскированный провод для взрыва. Наблюдать за окрестностью, чтобы избежать случайностей, и каждые два часа проверять взрывчатку и ведущие к укрытию провода. Там находилась «адская машина» с помощью которой производился взрыв.

После краткой тишины, наступившей с уходом полка, стрельба и взрывы стали быстро приближаться. Сержант Захаров долго прислушивался, как-то странно склонив голову на бок. Затем громко сказал:

– Да, ребята, роты не будет. Ее уже нет.

– Что ты каркаешь, – возразили солдаты. А Игорь добавил:

– Они вот-вот подойдут. – Но сержант оказался прав. Вскоре показались отдельно бегущие наши солдаты и немецкие танки, стремительно приближавшиеся к переправе. Разрывы снарядов появились вокруг танков. Один задымил. Стреляли со стороны противника. Значит, рота в окружении, переправу надо подрывать. Захаров подал команду: «Всем приготовиться к взрыву. Выбираться по одному вдоль берега. Сбор в лесочке у трех берез». Командир выжидал, когда танк сходу влетит на переправу.

Взрыв для группы оказался неожиданным, хотя его ждали каждую секунду. Игорь с товарищами были надежно укрыты от взрыва. И все же куски гусениц подорванного танка и обломки переправы просвистели радом. На какое-то время заложило уши, и Игорь плохо соображал. Танки остановились у переправы и с остервенением начали обстреливать берег и заросли. Перед Левиным полыхнул огонь. Подброшенный волной, он упал, ударившись о бревно с переправы.

В себя он пришел, когда его поднимали. Он лежал наполо¬вину в воде рядом с бревном. Оно защитило его от автоматных очередей при прочесывании местности. Игорь услышал чужую речь, его поднимали Захаров и солдат из его взвода. Над ними на бугорке стояли немцы с автоматами наизготовку, и громко кричали. Сержант, надавливая на простреленное плечо Игоря, осипшим голосом с надрывом повторял:

– Вставай, Левин! Вставай! А то ведь кончат суки. Не дрейфь, кость не задета. Вставай!

Подталкивая прикладами автоматов, их подогнали к толпе пленных, которых было человек тридцать. Многие из них были Ранены. Тех, кто не мог встать, добивали одиночными выстрелами в упор. Колонну пленных погнали на юго-запад. Остановились вблизи деревеньки, где совсем недавно располагался наш медсанбат. Там уже похозяйничали фрицы. Все тяжело¬больные были расстреляны. Остальные были загнаны в палату, куда поместили и вновь прибывших. Теснота была ужасная. Можно было стоять или, подобрав ноги, сидеть. Но и в этих условиях солдаты оказывали возможную помощь друг другу. Игорь пришел в себя. Ему перевязали плечо, а контузия будто бы отступила. Игорю рассказали, что два солдата из группы сумели бежать. Их осталось трое, а остальные погибли. Ужасные условия не помешали строить планы о побеге. Выработали единое мнение: бежать, когда поведут вблизи леса, одновременно всем. Наметили крепких ребят, которые нападут на конвой.

Поздно ночью все проснулись от близкой канонады. Били наши орудия. С рассветом выстрелы стали более слышны, чувствовалось их приближение. Все поняли, что это наши танки. Еще не успели обсудить создавшееся положение, как всех выгнали на улицу. Плотно окружили автоматчиками, отобрали десять человек и погрузили в крытый автофургон. Среди них оказался и Игорь. Он окончательно расставался со своими товарищами по взрывной группе.

 

ГЛАВА IX

В прорыв вражеской обороны юго-западнее Сандомира устремились танки 3-й гвардейской армии. Противник ожесточенно сопротивлялся. Танки вели артиллерийскую дуэль. Они взбирались один на другого со скрежетом брони и лязгом гусениц. Танковый десант подавлял пехоту противника. Десантники продвигались вслед за танками. Незадолго до сумерек подошли к бывшему медсанбату. Отсюда несколько часов назад был увезен Игорь.

Страшная картина предстала перед танкистами и десантниками: десятки расстрелянных и обгоревших наших солдат лежали вблизи сгоревшего дома. Того дома, что служил еще недавно палатой для раненых и был последним пристанищем пленных. Танки с десантом двинулись дальше, расширяя плацдарм прорыва. Санитары с подошедшей пехотой занялись ранеными, погибшими в бою и расстрелянными бойцами.

Дорога, по которой ехал грузовик с пленными на запад, была совершенно разбита. Эта исковеркаванная полоса земли тянулась вдоль леса, местами углубляясь в него. Она больше походила на линию обороны с окопами и брустверами, чем на дорогу. Видно, основательно здесь поработала наша авиация. Грузовик то, надрываясь, стонал, то стихал, спускаясь в яму, то вновь надрывно ревел, преодолевая подъем. Пленные сидели вдоль бортов со связанными руками и ногами. Но это мало походило на сидение в кузове. Они корчились, извивались, стараясь избежать непрерывных ударов о пол и борта грузовика. Эти мучения длились уже несколько часов. Конвоиры, раскачиваясь в подвесных сидениях, были измотаны. Они громко ругались, проклиная русских и все их земли…

Наконец дорога стала ровнее. Машина пошла мягче, и пленные, обессилив, безжизненно вытянулись на полу. Проехав по хорошей дороге около часа, автофургон с пленными остановился. Конвойные ругали эту поездку, свое командование и русских, которые успешно наступали. Разминая себя, они прыгали с ноги на ногу, громко разговаривали и не торопились развязывать русских.

Левин лежал на полу грузовика и не чувствовал ни рук, ни ног. Было отупение и ноющая боль всего тела. Игорь разомкнул веки и увидел скуластое лицо, широко расставленные глаза, в упор смотрящие на него. Он видел мускулистую шею, видневшуюся из под расстегнутого воротника кителя. Раскрыв глаза, заметил нож в руке у фашиста. Он видел, что немец поднес нож к его груди. Игорь закрыл глаза. Мелькнула мысль: «Вот и все. А может так даже лучше». Он услышал, как что-то стукнулось о пол грузовика, но не сообразил, что это собственные руки. Конвоир перерезал веревки на ногах Игоря. Осмотрел, у всех ли пленных освобождены руки и ноги. Затем, ругаясь, выпрыгнул из фургона. Через некоторое время Левин почувствовал острое покалывание в руках. Он попытался пошевелить пальцами. Ничего не получилось, но он понял: у него есть руки и ноги, которые развязаны.

Пленных не беспокоили еще минут двадцать. За это время кое-кто пришел в себя и уже сидел. Всех интересовало, где они находятся. Возник негромкий разговор. Сидевший рядом с Игорем молодой солдат поднял руку и попросил тишины. Все смолкли. За стенкой фургона явственно слышалась немецкая речь. Конвоиры с кем-то разговаривали. Через две-три минуты разговор затих. Слышались только шаги часового. Солдат вполголоса стал говорить: «Я не знаю, где мы находимся. Они не говорили. Но понял, что нас должны покормить, мы будем грузить машины и поедем на завод в город Ченстохова. Это где-то в Польше». К нему посыпались вопросы, но он сразу перебил: «Все, что я понял, я уже сказал. Больше не знаю. Все». Стали строить различные предположения, но последовала команда выходить из машины. Игорь встал в строй и огляделся. В ряд тянулись несколько бараков, два двухэтажных дома и гаражи. Гаражи он определил по стоящим на площадках автомобилям. Пленных провели в столовую. Она особняком стояла на территории городка. Кормили пленных в столовой, и что удивительно, полным комплектом солдатского обеда. Некоторые из наших солдат не ели более двух суток. В столовой Игорь познакомился с солдатом-переводчиком. Звали его Павел Краснов, и был он родом из Краснодара. Мать у него была немка. Отец русский, работал инженером на заводе. В 1938 году отца посадили, как врага народа. В 1941 году Павел ушел добровольцем на фронт, был ранен. Вернулся в свою часть. Под Сандомиром опять попал в медсанбат и угодил в плен. Неплохо говорил по-немецки, хотя и не чисто.

В штабе, куда их привели после обеда, у них взяли документы. У кого их не оказалось, записали данные со слов. Перед ними выступил офицер интендантской службы. Говорил на плохом русском, что им очень повезло. Они будут работать в великой Германии. Сейчас они погрузят сырье, отвезут на завод и останутся там работать.

– Кто не желает, может отказаться, – заключил он. Пленные все желали, ибо каждый надеялся на побег. А отказавшихся, конечно, расстреляют. Погрузка началась тотчас. Загружали пять машин ящиками и кулями, которые были тщательно закрыты. Теперь Игорь и Павел держались вместе. Используя короткое время перекуров, Игорь рассказывал: «Детские годы я прожил в Ставрополе. Был у меня друг Лева. Мы с ним сидели за одной партой. Он по национальности был немец. Мы очень дружили, и с нами всегда была одна девочка. Мы и в пионерлагерь ездили вместе. Были и в Анапе, и в Краснодаре. Я часто бывал у него в доме. Его родители были очень образованные люди».

– Смотри, за нами наблюдают, перебил его Павел, и они пошли к машинам. Эти воспоминания детства сблизили Павла и Игоря. Теперь они думали над тем, когда лучше бежать: по дороге на завод или после прибытия. Сколько езды до завода, из пленных никто не знал. Закончили погрузку и сразу выехали. И тут же Игорь и Павел поняли, что побег в пути совершить невозможно. В каждой машине из ящиков было сделано подобие гнезда для двух человек, с ограждением, доходившим до подбородка. Пленных разместили в ’’гнездах’’?на пяти машинах, в которых находились по одному конвоиру. Сдвинуть ящики или свободно выбраться не было никакой возможности. Ехали без остановок несколько часов. Разговаривать не полагалось, но дремать было можно.

Остановились с наступившим рассветом. В эти предутренние часы были отчетливо слышны гул, глухие удары по железу, звон, скрежет – все так напоминающее крупный завод или морской порт. Машины сразу были поставлены под разгрузку и разгружались рабочими завода. Судя по вешнему виду, они мало походили на рабочих, скорее напоминали заморенных каторжан, только без цепей. Рабочими были преимущественно поляки. Пленных на заводе не было. Русские здесь были первыми. Им приказали построиться, передали всех надзирателю и провели в рабочую зону. Там получили талоны в столовую. Еда мало походила на обед рабочего человека. Игорь получил 100 граммов эрзац хлеба, кусок брюквы и 150 граммов мутной жижи, которую именовали супом. После обеда пленным предстояло распределение по рабочим местам. Для этого они должны пройти проверку в заводской комендатуре и получить назначение у представителя администрации. Двухэтажное здание, куда они отправились в сопровождении надзирателя, находилось в конце рабочей зоны, тщательно огороженной от внешнего мира. Парадный фасад здания выходил на одну из улиц города. Они зашли в здание с черного хода со стороны рабочей зоны.

Игорь очень желал попасть в один цех с Павлом. Им не хотелось расставаться друг с другом. Процедура оформления проходила быстро: вызывали по одному, через пять-семь минут вызываемый выходил в сопровождении надзирателя, и его уводили в рабочую зону. Одним из первых вызвали Павла, а когда он вышел, то недоуменно пожал плечами. Игорь глубоко вздохнул, опустил голову и обречено стал ожидать. Его вызвали последним. Он вошел в просторный светлый кабинет, не поднимая глаз. Игорь не видел сидящих за столом людей. Он видел стол и предметы, лежащие на нем. Из всех предметов он мгновенно выделил свой бумажник и фотографию, лежащую рядом. Было бы сомнительно называть бумажником обычные жесткие корочки для документа, но Игорь так называл. Там хранил солдатскую книжку, и письмо от Коли Лунева из Купино. В письме Коля написал, что Надя уехала на фронт. Хранил он еще фотографию, с которой не расставался уже много лет. Это детская фотография сделана в школе города Ставрополя. На ней были Надя, еще с косичками, он сам и его друг детства Лева Тизенгаузен, прозванный в классе «Тизя». Были еще несколько ребят из класса. Сфотографировались перед поездкой в Анапу. И вот эта фотокарточка лежала на столе. Левин еще какое-то время задержал взгляд, а затем поднял глаза, чтобы увидеть сидящих за столом. Его глаза встретились с глазами человека в гражданском костюме, пристально смотревшего на него. Игорь не выдержал этого пронизывающего взгляда и отвел глаза от незнакомца, рассматривая сидящих за столом. По правую руку от гражданского сидел гестаповский офицер, рядом восседал очень полный господин в жандармском мундире.

– Левин Игорь, так вас зовут? – обратился к Игорю гражданский чиновник на чистейшем русском языке. От такого обращения к себе в этих стенах Левин вздрогнул.

– Да, это я, – промолвил Игорь и с интересом взглянул на говорящего. Теперь, когда его не разглядывали, немец показался Игорю добрее и будто бы даже знакомым. Он внимательно вгляделся, и ему почудилось, что он знает этого человека. Но обстановка мешала ему осмыслить это. Между тем незнакомец продолжал: ’’Хочу вам сообщить, что в альбоме у меня дома в Тюрингии есть точно такая же фотография. И рядом с вами на фотографии мой сын Лева Тизенгаузен.

– Отто Германович, это вы! – воскликнул пораженный Игорь и испугался, – как это возможно, чтобы Лева…

– Об этом мы успеем еще поговорить. А сейчас…

– Господа, – обратился он уже по-немецки к сидящим за столом. – У меня имеются соображения и особые виды на судьбу этого юноши.

– Сейчас, – вновь заговорил он по-русски, – вы, Игорь, идите. Вас проводят в комендантскую комнату, где вы отдохнете. И он вновь заговорил по-немецки, отдавая распоряжения…

 

...Была у нее близкая подруга, цыганка Аза, которой она доверяла свои сокровенные девичьи тайны. Они вдвоем часто помогали маминой тетке в торговле. Тетка Ксения, ее считали богатой, имела магазин и выезжала торговать в ближайшие города. Тетка с радостью, в качестве работников, брала с собой племянницу и ее подружку. Отец матери, наш дедушка, был доволен, что дочка обучается торговому делу, и охотно отпускал дочку Маню к сестре. Они ездили торговать в Опочку и Себеж. Однажды в Себеже подруги познакомились с молодыми военными командирами. Кавалерийская часть, где они служили, находилась в Великих Луках. В Себеже проходили учения, и они пребывали там в течение десяти дней. Три дня торговали подруги в Себеже, и все эти дни встречались с молодыми людьми. Тетка в этом ничего зазорного не усмотрела и встречам не препятствовала. Сергей, так звали маминого знакомого, оставил свой адрес в Великих Луках и взял адрес своей подруги. Мария, как ее называл Сергей, просила не писать ей домой, а только на «до востребования» в Опочку. Прошло два месяца, наступила дождливая осень. Мама съездила в Опочку на почту и получила три письма. Сергей писал, что скучает, и просил разрешения приехать к ней в деревню. Она тут же отправила ему письмо, чтобы не думал даже об этом. Затем купила в городе, что поручила ей мать и возвратилась домой. Дома маму ждал сюрприз. Вечером отец позвал ее к себе и объявил: «Дочка, к тебе сватается наш почтенный доктор. Он, конечно, старше тебя, но это даже хорошо. Я думал над этим целых три дня и решил, что пора тебе замуж. Тебе уже шестнадцать, а ты все прыгаешь как коза. Замуж выйдешь, сразу остепенишься». – Дочь побледнела и еле слышно произнесла: «Ведь он уже старик и я его не люблю».

– Стерпится, слюбится, – ответил отец, – ему сорок лет, самый возраст для мужчины. Все уже решено, и ты не перечь отцу. Через неделю будет свадьба. – Дочь залилась слезами и убежала к матери. Мать могла только пожалеть и утешить, но возразить мужу не посмела.

В деревне готовились справить свадьбу с большим размахом. Приглашены были гости даже с уезда. Доктор был уважаемым человеком, имел богатых родственников. Вечерами во дворах слышался визг свиней, которых резали для свадебного стола. Вкусно пахло из самодельных коптилен, где готовились всевозможные копчения.

Мама с утра под различными предлогами уходила на весь день из дома. Ее теперь видели только с цыганкой Азой, а иногда у цыган в таборе. Никакой запрет не помогал, она все равно убегала из дома и возвращалась только вечером. Отец не решался наказывать ее, ведь дочь была на выданье. За два дня до свадьбы мама не вернулась вечером домой. С утра начали поиск по всей деревне. После обеда ее мать, наша бабушка, нашла на столе под скатертью записку. Прочитала, испугалась и помчалась в лавку к мужу. В записке мама написала: ''Больше вы меня не увидите. Простите меня и прощайте. Ваша Маня''. Поднялась невообразимая суматоха. Решили, что Маня покончила с собой, и в этом все обвиняли отца. Обыскали близлежащий лес, но тела не нашли. Кто-то сказал, что в этот день Маню видели в таборе с подругой Азой.

– Папа, – спросил Сережа, – значит, бабушка Маня умерла в лесу?

– Ты не торопись с выводом. Умей слушать до конца, – вразумил он сына, вместо ответа на вопрос и продолжил рассказ.

Азу тоже в последнее время не видели жители деревни, и это вызвало подозрение. Дедушка Петр, отец Мани, разыскал цыганку. Угрожая посадить в тюрьму за соучастие в гибели дочери, вынудил ее во всем сознаться.

– Жива ваша дочь, жива, – сквозь слезы сказала Аза и стала рассказывать. – Маня обливалась слезами и просила меня помочь. Она мне сказала, что если я не помогу, то она завтра повесится. Я видела, что она не шутит, и стала просить брата Николая помочь нам. Он не хотел с нами связываться, но пожалел Маню и помог. Вечером в повозке мы отвезли ее в Себеж на вокзал. Денег у нее не было, и мы купили ей билет до города Великие Луки.

– Что ей там делать? Там нет у нас никого из родни, – воскликнул отец и грубо выругался.

– Там живет молодой человек, который ее любит, – тихо сказала Аза, и, перестав плакать, глубоко вздохнула.

– Адрес знаешь, этого молодого человека?

– Не помню я адреса, но Николай записал на всякий случай.

– А где сейчас твой Николай?

– Он в отъезде по нашим цыганским делам. Будет через три дня, – ответила Аза уже с вызовом. Кроме побега, дедушка Петр узнать у Азы ничего не мог и раздосадованный вернулся домой.

Между тем, можно себе представить, как переживала девушка на пути в незнакомый город к малознакомому мужчине. В Себеже Маня дала телеграмму Сергею и указала поезд, с которым приедет. Номер вагона не знала, потому что билеты еще не продавали. Поезд на Великие Луки пойдет рано утром, и ночь Маня провела с цыганами на вокзале. Рано утром Аза и Николай посадили Маню в поезд, пожелав ей удачи и счастья, а сами вернулись домой.

В Великих Луках шел холодный осенний дождь. Маня без зонтика и вещей, в легком осеннем пальто и без денег, вышла под дождь на перрон. Остановилась у тускло горящего фонаря и осмотрелась. В это серое дождливое утро можно было различить лишь силуэты людей. Ее никто не встречал. Она поднесла руку к глазам и взглянула на свой золотой перстень, подарок тетки Ксении. За несколько минут Маня основательно промокла. «Продам и вернусь домой, – решила она, – надо узнать, когда поезд на Себеж». Вдруг мимо пробежал один военный, он на миг остановился, посмотрел на нее и побежал дальше вдоль вагонов. Не успела она отойти от столба с тусклым фонарем, как увидела, что навстречу ей бегут двое военных. «Мария», – крикнул один из них, подбегая к ней.

– Сережа, – тихо, глотая слезы, отозвалась Маня и уткнулась ему в грудь…

Тамара и Надя платочками промокнули выступившие слезы на глазах. Не выдержав молчания, Тамара сказала: «Прямо любовный настоящий роман».

– Да, они поженились. Это наши папа и мама. Но интересен конец этой истории. Через десять дней в Великие Луки приехал дедушка Петр. Приехал он утром и пошел по адресу, взятому у цыгана. Мама рассказывала, что она несла к столу, где сидел папа, горячее какао с молоком в стеклянной посуде. В это время, после стука в дверь, вошел дедушка Петя. Мама выронила из рук посудину с горячим какао и обожгла ногу. Неделю жил дедушка у зятя, а, уезжая, сказал: «Оказывается, и среди военных встречаются хорошие люди».

Об этой истории мама рассказывала не один раз, говорил об этом и мой дед Петр. Так что эта история доподлинная.

Сам же я хорошо помню Новочеркасск, где отец служил в КУКС-е (курсы усовершенствования командного состава) и носил на петлицах одну шпалу. Начальником курсов усовершенствования командного состава был комкор Боторский. Он носил на петлицах три ромба. Семен Михайлович Буденный, в то время, имел звание командарма и носил четыре ромба. Буденный часто приезжал в КУКС по службе и просто навещал товарища по гражданской войне, Боторского. КУКС занимал обширную территорию, на которой было расположено огромное здание манежа. В нем проводились различные конные упражнения. Я был еще дошкольником, любил посещать манеж, хотя отец мне запрещал находиться там. Жены командиров, как правило, занимались верховой ездой. Мне нравилось, как мама сидела на лошади, брала барьер или неслась галопом. Однажды проходили конные состязания, в которых участвовала мама. Меня и соседскую девочку Эдду закрыли в нашей квартире, чтобы сидели дома. Отец Эдды военный, а мать тоже принимала участие в этих состязаниях. Девочка была на год старше меня и убедила, что нам надо обязательно попасть на эти состязания. На дворе стояла поздняя осень, и было прохладно. Мы вылезли в форточку и помчались к манежу. Я был без пальто, но с шарфом вокруг шеи. После этой прогулки я заболел воспалением легких, и мама постоянно была со мной. Я был очень счастлив, что она рядом. Мама была очень красивая, и когда она долго отсутствовала, я боялся, что мне подменят маму. Когда она приходила или приезжала, я долго смотрел на нее, убеждаясь, что это настоящая мама. А выезжала она со своим драмкружком частенько в Новочеркасск или на заводы Ростова. Ставили пьесы Островского, и я помню, как мама разучивала роль. Мне нравилось, как она говорит, и что она дома со мной.

Затем отца перевели в четвертый кавалерийский полк, который находился в Ставрополе. В то время этот город назывался Ворошиловск. Мы получили квартиру у верхнего базара в доме для военных. Вскоре со своими родителями в этом доме поселилась и Надя. – Игорь указал на жену, а Надя рассмеялась и сказала: «Я помню, как мы познакомились. Во дворе, когда тебя укусила пчела, и под глазом вздулась шишка. Ты кричал на весь двор, а моя мама делала тебе примочки».

–Да, было больно, и я испугался, – улыбаясь, сознался Игорь и стал говорить дальше.

В Ставрополе я пошел в школу, мама устроилась на работу в магазин «военторга» продавцом. Летом меня отправляли в детский санаторий на Черное море в Анапу. Отец уезжал отдыхать в Кисловодск, а мама проводила отпуск в Хосте. Когда родился Роберт, родители уже никуда не выезжали. У мамы, после моего рождения, десять лет не было детей. Роберт был очень желанным ребенком. Когда мама его рожала, отец, беспокоясь за жену, все свободное время находился в роддоме. И был безумно рад, родившемуся мальчику. Не слушая ничьих возражений, написал химическим карандашом на лбу ребенка свою фамилию. «На всякий случай, чтобы не подменили», – оправдывался он. Эти следы карандаша оставались еще долгое время после того, как маму с Робертом привезли домой. Мама больше не работала. Свою добрую душу и светлый разум она раскрыла перед нами, детьми, и свою недолгую жизнь посвятила воспитанию в нас доброты к людям. В торжественной домашней обстановке отмечались наши дни рождений. Мама следила, чтобы гостям, моим сверстникам и малышам, дружившим с Робертом, было весело и интересно. Позже, лишившись, мамы, я не раз ловил себя на мысли: «Какие же мы эгоисты, дети наших матерей». Хорошо помню, как на наших праздниках хлопотала мама, и у меня не доставало ума, чтобы пригласить ее сесть с нами. Сейчас об этом горько вспоминать. Золотая пословица: «Что имеем, не храним, а потерявши плачем».

Перед войной отца перевели в Минск. В первые дни войны отец был в командировке, а нам с мамой пришлось бежать из Минска. Эвакуации населения не было, люди бежали от фашистов как могли. Мы приехали к родственникам в Сталинград, глубокий тыл. С момента бегства под бомбами из Минска и весь период пребывания в Сталинграде, наша мама, как и миллионы других мам повседневно и незримо совершали героический подвиг. Что значит для жены, матери проводить на фронт мужа и сына. Самой же остаться с младшими детьми, работать до изнеможения на предприятии и еще дома. Затем получить извещение о гибели сыночка и продолжать работать и воспитывать младшего, если он есть. Понять такое в полной мере может только мать, потерявшая сына. От многих, ставших одинокими матерями, можно было услышать: «Зачем я живу?» Но общее горе роднит. Эта общая беда помогла многим выжить и пережить то лихое время. Наша молодежь не отдает в полной мере дань уважения матерям с их героическим прошлым. В ином государственном учреждении женщина-мать, пережившая лихолетье войны и потерявшая сына, не может решить простой бытовой вопрос. Не найдет управы на распоясавшегося чиновника. Это потому, что много людей и особенно тех, кто на государственной службе, заняты каждый своим. Нет им дела до одиноких матерей, совершивших в трудную для страны годину свой героический подвиг. Не надо далеко ходить за примерами. Я неделю тому назад присутствовал на собрании, где обсуждали поведение такого бюрократа. У матери погибшего фронтовика, в однокомнатной квартире, сломался в ванной комнате кран. Женщина написала заявление в жилищный отдел, долго и безответно ждала, а затем пробилась к старшему чиновнику. Для решения вопроса с нее потребовали принести исходный номер похоронки, дату гибели и полевую почту воинской части, где служил сын. Мать долго собирала эти документы, но собрала и принесла. И вы думаете, что ей заменили кран в ванной? Нет, с нее потребовали копию свидетельства о смерти сына. Вот такое отношение к нашим заслуженным матерям еще бытует и развивается. Это недопустимо, и этому не должно быть места в нашей стране.

Нашу маму я причисляю к матерям, о которых пишут большими буквами. В последний момент своей жизни она думала о спасении родного сына. Защищая Родину, солдат в бою бросается на амбразуру, спасает жизни своих товарищей. Это геройский подвиг. Мать от огня и разрыва снаряда закрывает своим телом ребенка и спасает ему жизнь. Это тоже настоящий подвиг.

– Роберт, – обратился Игорь к брату, – достань шампанское и бокалы. Мы выпьем, за светлую память нашей замечательной мамы и за всех матерей планеты».


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.