Алла ФЁДОРОВА. «КОГДА ПРИЛЕТИТ АИСТ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!» федерального журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«КОГДА ПРИЛЕТИТ АИСТ...»
(сказ о Победе в двух частях)


 

Алла ФЁДОРОВА

Алла ФЁДОРОВАДевяностолетний Федор Михайлович вот уже девятый год вдовствует без нашей бабушки, своей обожаемой Дуняши, с которой прожил в добре ни мало ни много, а более полувека. О своей жизни дед иногда поведывает истории, странные и интересные. Приговаривает, бывало:

– Я бы с удовольствием в армию пошёл, если б здоров был.

– Это почему так, деда?

– Только чтоб у командира, у какого я служил. Это душа человек был! Я в Восточной Сибири границу охранял, два года в действительной службе в Красной Армии, рядовым… Лет моих тогда было девятнадцать, а на улице стоял тридцать первый год.

Был я в подчинении у командира части. Ему давали машину, чтоб ехать куда, и шофера, чтоб обслуживал, а он:

– Машину не надо, а дайте мне пару лошадей. Кучера впрягу сам.

Дали ему пару дорогих орловских рысаков и фаэтон. Что ты! То с кибиткой можно, а не хошь, – то кибитку опустишь, – смотря по тому, какая погода. Лошадей я уважаю с младенчества, знаю их, не зря деревенский. И ездить так умел, что у самой смурненькой «волчиной радости» ходкость открывалась изумительная. За это (ну и за черноту волосьев) меня в части Цыганом звали, и командир Мороз (фамилия такая) приметил и при себе кучером держал.

 

КУЧЕР ДЕДА МОРОЗА

Помню, до чего командир забота был! И как он старался для своих солдат, особенно насчёт питания! Там ещё, кроме нас, другие две военчасти – так нам обзавидовались, у них хуже было. Наш-то – кончается месяц – командовает:

– Запрягай, поехали в штаб, по разному всякому вопросу!

Говорит мне:

– Как только выхожу я из штаба в обратную ехать, ты меня и спрашивай со всей строгостью: а что там, например, товарищ командир, по поводу продукта слышно? А я уж тебе и отрапортую: «Так и так, товарищ кучер, забыл, забалабонился в штабе обо всяческом пустяке, а про солдатов желудок, на коем вся боевая мощь держится – и запамятовал!» Или, скажу: «Всё как есть в полном ажиотаже, товарищ кучер, распоряжение о доставке в часть полного боекомплекта отпущено, не извольте за этот вопрос волноваться».

И действительно, все отлично. И мясо крошёное в хлёбове каждый день – гуща! И первое, и второе такое, что – язык задержать надо, не то проглонёшь. Да все в больших котлах, и на добавку хватало. Уговоришь так пару мисок – куд-да там!

Очень его любили. Ни спеси в нём перед солдатом, ни злости – грамминки не было. А я против его, было дело, проштрафился, о первом же годе.

Дед ФЁДОРЛетнее время. Дожжик стоял ужасный. А тут дорога, хоть и широконькая она, но по краям – ямы: и с той стороны, и с энтой. Посерёдке лужа разлилась – и не поймёшь: где дорога есть, где нет дороги. А и нессu я тогда, как и мне любо было, как и командир всегда дозволял, по-цыгански, то значит – шамашедчим ходом. А передок фаэтона узкий, а зад-то ширше! У меня колесо прошло мимо ямы, а его колесо в её самую угодило! Он в лужу, – что ты! – как лопыснётся! А я мимо, как ни в чём, пролетел. Коней окарачиваю, повёртываю: что такое, седока сронили, о, ну, думаю, будет мне сейчас баня с еловыми вениками!

А командир полежал малость от изумления, встает из лужи, и намеревается опять в кибитку лезть.

Молча. А с него тикёт чернота, а едем не просто, а в штаб-бригаду, к высокому командиру, и там не только он – а и с других частей будут. Я лопочу:

– Товарищ командир, давайте домой, переоденемся, тогда поедем; это мы будем что – в таком виде, перед всеми?

А он бравадится:

– Подумаешь, командир бригады, ну и пусть посмотрит! Поехали отсюдова!

Я говорю:

– Товарищ командир! давай не надо! Вы, прошу прощения за правду, моя вина, уж очень печной цапальник напоминаете: такой же черный.

– Я приказываю – выполняй, больше говорить не стану. Пошёл!

Ну, трогаю, грунuм помаленьку. Что будет мне, смекаю. Не иначе, баня, но по наибольшему разряду, от самого высокого командования. И уже до трибунала успел домечтаться. Приезжаем в штаб. А тут как на подбор – на крыльцо выходит сам высокий командир. Встречает, ему доложили, что с такой-то части приехали.

– Мороз, – говорит он моему начальнику, – да ты что, чего ты, пьяный что ли валялся в грязе, или что?

А мой лыбится:

– Это Цыган меня сумасшедшим ходом вез, вот оно так и получилось.

Э, думаю, гинуть – так с разговором. Вылез:

– Разрешите доложить, вёз товарища Мороза по-бешенски, заехал в яму колесом, он в лужу и ляснулся, и домой себя вертать не приказал.

Командир на меня и не глядит, а ему:

– Мне надо тебя зазывать к себе в кабинет, а ты...

– Ну и что такого, и зайду, ничего страшного не будет.

Ушли.

Чё они там лалакали, балакали… а я тут сам не свой сижу, искaзнился весь. Выходют. Мой-то передом, а тот за нём, и глядит ему назад.

– Как фамилия ездового? – мне.

Всё, думаю, послужил…

– Сaвлов!

– Щас будешь ехать, попробуй-ка еще в эту ямку заезжай, – и сгогатывает: – Давай его опять, в эту ямку!

Тот бурчит:

– Научишь его, научишь…

Приехали к дому. Рая Васильевна встревает:

– А, а, а! это что такое, что случилось? Савлов ни в чем, а ты?

Сама хихичит, покатывается.

Ну, думаю, вот теперь он точно осерчает: выставил его кучер посмешищем перед женой-молодайкой. Ему в ту пору шестьдесят четыре года было, а ей – всего двадцать пять, а брал он её восемнадцати лет. Она у него вторая, элементы он посылал дочери и внучке.

Но, нет, гляжу, мужик не сконфузился, а только рад, что жена прыщет. На меня:

– Вот он по-цыгански ехал, Рая!

– А тебе и в удовольствие! – это она.

– По-р-ра не в удовольствие!

Ну, тут уж я понял, что моё счастье, и что из воды я сухим вышел. В полном праве и в отличие от командира. А обо мне с той поры узнали в бригаде и звать стали чуднo как-то: не «ямщик», а эдак, на передок с прихромом: «Ямщик».

 

Лето в Сибири – до пятидесяти градусов жара, зимой – до пятидесяти мороза. Для солдат в части всегда шубняки наготове и телогрейки меховые. И все-ж-ки вот первую зиму поморожено у меня все лицо было пятнами. Повезешь командира куда – холодно. Он-то в кибитке, да и хороший уже, в смысле спиртового градуса. А я не пью – нет ништо. И шубняка на портрет не наденешь. А я не из поскрёбышей был – с лица писаный, девки за мной гужом всегда завивалися. А тут хоть к доктору кидайся: как вот потом ехать домой с такими пятнами?

А командир серьезно так, хоть и шутник был:

– Ничего, – говорит, – все будет заглажено. Кто тебя поконфузил, тот тебя и залечит.

А фамилия его Мороз была.

Вот привожу его к дому:

– Ставь лошадей и заходи!

Ну, ставлю и захожу. Поздоровкаюсь с хозяйкой.

– Здравствуй, Рая Васильевна!

Он – к умывальнику, потом отошёл – мне указывает. Я – к умывальнику.

Рая Васильевна несёт на тарелочке два стакана водки. Преподносит мне.

– Товарищ командир, – говорю, – а ведь мне не надо.

– Почему? Болен разве?

– Нет, – говорю.

– А что же?

– Ну… ведь в армии не дозволено?

– Кому нельзя, а тебе можно. Потому как со мной; значит, всё!

– …никак нет, не могу, я за вожжой! А ну как кони учуют да искобенятся?

– Пей, говорю, неслух, зря не скажу и не сделаю!

Ну, ладно. Чухвысть, стаканчик.

И стало это привычкой у нас. Редкый раз приезжал, чтоб не выпить. Утром прихожу, и к нему:

– Разрешите доложить, товарищ фаэтон, командир запряженный!

Он и закатится!

А потом он додумался.

– Рая, повторить надо!

Ну а мне два стакана – смерть! А он:

– Не отказывайся!

Он здоровый, лобастый, ну а мне, молодяку, чего? помирать надо? – я гукнул полстакана, а оставок – на блюдчик обратно. Мороз заметил:

– Э, не пойдёт. Я всё выпил – и ты пей.

Я – бах в себя оставок! – и уже никакой. Он вышел, посадил меня в фаэтон, лошадей направил, слез да и подстрекнул. А лошадя умные – дорогу знают, и пошли! А я лёжей в кибитке издаля вожжами еще и припущщаю их. Как вдули рысачком! И никому не сворачиваем, ходу не даем ни машине, ни возкам, ни чужим лошадям. И понеслись с? взвизгом!

А они все там, под Читой, малорослые, китайской породы, пугливые – сторонятся, которые всадники – с дороги в обочину съезжают. А я на орловских, высоченных, шурую… куда там! Хорошо, хоть лошади умные оказались. Нигде мне урону не сделали.

Приехал, а выпрячь не смог. Кузнец у нас приходящий, подмогнул. И меня тоже – за химо и в стойло:

– Всё, Цыган, ложись спи.

Раздел он меня, положил на койку: в случае старшина придет или помощник командира по хозяйственной части. Ан, не успел. Ещё не прикрыл меня одеялом, как черт и угораздил! Заявляется этот помощник. Посмотрел на меня:

– Чёй-то ездовой в койку дрюпнулся?

– Да упeстался по жаре! – кузнец отвечает.

Молчит помкомпохоч. С тем и уехал. А мне чего, я и засвистал…

Утром раненько встаю: себя в порядок, коней в порядок. Приносит помощника нелёгкая. Зашел в казарму.

– Савлов!

– Я, товарищ помкомбат!

– Готовься в гауптвахту.

Да в гарнизонную, не в свою часть, а в город. Ба! Покрепче это наказание, стыднее, позору больше, поведут меня – не на подводе, а поперёд неё – пешачкoм. А я в части на хорошем счету был: не только катался да водку трескал, а стрелял, к примеру, завидно, и лошадя у меня всё чистые, гладкие, налитые, не наблажнены, но и не зартачены.

– Барахтин, готовь!

Это у него тоже ездовой. Вот с одной стороны он ремешок отстегает у моей фуражки, на груди мне делает все нарасстёжку, посверх голенищев брюки выпрастывает. Завязки мотаются, ремня нет и пуговицы все ослобонёные.

– Барахтин, будь готов вести!

– Есть, товарищ помкомбат!

Я говорю, разрешите мне позвонить командиру, он: а что ты будешь звонить? Ну, я говорю, мне лошадей кому-то надо поручить, кому он скажет – тому поставлю.

– Звони.

Звоню. Он оттуда:

– Слушаю, кто?

– Савлов.

– Что?

– Товарищ командир, меня помкомбат отправляет в гарнизонную гауптвахту.

– Почему?

– За вчерашнее, что в нетрезвом виде приехал на конный двор.

– За это?

– Да.

– Ага, дай трубку ему.

Я говорю:

– Товарищ помкомбат. Просют вас…

Подходит.

– Да, я слушаю, – сам довольный такой, дуется – лопнуть хочет.

И тут же прям на глазах чaвреть начинает! Вздрючка, видать, ему пошла.

И зачастил: «Есть, товарищ командир!», «Есть!» – слюхлился весь, и у трубки чуть не кадрeлит!

А мне слышно, как он кричит оттуда ему:

– Ты следи за своими, а я за своими как-нибудь услежу! И ты такие вещи не делай, ты знаешь, что это мой подчиненный, я что хочу, то и сделаю, но не ты! Ты к нему не касайся ни с чем, ни под каким видом, что заметил – доложи мне, а сам не делай...!

А помпохоч прямо весь заесился да за такточился. На меня машет: иди, мол. А я дальше стою.

Ну, тарахтели они так, всё, кончили. Помощник на меня:

– Приведи себя в порядок, повяжись, чтоб не было на тебе безобразия.

Я начинаю застёгивать, переобулся, ремень подвязал.

– Ну, – говорит помкомбат, – я смотреть не буду, как ты там собрался, он мне не приказал за тобой следить!

А ездовой его тут же, в стороночке. Он, когда беспорядок мне наводил, так жучился, да когда мой егойному начитывал, прям трясся, кабы и мне, дескать, за что-нибудь не сделали такого. А когда меня отпустили – уж сидит улыбается.

Вот так мне и стало в армии послабление по части надзору. И личность моя с приходом новых морозов поправилась. Я бы и сейчас с удовольствием в армию пошёл, если б здоров был. Только чтоб у такого командира, у какого я был. Это – душа человек!

Мы демобилизовались, и Мороз вместе с нами. Пришла пора ему на воинский пенсион. А я явился к родне в Тинзин как ни в чём, как был красавчик, безо всяких пятен на портрете. Дуняшу встретил. Она всю нашу жизнь потом завсегда людям говорила: «Мой Федя лучче всех!».

 

АИСТИНОЕ ГНЕЗДО

– В Голландии, – сказал дед, повёртываясь от телевизора к нам, – где на каком доме есть аистиное гнездо – тот дом продать дороже можно, чем когда нет.

Дед Фёдор очень редко смотрит телевизор. Такая чрезвычайность это, что мы тут как тут: какая невидаль на этот раз стала интересна нашему дорогому, исключительному деду. Суровый старообрядец, «кулацкий сын», красноармеец, фронтовик передовой 41 года, вернувшийся домой с орденом, видавший девять смертей русский плотник Федор Михайлович дождался в этой жизни четырёх внуков и трёх правнуков.

– Ну, как же, деда, это понятно, – подает голос самый начитанный из нас – очкарик Алёшка. – Это только у нас детей в капусте находят. Во всех цивилизованных европейских странах ребёнка приносит аист! – И зачастил, как по писанному: – У евреев: аист – символ милости и сострадания…

Я знаю, чего добивается Алёшка. Дед крайне редко рассказывает нам о войне. И мы не стремимся допрашивать его. Иногда, казалось бы, ничего в целом свете не боящийся дед начинает беззвучно, чтоб не напугать нас, плакать, когда с энгельсского аэродрома слишком громко и низко над тинзинскими огородами пролетают самолёты…

– …аист – эмблема особенной любви и любви к детям. Символ и спутник буддийского монаха…

– Так, так, – соглашается дед, задумчиво поглаживая рукой седую, но почему-то начавшую вновь чернеть отдельными «перышками» бороду…

На дедушкин дом в Тинзине молится какая-то пожилая женщина. Я точно не разглядела её в лицо и не знаю, где она живет. Сам дед говорит, что, может быть, это она его передразнивает. Должно быть, с улицы видно, как он подолгу с утра и вечером молится перед своим иконостасом в передней комнате. Однако, я проверяла: с улицы в окно ничего не видать – ни деда, ни его истового служения. Только если вплотную приблизить голову к стеклу… Но для этого нужно залезть на высокую завалинку… Да и зачем бы ей дразнить деда: делить им нечего, а дед – безобиден? Ни в жизни не помню, чтобы дед поднял руку на одного из своих внуков, да и вообще ни на кого из людей, на моей памяти…

Со всею природой дед находится в особых, доверительных отношениях. Выйдет зимним ясным утром, на восходе, посмотрит на восток и сказывает: так, мол, и так, к обеду пороша посыплет, потом потечёт, к вечеру инеем прихватит. И точно: всё сбывается! В лесу неподалёку от дома он учит нас различать на снегу птичьи и звериные следы. Он знает голоса всего природного живья. Летнее солнце посылает обильный урожай на наш огород. Возвращаясь с базара, дед везёт нам сласти. Высыплет на стол, поделит всем, возьмет свою долю в карман и уходит по делам. Вечером возвращается и говорит:

– Я вот тут зайца встретил, и он велел вам передать… – и достает пряники или конфеты из того же самого кармана. А мы верим, и даже без сомнения ясно представляем себе, как дедя Федя встретил зайца или лису, и что они прислали нам подарки…

– Как ты говоришь: индийского монаха?

– Да, деда, почти… Буддийского – это и индийского, и китайского и не только…

– Так, так. Это что ж, получается, аисты тоже и в Индии живут?

– Деда! – Алёшка напал на золотую тему, – Они перелётные: преодолевают более десяти тысяч километров. А направляются они в Китай, к тибетским тайным пещерам, где есть проходы в иные миры и где все души пребывают до своего рождения. Вхожи туда буддийские монахи, а провожают их аисты, и после разносят новорожденных от Арктики до Африки…

А как только кто помрёт – так его душа в те пещеры возвращается, но уже сама, своим ходом, подобно птице…

Полуграмотный наш «дедя» имеет всего три класса ликбеза, и тем не менее он человек культурный. Выписывает и читает «Труд», слушает радио – следит за обстановкой в мире. На стене в «середней» комнате, где мы сидим сейчас за круглым столом, висит подаренная нами политическая карта, и у деда – всё на ладони и всё под контролем. Израиль с Палестиной, Америка с «ихними» Картером, а потом и Рейганом, и другими; и «война чурки с палкой», как он назвал когда-то давний ирано-иракский конфликт»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.