Наталия СЛЮСАРЕВА. «МОЙ ОТЕЦ ГЕНЕРАЛ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!» федерального журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МОЙ ОТЕЦ ГЕНЕРАЛ»
(отрывок из повести)


 

Посвящается моему моему отцу
Герою Советского Союза генералу В.И. Слюсареву.

Наталия СЛЮСАРЕВА

Наталия СЛЮСАРЕВАВесенним, дождливым днем 1944 года маму вызвал к себе начальник 435-го батальона полковник Кононенко и приказал срочно отвезти почту и прочий агитационный материал на точку генерала Слюсарева. Вольнонаемной Куриловой Тамаре, проходившей службу по экспедиторской части, в ту весну шел двадцать первый год.

Точка генерала Слюсарева или Командный Передовой Пункт – КПП закрепился на Керченском перешейке. Почту обычно переправляли на понтоне через пролив. В тот день на КПП как раз возвращался самолет из его корпуса. Девушку снабдили стенгазетами, почтой, в придачу для керченцев погрузили в самолет еще и пару мешков картошки.

 

Молодой летчик, схлопотавший накануне за что-то нагоняй, остро переживал свою обиду. – Вот! – объявил он внезапно маме. – Я тебе покажу, какой я летчик! – и сразу бросил самолет в мертвую петлю. Вчерашней школьнице, только и знавшей, что мечтать о любви на городской скамейке тихого Старого Крыма, восторги полетов были неведомы. Ее тошнило. В течение всего этого небесного ужаса, перекатываясь с мешками картошки, мама убеждала летчика-дурака, что он – самый лучший. «Еще бы, конечно», – соглашался тот, заходя на новую «бочку».

Пошатываясь после болтанки, отряхивая с себя капли дождя, девушка направилась к землянке заместителя командующего 4-й Воздушной Армии. Над КПП уже шел проливной дождь. В дни стремительного наступления наших войск точка яростно обстреливалась как с земли, так и с воздуха. Пули, осколки зенитных снарядов сыпались со всех сторон. «Не гора, а сплошная радость», – обмолвился как-то по поводу этого фейерверка Слюсарев. Так за его высотой и осталось название «Гора сплошная радость».

В землянке ее встретил адъютант, окинул взглядом и со словами: «сейчас доложу», взялся за телефонную трубку.

Генерал СЛЮСАРЕВ– Товарищ генерал, к Вам вольнонаемная Курилова с передачей от полковника Кононенко. – Отец, а это было именно он, в ответ, вероятно, осведомился: «Ну, как она?» – на что адъютант еще раз обвел всю маму глазами и громко произнес: «Мечта»!

Перебирая фотографии маминой молодости, любуясь ее красотой, я ловлю себя на мысли о том, что она легко могла бы стать звездой экрана, если бы захотела. Еще неизвестно, думаю я, как сложилась бы судьба признанных кинодив той поры – Любочки Орловой, Валентины Серовой, если бы мама решилась шагнуть на сцены театров и кино. Да, что там Орлова, сама легендарная «девушка моей мечты» – Марика Рокк вместе с «сестрой его дворецкого» – Диной Дурбин настороженно вглядываются в ее лицо. А вдруг, «такая» выступит под свет юпитеров? Откровенная красавица с распахнутыми синими глазами, вся как бы откинувшись в повороте венского вальса. «Компот-шоколад», – шептал таявший отец, стоило ему только ее увидеть.

Пересказывая историю их первой встречи, мама обычно делает паузу, и уточняет, что в то утро на ней была одета кофточка из самого настоящего парашютного шелка и только что пошитая юбка из ярко-синего не нашего габардина – привет от Вани Магара. Этот добрый Ваня был ее первым мужчиной. Появившись в Старом Крыму вместе с начавшейся войной, он за две недели, что их полк стоял там, успел без памяти влюбиться в красавицу, сделать ей предложение, а главное – до прихода немцев переправить в Грозный к своим родителям. Ваня мечтал подарить Томочке рояль, но сумел отправить с фронта только посылку, в которой и обнаружился отрез чудесной ткани – подарок для любимой.

Невесте, однако, недолго пришлось дожидаться своего суженого. Однажды ночью за занавеской, куда ее определили спать, внезапно выросла длинная тощая фигура в белых кальсонах, точь-в-точь, жуткий мертвец со всклоченными волосами из «Страшной мести» Гоголя. Возникший свекор, так перепугал молоденькую девушку, что та, в чем была, выскочила в окошко низенькой хатки. Промаявшись, ночь на дворе, на рассвете собрала нехитрые пожитки, включая габардин, да так и убежала из судьбы Вани Магара.

– Мечта! – подтвердил адъютант. И тут, вероятно отец, который всегда следил за собой и более того, любил пофрантить и, которого однажды сам Жуков чуть было, не расстрелял за то, что тот попался ему на глаза, подпоясанный не форменным кожаным ремнем, а особым грузинским ремешком, ответив, «пусть подождет», начал бриться.

– Надо подождать, – ласково повторил адъютант. – Садитесь…

Хорошо, что у меня сохранился именно несессер отца. Из стольких вещей, «которые нам не нужны», этот набор для бритья есть совершенное выражение моего мужественного отца. Никакие иные ружья, футляры, костюмы не смогли бы лучше передать блестящий дух этих «бесстрашных парней».

Несессер – фатоватого, плэйбойского стиля. Светло-желтая тисненая кожа, мягкая, никогда не заедающая молния. Made in Shankhaj. Внутри – в тон вельветовый чехол с широкими петлями, в которые вставляются граненые стеклянные колбы с серебряными завинчивающимися крышками, подлиннее и покороче, для одеколонов, кремов, лосьонов с тонко изысканным запахом особых мужчин, которых у нас никогда и не бывало, каким не был и мой отец – мужчин Стендаля и Висконти.

Когда мама вошла в землянку, она увидела поднимающегося из-за стола генерала Слюсарева и бросившегося внезапно на нее из угла огромного дога.

– Тубо! – громко отозвал отец собаку.

– О, боже! – Обомлела про себя красивая мама-мечта. – О, боже, он даже, кажется, знает иностранный язык…

К тому времени, когда вольнонаемная Курилова проявилась в жизни отца, тридцатисемилетний генерал Слюсарев был уже женат со стажем. Его семья – жена Ольга и два сына, постарше Боря, лет восьми и двухлетний Толя оставались в г. Горьком. С радостным приближением конца войны, близился и день, когда семья должна была воссоединиться. Отец мрачнел. Другая, синеглазая, оказавшись по жизни рядом, глубоко вошла в него. Она была у него в крови, как выразились бы испанцы. Совершенно неожиданно от Ольги пришла телеграмма, что та выезжает к мужу на фронт: то ли супруга почувствовала что-то неладное, то ли сильно соскучилась.

Мама ходила уже беременная и довольно большим сроком. Отец совсем запаниковал и срочно нашел врача, чтобы освободиться от ребенка. «А это был крупный мальчик», – рыдала мама и потом во всю последующую жизнь во время скандалов это горько кричалось, как главное доказательство того, какой он всегда был ужасный негодяй. За несколько часов до встречи с женой отец погрузил фронтовую подругу в самолет и отправил в родную часть, откуда год назад оприходовал вместе с почтовой посылкой. Прощаясь, заплаканная красавица читала стихи: «Возьми меня с собой! Я мальчиком переоденусь и что-то там - я на войну пойду служить с тобой…». Легионер молчал. Развод для гвардии генерал-лейтенанта, Героя Советского Союза, заместителя командующего 4ВА, члена КПСС представлялся совершенно немыслимым.

На освобожденной территории притихшего Крыма Курилову Тамару ждало большое горе. Ее мать и отца, которым в 1943 году исполнилось по тридцать лет, расстреляли немцы за связь с партизанами. Горюя о своих, мама всегда мысленно укоряла мою бабушку Таню за то, что та со своим не в меру деятельным характером втянула мужа собирать оружие в помощь партизанам. К концу войны это было просто глупо, так как оружия в нашей армии имелось достаточно. Таня, активистка и комсомолка, всегда слыла заводилой, а ее муж – Петро или Петечка – наоборот, спокойный и разумный, молча, следовал тому, что затевала жена.

Выдал их, как впоследствии узнали, некий румын, с этой целью, нарочно втершийся в доверие к наивным крымчанам, и сдавший всю группу. Через неделю к соседям постучал немецкий солдат и со словами: «красивой фрау больше нет» передал платье, в котором Таня была в день ареста. После освобождения Крыма на стене тюремной камеры в Симферополе обнаружили их гвоздем процарапанные фамилии. Жили они в Старом Крыму по улице Греческая 19. В доме стоял квадратный стол, накрытый белой скатертью, а на нем будильник – самая дорогая вещь в семье.

Тамара, уезжая с Ваней Магаром, накануне вступления немцев в Старый Крым, уговаривала родителей ехать с ними, но они наотрез отказались. «Ни за что из дома не поедем».

Еще до войны в Топлах, совсем близко от Старого Крыма размещалась опытная мичуринская станция по выращиванию особых фруктов на кремлевские столы. Дело даже не в том, что дедушка Мичурин оставил некий рецепт. Топловка – место открытой, явленной благодати. Целительный горный воздух. Самый известный туберкулезный санаторий. Вода - святая. На целебном источнике – женский монастырь в честь Параскевы Пятницы, основанный еще при Александре III.

Генерал СЛЮСАРЕВПравительственные яблоки и груши вызревали отменные, но кроме необыкновенной величины и вкусноты, в них присутствовала еще одна особенность: на их рдяных, загоревших боках красовались – здравицы вождю, символы – «серп и молот», а то и карта полуострова Крым. Летом 1941 года мирные трафареты сменили на соответствующие историческому моменту. Маминому брату Лорику (Ленин Организатор Рабочих И Крестьян) было лет тринадцать, когда он раскладывал по ящикам яблоки, с белеющими от гнева призывами: «Смерть фашистам!», «Долой оккупантов!», «За Родину!» «За Сталина»!

Прошло около двух месяцев, как однажды утром на аэродроме Старого Крыма лихо приземлился самолет, из которого вышел папин главный адъютант – статный, щеголеватый красавец с волнистым чубом, родом из под Полтавы – Яша Куцевалов. Бесконечно любимый мною дядя Яша, безропотно подставлявший свой чуб под мои липкие ручки и вслед за плюшевым медведем, перечесанный одновременно во все стороны всеми гребенками и расческами.

– Тамара Петровна, собирайтесь, я – за Вами. – Он всегда обращался к маме по имени отчеству. – Слюсарев приказал доставить Вас к нему.

У мамы страшно забилось сердце. Забыв все свои обиды, она побежала к себе в казарму собирать вещички. Но тут заартачился полковник Кононенко. «Не отдам, ни в какую. Вот такие генералы там у вас тешатся молоденькими девушками, а потом бросают их, ломают жизнь. Не отпускаю. Не разрешаю, и все. Она пока еще в моем подчинении. Пошли все ваши генералы к такой-то матери!»

В окружении притихших подружек мама забилась на топчан, где с ужасом ждала решения своей судьбы. Из окошка было видно, как дядя Яша упорно ходил за полковником по двору части и что-то ему наговаривал. Потом они скрылись. Только к вечеру в казарму вошел ординарец отца. – Ну, Тамара Петровна, – сказал он, оттирая пот из-под фуражки. – Мы с полковником семь раз у дуба облегчились, прежде чем он разрешил вас отпустить. Собирайтесь! Летим!

Дядя Яша знал, что приказ отца не может быть не выполнен. Полковник также знал, что ни за что не отдаст вольнонаемную Курилову какому- то там старому хрену-генералу. Я думаю, что решил все дуб. Ему просто надоело, что вокруг него кружат двое молодцов, орошая. Он взял сторону ординарца Якова Куцевалова и, как-то, друидически воздействовав на товарища Кононенко, рассеял решимость последнего. Полковник сдался.

Подружки переживали мамино счастье, как свое. Одна из девчушек со словами: «Вот, Томочка, возьми», – протянула ей свою единственную пару беленьких носочков. Этот драгоценный подарок мама запомнила на всю жизнь. Отдать последнее сокровище.

Так мама снова вернулась к генералу Слюсареву. Грозы разводных выговоров прошумели как-то сами собой. Больше они друг с другом не расставались до 11 декабря 1981 года, когда отец скоропостижно умер, упав вдруг в коридоре. Было ему 75 лет.

 

ВЫПЛЫВШИЙ АРХИВ

…«Все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». – Я рьяно протираю тарелки. Вечером соберутся друзья, большей частью все артистический народ. Кстати, совсем недавно узнала, что авторы любимого марша – немцы. Что ж, молодцы. Марш немецких люфтваффе сопровождает мои хлопоты по дому. Так, не забыть еще, на рынке прикупить зелень – цицмату, тархун.

Незаметно текут вечерние минуты, свиваясь в часы.

– Твой отец, кажется, был военным? – Неожиданный вопрос оглушает меня. С чего это вдруг? Армия сегодня не популярна. О ней говорят только с иронией. Чтобы проскочить тему, я небрежно бросаю: – Да, он… так, воевал. А вы смотрели новый фильм с Аль Пачино?

Разговор скатывается в знакомое русло последних видео.

Проводив гостей, я подхожу к портрету отца. Мне перед ним неловко, как будто я его предала. Боже мой, мой отец. Да, если бы они только знали? Мой отец – летчик, генерал, гвардии генерал-лейтенант авиации. Сталинский сокол! Черт побери! В 1939 году, когда он входил в холл гостиницы «Москва», швейцар вытягивался в струнку, громко объявляя на весь вестибюль: «Внимание! Герой Советского Союза!»…

На сердце – грусть. Да, отец стал забываться. Уж очень быстро покатилась жизнь. Я училась, влюблялась, обзаводилась детьми, разводилась, сбегала из Москвы в Коктебель – и все сама, и все одна. Отец все эти годы лежал на чердаке в семейных потемневших фотоальбомах, исписанных тетрадях, отпечатанных пожелтевших листках неоконченных воспоминаний. О чем в них? Я никогда не интересовалась. Вспоминаю, что при жизни, разместившись удобно за письменным столом со своими листочками (для вдохновения он «заряжался», как и его любимая летательная техника горючим) мне казалось, Сидор Васильевич не шел, дальше начальной главы о том, как «его родили мальчиком» на радость всему Тифлису. Самое важное для себя воспоминание он торжественно переписывал по много раз. Я не однажды заставала его в романтическо-приподнятом настроении. «Ай, сагол!» – произносил он «свое любимое», довольный поднимаясь от стола. «Ай, сагол!»

И вот, нынешней зимой нас залили соседи с верхнего шестого этажа, («Эй, вы, там наверху?») и не просто так, а кипятком. Чердак, наполнившись водой, так основательно просел, что его пришлось срочно вычищать. Из глубины сырого чердачного тоннеля с первой волной теплой воды выплыл намокший по краям большой парадный портрет отца – ну, вылитый Садко с любимой, в синих волнах-завитушках, коробки шоколадных конфет. Вслед за портретом выскочила на свет, сложенная вчетверо китайская грамота на плотной парчовой ткани. На бледно-голубом фоне с вкрапленными золотыми мушками, по краям оторочено вышивкой – черные матовые иероглифы. На обороте – перевод-благодарность генерал-лейтенанту авиации Слюсареву за организацию противовоздушной обороны г.Шанхая в 50-м году, подписанная председателем Мао. Под текстом – размашистая, даже лихая подпись Мао Дзе-дуна голубой тушью и, разумеется, по вертикали. Чудно.

Фотоархив нашей семьи. Старый, продавленный чемодан до верху набит черно-белыми фото. Мамино любимое занятие – надписывать карточки. С выцветшей уже фотографии глядят двое – он и она, наверное, самых влюбленных и самых счастливых. «Сережа, ты помнишь, как это было? Вена. Австрия.1945г.» На снимке у обочины дороги – группа военных живописно облепила, столько повидавший на своем веку газик с брезентовым верхом, который больше никуда не спешит. Снято в те же майские, первые, послевоенные часы и дни. Парни в гимнастерках, пилотках, сапогах, кудрявый – с аккордеоном. В центре – мама, непостижимо молодая. Светлые подвитые локоны до плеч, вместо челки – валик волной назад, по моде тех лет. На ней – легкое платьице, подчеркивающее всю ее женственную фигурку. Понятно, что мужчины затянули ее в самую середку, чтобы оказаться к ней ближе, еще ближе, еще. На другом фото – мама в шинели и кубанке смотрит в некую невообразимо далекую даль вместе со своим Сережей – за озеро Байкал, за Порт-Артур в сторону Великой китайской стены. А вот, наконец, и сама площадь «Тяньаньмэнь». «Пекин и все какие-то храмы», – аккуратно выводит мама на оборотной стороне карточки.

На этой фотографии папа обнимает маму.

А здесь он смотрит на нее чуть сверху светлым уверенным взглядом, положив ей руку на то место, куда обычно вешают ордена.

Я обнимаю игрушечного мишку.

Папа обнимает дочку Лену. Лена обнимает папу.

Мы на веранде нашего дома в Андуне. Лена держит в руках горшок с цветком. У меня на коленях – клетка с перепелкой.

Я опять обнимаю любимого мишку, который в самое ближайшее время окончательно размокнет и развалится от моих частых уколов ему в попу, чтоб не болел.

Я крепко обнимаю папу. У него на коленях, чуть отпрянув, чтобы удобнее было смотреть, я ясно по-гайдаровски гляжу папе в глаза. Папа, ты помнишь, как это было?

Китай 1952 г. На террасе и во дворе обитает маленькая живность, собранная для нас тобой, на манер зоопарка. В заднем углу двора – кроличий загон, куда сразу после завтрака я тороплюсь, чтобы навести порядок, и отшлепать непослушных кроликов. Странно, но кроликов с каждым днем все меньше. Повадился хорек. Лаконичное объяснение взрослых меня совсем не устраивает. Так и вижу свое недоумение и чуточное раздумье на тему: заплакать или… а ну их, этих кроликов. Зато в холодном глубоком чане ходят восьмерками две большие змеи. Хлопочет над крошками хлеба и пшеном перепелка. В тесной клетке со страшным сердцебиением, слышным, кажется, на весь дом, сидит заяц. Зайцу не хорошо. Это ясно. И, несмотря на то, что зайчата – любимые персонажи, у зайца долго не задерживаюсь. Не приятно, что ему плохо, когда всем так хорошо. Филин с поворачивающейся головой, кажется, немножко угрожает. Ну, его тоже. Пойду лучше в папин кабинет. О, какой кабинет! О, сколько здесь разных вещей! А как бьют в глаза ярко-алые атласные коробочки на столе, расписанные по бокам золотыми сверкающими жуками. Если постараться и сильно вцепиться в круглую крышечку, то, отодрав ее, в глубине красного картонного стакана обнаружатся белые пребелые, короткие карандаши. Но я то знаю, что это совсем не карандаши, а папиросы. Их с сестрой мы уже раскуривали в Чите, значит, когда нам было по четыре года. После чего случился большой, черный пожар с дымом и гарью, сгоревшими в нем маминой шубой и платьями. Нет, не буду, пожалуй, сегодня курить, а только понюхаю. Все-таки, какой необыкновенный у них запах. Как они пахнут, совсем как отец. А это что за густая, темная жидкость в узкой бутылке? Фу, какая гадость. Весь рот горит. Может, и это – нельзя? Нет, лучше поскорее выбираться из папиного кабинета. А вдруг он скоро вернется?…

Хотя отец никогда не возвращался, не приходил домой, в обычном смысле этого слова, и, конечно, не носил пижаму. Отец в пижаме? Ну, это просто до слез. Да, он весь в патронах, крест накрест, и кинжал сбоку. Перед моими глазами – дугообразная сабля в черном футляре с гравировкой по стальному клинку, над диваном – узкая сияющая шашка, в шкафу - пара темных старинных охотничьих ружей, работы каких-то иноземных братьев. Третье ружье – совсем простое на вид. Но когда я в пятом классе выбралась с ним на наш балкон, навела на противоположные крыши и долго целилась, не припомню в кого и зачем, то очень скоро, в тот же день, к нам в квартиру пришли какие-то дяди и забрали ружье с собой. Ничего, оставался еще дамасский кинжал сплошь в арабской вязи. Наган или нечто пистолетное мама давно уже выбросила в узкий подмосковный ручей, так как папа был достаточно ревнив. Охотничьи ружья, с частыми серебряными насечками он раздарил сам, всей широтой русской крови впитав старинный грузинский обычай – снимать со стены первую вещь, глянувшуюся дорогому гостю.

Отец никогда не возвращался с работы, он вообще, ниоткуда не приходил. Он настигал нас всех сразу неожиданно и точно, как широкая, сизая туча, накрывает светлый городок, за крепостной стеной которого все вышивают на пяльцах.

Генерал СЛЮСАРЕВЯ просыпаюсь ночью оттого, что у щеки возится что-то маленькое, пушистое, лижущее. Это – какой-то замечательный щенок. Теперь, он – мой. Его принес папа. Он будет жить с нами всегда. (На самом деле, недолго: он сдохнет от чумки, потому что никто не смотрит за щенками). «Пушок, ищи Наташу!» – вот вся его работа. Я прячусь в гардероб. Пушка выпускают из рук и он, тряся ушами и, буксуя на поворотах, мчится по нашей квартире, очень быстро, надо отдать должное, делая стойку перед гардеробом. Щенок громко лает. Он – молодец! Он нашел. И Наташа – тоже молодец. Кто поужинает с папой в два часа ночи? Кто разделит с ним компанию? Конечно, любимая доченька Наташенька, такая же толстенькая, как и щенок, благодаря поздним ужинам. Но, разве мы станем есть котлеты? Нет, мы будем вкушать «шары жизни», дегустировать бефстроганов по-шанхайски, насаживать на вилку скользких рогатых трепангов с черными грибами, мешок с которыми уже не первый год честно несет караульную службу в нашем стенном шкафу, и много – много зелени. На балконе взошла цицмата. Грузинской травке никогда не удается подняться в полный рост. Ее едва проклюнувшуюся, отец щедро забрасывает в кипящую сковородку.

Если он прилетит с юга, также вдруг, нас обовьют гирлянды сушеных персиков, урюка, хурмы, инжира. Липкие колбаски чурчхеллы из виноградной муки с орехами перемусолят нам с сестрой руки.

В последние годы, пробавляясь пару раз в военном госпитале Бурденко на обследованиях, он никогда не ел яблоки на третье, собирая их для своей дорогой внучки Аннушки. Это все были гостинцы, которые он разбрасывал вокруг себя, как щедрый клен сбрасывает свои красивые, резные, золотые листья. С той разницей, что клен делает это только осенью, а папа – всегда.

При попытке составить его портрет на память приходят две исторические личности – Бенвенуто Челлини и Василий Иванович Чапаев, в исполнении замечательного актера Бориса Бабочкина, на которого отец был удивительно похож. От гениального скульптора и ювелира – его неистовый темперамент. Так и вижу, как Слюсарев, закутавшись в широкий плащ, «усы плащом закрыв, а брови шляпой» (О, жалкий Дон Жуан! О, мой великолепный отец!) стремительно выскакивает из-за угла на «пьяцца эрба» – «зеленную площадь» сонного городка. Спасаясь от преследователей, (а может это – Бенвенуто в короткой кожанке отца?) он исчезает в западных воротах с тем, чтобы через пять минут выскочить с восточной стороны для новой потасовки.

От комдива гражданской – весь его молодцеватый облик, бесстрашный взгляд, особая выправка, геройские усы, словом весь киношный, лубочный, и все-таки, взаправдашний дух атаки.

Существовал еще один сказочный персонаж, с которым отца роднила обстановка его детства, проведенного среди рядов тифлиского базара, на вокзале, в беспризорной компании – «Багдадский вор». Жизнерадостный «Багдадский вор», не теряющийся ни при каких обстоятельствах. Под градом обрушивающихся голода, страха, нужды в освоении ремесла выживания, отрабатывалась та неповторимая реакция, которая позволила отцу пройти живым и невредимым через пять войн счастливо и долго летать, высоко поднимая в наше и не наше небо, свои родные «чижи», «ласточки» и «катюши».

 

ОДИССЕЙ

Все ее немного побаивались – старую профессоресу, читавшую курс греческой литературы у нас в университете. Всегда в одном и том же черном платье, не считая белой камеи – вечный траур по муже, столь же великом знатоке всего древнегреческого, она спокойно могла выкинуть в окно зачетку, если ей не нравился ответ студента. Угодить ей было трудно. Ее любимцем был Одиссей. Часто, будто ветром одиссеевых странствий ее относило к самому краю подиума, и тогда аудитория со страхом взирала, как она балансировала над бездной. В ней совсем не было веса. А по рассказам старшекурсников однажды она так и полетела с эстрады вниз, снесенная особо сильным порывом.

На «греческих лекциях» моей душе всегда было по-особому уютно. Пожалуй, я одна разделяла с преподавательницей ее личностные чувства. Со скользкого трапа Одиссеем ко мне всегда спускался отец. Им первыми, проваливаясь в прибрежный песок, надо было тащить весла на трирему, вручную вкатывать бочки на палубу, торопить других, готовясь к походу. «Ну, наконец-то, отходим!» А потом, мотаться между островами, в сущности, маленькими – Самос, Эвбея, Корфу. И, кажется, долгое время он – Одиссей, особо не расстраивался, что не попадал домой.

…Так. Но кто, подобный коршуну,

Над моей душою носится,

Словно манит к року горшему,

С новой кручи в бездну броситься?

В корабле раскрылись трещины,

Море взрыто ураганами,

Берега, что мне обещаны,

Исчезают за туманами.

И шепчу я, робко слушая

Вой над водною пустынею:

Нет, союза не нарушу я

С необорною богинею».

Отношения моего отца с богиней победы складывались намного проще. Отец никогда не бегал к другим музам, разве что к Терпсихорам, да и то в краткие часы привалов. Но Афина, однажды с щедростью распахнув над ним свою плащ-палатку, уже не отступалась от своего кавалера, а может просто забыла, где кинула плащ. Примером ее глупого служения можно посчитать историю поступления отца в летную школу в Ленинграде в 1928 году, о наборе в которую, он прочитал с листка на тифлиском заборе. Тотчас загоревшись, он немедленно приступил к осуществлению своей идеи. Взял путевку от завода, а может, просто сбежал из цеха и на попутных товарниках добрался до Ленинграда, не известно.

Уже шли экзамены. К двадцати годам, на ниве образования у отца насчитывалось едва три года церковно-приходской школы, правда, с азами «греческого» и богословия, да у своего лучшего дружка из семьи инженера за помощь в саду он перечитал всю приключенческую литературу. Но чтобы стать летчиком страны Советов требовались иные знания. При поступлении необходимо было сдавать алгебру, геометрию, писать сочинение. На экзамене по русскому из предложенных тем он выбрал свободную, поведав о том, как Владимир Ильич Ленин в страшную грозу, бурю и дождь в автомобиле пробирался глухой ночью на очередной съезд партии. Этой работой экзаменационная комиссия была поставлена в непростые условия. О грамотности речь вообще не шла – единица в десятой степени. Но тема! Мощь воображения. Подача. Кажется, ему вывели три балла. На математику вместо себя он отправил знакомого гимназиста, с которым сговорился накануне по паре бутылок вина – за предмет. Не знаю результатов тех экзаменов, но в списках принятых его фамилии не было. В первый день занятий Слюсарев прошел в класс, сел за последнюю парту и вслед за остальными начал записывать лекции. Идти ему было некуда. Отодрать его от той парты было никому не по силам. Через месяц его зачислили курсантом.

Нет, дело было не так. Я уточнила у мамы. Просто в летной школе объявили недобор и его взяли. Но для начала, после провала, он все равно никуда не поехал.

С везением выпадали случаи и посерьезнее: 37-38 годы очередная чистка рядов Красной Армии. Где Слюсарев? Далеко за тысячи километров в Монголии валяется с малярией при смерти в грязной кибитке. В очередной раз, выходя из бреда, видит, как темная старуха, разламывая на куски черную вонючую плиту, поит его тяжелым чаем, замешанным на бараньем жиру. «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря». Фортуна его, что никогда его не было на месте. Не гоняться же за ним, в самом деле, самолетом? Уже перед самой войной, когда он в должности зам. командующего служил в Киевском округе, подъехали из НКВД. Командующего арестовали. Спрашивают ласково. А где Слюсарев? – На охоте. Подождали день-другой и съехали. Другой кто-нибудь еще попадется не такой везучий. Как отец потом признавался маме, он от страха потом еще трое суток заикался. Но, тут уж пусть бросит в него камень, кто самый храбрый.

Под конец войны, буквально в первых числах мая 1945 года по одной из фронтовых дорог Германии по направлению к только что захваченному аэродрому набирают скорость два автомобиля. В переднем - отец, за ним – его лучший друг еще по Китаю Алексей Благовещенский. Внезапно отец остановился у обочины и вышел. Подал знак – мол, обгоняй, все нормально. Через сто метров обошедшая его «эмка» подорвалась на мине. Дружка буквально по частям собрали на шинель и самолетом отправили в Москву. Остался жив. День победы Алексей контуженный, в бинтах, встречал в больничной палате. Но какая сила заставила отца притормозить?

В 1929 году Ленинградская военная теоретическая школа была окончена и отца перевели инструктором по летному делу в военную школу летчиков им.Мясникова, так называемую Качинскую школу. Школа располагалась в восемнадцати километрах от Севастополя в долине реки Качи. За год до этого на Каче впервые появился парашют. К парашюту курсанты отнеслись вначале, скажем, «не очень», скептически. Думаю, что среди них был и отец. Нередко он признавался, что ничего страшнее, чем прыжок с парашютом, он не испытывал. Судьба парашюта поначалу казалась незавидной. Одни не верили, что он раскроется, другие считали, что поскольку летать они умеют, парашют им ни к чему. При таком настроении парашют долго лежал без употребления. В 1930 году попробовали сбросить с самолета чучело («Ивана Иваныча», как прозвали его летчики) и то неудачно. «Иван Иваныча» отнесло ветром, и он утонул в море. Парашюты снова отнесли на склад. И только спустя год был, наконец, совершен прыжок с парашютом. Тот год отметился еще одним событием – прибытием в школу группы девушек. Среди них – знаменитая впоследствии, прославившаяся беспосадочным перелетом на Дальний Восток в 1938 году – Полина Осипенко, которую отец лично учил летному делу. До этого она работала в столовой. «От плиты в небо», – незлобно шутили над ней летчики.

Под Севастополем отец прослужил три года, обучив летному делу более тридцати курсантов. Осенью 1933г. он вступил в должность командира корабля тяжелой бомбардировочной бригады ВВС Балтийского Флота и ВВС Забайкальского Округа.

От самих Качинских времен практически не сохранилось воспоминаний. Чудом уцелела старая летная книжка отца, в которой велся учет часов и вылетов, точнее: самолето-вылетов. На последней странице его рукой были выписаны несколько поговорок на тему профессии: «Налетай на врага бураном, пробивай его строй тараном», «Пошел в соколы, не будь вороной». «Летчик начеку - и небо ясно», «Москва бьет с носка». Здесь же был переписан абзац про авиаторов из Куприна, искренне ценившего этот род мужчин:

«Я люблю их общество… Постоянный риск, любимый и опасный труд, вечная напряженность внимания, недоступные большинству людей, ощущения страшной высоты, глубины и упоительной легкости дыхания, собственная невесомость и чудовищная быстрота, все это как бы выжигает, вытравливает из души настоящего летчика обычные низменные чувства: зависть, скупость, трусость, мелочность, сварливость, хвастовство, ложь – и в ней остается чистое золото».

Из летной книжки следует, что с 1929-го по 1949 год отец летал на самолетах: У-1, У-2, Ут-3, «Зибель», Як-6, Ут-4, Р-1, Р-5, Р-6, Кр-6, И-1, И-3, И-4, ЛаГГ-3, Як-1, Як-3, Як-5, Як-6, «Аэрокобра», Ла-5, И-15, И-16, Ил –2, ДБ-1, ДБ-3, СБ, ИЛ-4, ПЕ-2, «Бастон», БЮ-181, МИГ-1, МИГ-3 ПО-2, ПЕ-2, ТУ-2, Уяк-7, Уил-2, Нт-2, СИ-47, Уил-10, ЛИ-2, СУ-2.

За это время он совершил 5980 вылетов, проведя в небе 4480 часов, это 374 дня, то есть больше года он в буквальном смысле не касался земли.

Летать он любил и летал как бог. Он всегда был готов лететь, бежать, плыть, куда угодно и когда угодно, лучше всего сию же минуту – своим родным самолетом – и, конечно, как можно быстрее. Еще быстрее, еще. От винта! Соединиться, слиться с вихревым потоком жизни. Где он этот ураган, торнадо? Скорее – в самый центр его. Аллюр три креста! И никаких размышлений. Боже упаси! Только бы услышать призывный звук военного горна. В последние годы, уже без неба и моря, на пыльной первой Мещанской, в нашей квартире таким сигналом долгое время служил ему телефонный звонок. Стоило ему заслышать его, как он моментально выгибал грудь дугой, и только потом, в гвардейской выправке поднимал трубку. Возможно, то был рефлекс на звонок по-гамбургскому счету – от Сталина, Жукова, Василевского:

– Алле! –громко объявлял он. – Генерал Слюсарев у телефона!

Очень часто, не расслышав, о чем там шла речь, а главное, не услышав заветных слов: «Слюсарев, твою мать! Поднять самолеты! Чтобы через пять минут 4 эскадрилья была в воздухе, не то, твою мать!...» и подержав минуту другую трубку, говорил кому-то на другом конце провода: «Пошел к черту!» - и бросал трубку.

 

СПРАВКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА

На Героя Советского Союза, гвардии генерал-лейтенанта авиации Слюсарева Сидора Васильевича

Слюсарев Сидор Васильевич – г. рождения 14.05.1906г. Место рождения – г. Тбилиси. Национальность – русский. Член КПСС с 1929 г. Образование – высшее военное. Специальность- летчик.

1917 г. – Ученик слесаря ремесленного училища г.Тбилиси.

1918 г – Батрак у зажиточного крестьянина в деревне Бадьяуры.

1922 г. – Кочегар паровой молотилки в д.Бадьяуры.

1925 г. – Слесарь мехарт.завода им. Орджоникидзе (бывший Арсенал)

1928 г. – Курсант военной теоретической школы летчиков. Ленинград

1930 г. – Инструктор 1-й Военной школы летчиков им.Мясникова.

1933 г. – Командир корабля ВВС Балтморя и ВВС Забайкальского Военного Округа.

1937 г. – Летчик-инструктор по технике пилотирования, командир авиаэскадрильи ВВС Забайкальского Военного Округа.

1938 г. – Государственная командировка в МНР и Китай.

1939 г. – Зам.Командующего 2 АОН и ВВС 8-Армии.

1940 г. – Зам.Командующего ВВС Ленинградского Военного Округа.

1941 г. – Зам.Командующего ВВС Киевского особого Военного Округа.

1941 г. – Командир 142 истребительной авиадивизии ПВО.

1943 г. – Командир 5 смешанного авиакорпуса Сев.Кав.фронта.

1943 г. – Зам. командующего 4 и 2 Воздушных Армий.

1944 г. – Командир 2 Гвард. Штурмового авиакорпуса I Украинского фронта.

1947 г. – Командир 7 БАК Приморского ВО.

1949 г. – Государственная командировка в Китай.

1950 г. – Слушатель Высшей военной академии Генштаба.

1952 г. – Зам.ком. и командир 64 истребительного авиакорпуса ПВО.

1953 г. – Государственная командировка в Китай.

1955 г. – Командующий Уральской Армией ПВО.

1957 г. – В распоряжении Главнокомандующего войсками ПВО Страны и в распоряжении Главнокомандующего ВВС.

1957 г. – Начальник командного факультета Краснознаменной Военно-воздушной Академии.

Награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза №125, десятью орденами из них: 3 ордена Ленина, 4 ордена Красного знамени, орден Красной Звезды, ордена Кутузова, Суворова, Б.Хмельницкого, медали.

 

ТИФЛИС

Родился я в голоде и холоде, вдобавок к этому в будущем должен был стать еще и священником.

Наверное, никогда не приходила моим родителям в голову мысль, что я стану советским генералом, да еще летчиком. А по продолжительности своей жизни я уже пережил отца. Думаю, что впереди меня ждет большая, светлая дорога и интересная, заполненная богатыми событиями, как в будущем, так и в настоящее время жизнь.

А случилось это, таким вот образом.

Отец мой, дай ему бог светлой памяти, Василий Иванович Слюсарев, уроженец Воронежской губернии Богучарского уезда хутора «Марченко», будучи сыном бедного крестьянина, был призван в царскую армию. Военную службу проходил на Кавказе. В то время шло строительство железной дороги Баку-Тифлис. К концу прохождения службы, а дослужился он до старшего унтер-офицера, отец заключил договор с администрацией станции о приеме его на работу в качестве грузчика, при условии, что он завербует определенное количество односельчан. Получив аванс по договору, Василий приехал к себе на родину выгодным женихом и вербовщиком. Выкупив самую красивую девушку в своей деревне, мою будущую мать, за тридцать пять рублей, и завербовав около десяти семейств, он с молодой женой вернулся в г.Тифлис, что по-грузински значит «теплый».

По характеру это был добрейший человек и хороший семьянин. Его миловидное лицо в некоторых местах покрывали оспинки. В детстве он болел оспой. Мать, я не знаю даже ее имени, умерла сразу после моего рождения.

По рассказам моих старших сестер, у родителей было еще два сына, которые умерли в младенчестве от какой-то эпидемии. С их смертью отец мечтал только о наследнике, но жена рожала ему все время дочек. Еще при разделе имущества в Воронежской губернии ему досталось десять деревьев в небольшой роще. Конечно, каждый глава семьи мечтает, чтобы сын вернулся на землю, где жили деды и прадеды. Сын был ему нужен как воздух, как сама жизнь. Ведь время идет, наступает старость. Кто продолжит род Слюсаревых?

Так вот, когда моя мать ходила беременная мною, отец решил непосредственно обратиться к Богу через попа нашей церкви. Призывая все свое мужество, отец мой, Василий Иванович, обратился к отцу Иллариону с просьбой отслужить молебен и уговорить Бога, чтобы жена родила ему сына-наследника. Поп согласился. Кроме вознаграждения и выпивки, он поставил условие: во-первых, чтобы отец молился и веровал в Бога, тогда Бог услышит его просьбу, во-вторых, если родится сын, дать ему имя по святцам. И, наконец, при рождении сына, как жертва Богу, отдать его в семинарию с тем, чтобы сделать из него священнослужителя, то есть, мне стать попом?!

Вот, как была поставлена подготовка кадров поповского сословия в былые времена, еще в утробе матерей, они вербовали себе замену!

Как видно, отец мой дал согласие. Отслужили молебен на дому, где моя мать лежала на кровати накануне предстоящих родов. Сидя за столом и держа чарку водки, отец Илларион исправно повторял: «Веруй и молись сын мой! Господь Бог услышит твои молитвы, и будешь ты благословен им и весь твой род человеческий!» Продолжая так разглагольствовать за второй и третьей рюмкой, святой отец требовал уже и многое другое, что приходило ему на ум заурядного попа, и после очередной выпитой рюмки повторял: «Слава Отцу, и Сыну и Святому Дух, во веки, аминь!» – пока не свалился под стол.

К великому счастью моего родного отца, которого я страшно любил и люблю до настоящего времени, и которого помню до сих пор, и который почти каждую ночь снится мне во сне и моей матери, и предсказанию отца Иллариона нашего прихода я, в самом деле, родился не девочкой, как обычно было до сих пор, а мальчиком!!!… И не просто так, а в рубашке! Да!!!

Должен сказать, рождение мое принесло великую радость матери - в том, что она, наконец, угодила своему любимому мужу, а отцу в том, что он дождался законного наследника. Но больше всех остался доволен отец Илларион, так как в лице Василия Ивановича он обрел не только православного христианина, но и застольника по грешным делам, по части выпивки. Я же от этого ничего не выиграл, кроме того, что получил жизнь, что тоже не так плохо. Но зато все свое маленькое детство, до десяти лет я страдал, как и мой тезка-великомученик, святой Исидор. Все мои сестры, а их было четверо, впоследствии прибавились еще дети от второй жены – мачехи, зная, что я не переношу свое будущее положение в роли священника, на каждом шагу напоминали мне об этом: «Отец Исидор, благословите! Отец Сидор, простите, что мы испортили Вам воздух, Отец Исидор, просим Вас принести святой воды поставить самовар, Отец Исидор…

Ярким событием раннего детства стал пожар. В тот день мы с малолетками играли в пожарную команду. Собрали бумагу и под сараем развели костер. Спички я вынес без разрешения из дома. В пожарную команду принимали тех, кто еще не сходил по малой нужде. И вот костер разгорелся. Бряцаньем о пустую жестяную банку, вместо колокола, был дан сигнал пожарной тревоги. Команда прибыла на место во время, но то ли у некоторых до срока оказался израсходован запас для тушения, то ли «бочки» подтекали от испуга, но пожар ликвидировать не смогли. Из-за порыва ветра огонь разгорелся с новой силой, захватив сарай нашего соседа. Когда сарай затрещал, и внутри полыхнуло пламя, пожарную команду как ветром сдуло. С криками: «Это не я, это Сидорка!», – пожарники бросились врассыпную. Я, крайне удивленный таким предательством, тоже вынужден был дать драпу. Перебежал улицу, вскочил на бугор, где летом размещался солдатский лагерь, и спрятался в окопе. Слыша голоса сестер и отца, потрясенный страхом и неизвестностью, что же будет, когда меня обнаружат, я еще глубже зарывался в землю. В таком напряженном состоянии я, по всей вероятности, заснул, потому что когда проснулся, стояла уже глубокая ночь, а я лежал дома, на полу, укрытый теплым одеялом.

Образ моего отца особенно сохранился в моей памяти. Высокого роста, худощавый, внешне он был очень привлекательным. Свои темно-каштановые волосы он зачесывал назад. В его голубых глазах всегда светилась искорка нежности. Отец не пил, за исключением праздников, не курил, никогда не чертыхался. Был очень религиозен. Любил Бога и почитал икону, которой его благословили, когда он женился.

По своей честности, искренности и правдивости, ему не было равных. Его всегда выбирали старостой. Все носильщики добровольно сдавали ему заработанные деньги, которые он к концу смены делил поровну среди членов артели. Отец отличался большой физической силой. Взвалив на спину до четырех пятипудовых мешков муки, он свободно переносил их к месту разгрузки. Он заботился о своем внешнем виде и чистоте. В карманах у него всегда лежали сладости для своих любимых детей. А любил он нас крепко, особенно меня.

В ту пору жили мы сравнительно неплохо. Хватало на жилье питание и одежду. Жизнь в Тифлисе – относительно дешевая, особенно продукты. Мясо ели два-три раза в неделю. Постные дни соблюдали все, в том числе и дети. Молоко покупали только для малышей. На завтрак – вареная картошка в мундире, селедка, огурцы, помидоры, зелень. Чай вприкуску. Обед: борщ с мясом или постный, заправленный растительным маслом. На второе – жареная картошка, рыба, по воскресеньям – иногда, жареная баранина с баклажанами и помидорами – «аджапсандал». На ужин – остатки обеда и чай.

Помню, что отец сам любил кухарничать. Мог приготовить любое блюдо, испечь пироги, запечь окорок или барашка, птицу, гуся, индейку, куличи на Пасху. Можно сказать, он был непревзойденный кулинар! С осени заготавливал овощи, искусно солил в большой бочке капусту с яблоками. Протирая помидоры через сито, и заливая до верху бутыли подсолнечным маслом, делал аджику. Очень любил ходить на базар за продуктами. А как умел принять гостей! Его гостеприимству не было предела. Особенно на Новый Год, который совпадал с днем его Ангела. Стол у нас ломился от всевозможных кушаний и напитков. Народ гулял до самого утра. Здесь у отца раскрывался незаурядный талант тамады. Природная веселость и остроумие хозяина радовало всех. Гости чувствовали себя свободными и от души веселились.

В то время жили мы на Норийском подъеме №6, недалеко от Кукийского кладбища, на котором похоронена моя мать, все мои братья и сестры. Рядом с домом улица разделялась на две самостоятельные: одна широкой дорогой уходила к православной церкви и кладбищу, другая вела за город, в поле. По улице в основном двигались похоронные процессии. Из-за крутого подъема на нашем отрезке траурные катафалки зачастую останавливались, лошади не в силах были преодолеть крутизну, особенно в гололед или после дождя. Тогда сопровождающие снимали гроб и дальше несли его на руках. В престольные праздники со всех концов Тифлиса сюда стекались толпы нищих, прокаженных, калек. В голодные времена я и другая детвора часто кормились на кладбище за счет поминок, здесь же преодолевая страх, играли в казаки-разбойники…»

С улицы наш дом был обнесен высоким двухметровым забором. Забраться на него было не просто, но зато, когда одолев забор, я оказывался наверху, передо мной открывалась вселенная. С высоты я обозревал весь наш Норийский подъем. Вглядываясь в начало улицы, сколько радости бывало испытаешь первым заприметив отца, возвращающегося с работы. С криком: «Папа, папа! Я первый увидел!» – я слетал с верхотуры, как тот неоперенный воробей и мчался ему навстречу. Сколько счастья светилось в его ласковых глазах. Мне первому он торжественно вручал арбуз, хотя я и шагу не мог сделать с ним из-за его тяжести и объема. Важно, что он вручен лично мне. Нести его до дома будут мои старшие сестры.

Семья у нас была большая, одних детей – девять человек. Я, как старший мужчина рано начал помогать, пристроившись на кухне судомойкой при казармах. Эти казармы до революции принадлежали первому Кавказскому стрелковому полку, имени князя Воронцова-Дашкова, наместника Кавказа. Здесь из унтер-офицеров и отличившихся солдат георгиевских кавалеров в трехмесячный срок готовили младших офицеров – подпрапорщиков. Я чистил котлы, баки и другую посуду, а самое главное носил записки молоденьким горничным и кухаркам. Мы – голодная детвора собирались у выхода, выпрашивая у курсантов еду. Будущие прапорщики предпочтение отдавали девочкам. По вечерам я надевал на голову платок и всегда приносил домой достаточно хлеба.

Еще в самом раннем детстве меня поразило появление в Тифлисе китайского фокусника. В длиннополом халате, с косой, держа бамбуковое коромысло с покачивающимися коробами, поигрывая рукояткой, к которой на веревке был подвешен деревянный шарик, гулко стукающий о металлическую тарелку, фокусник оповещал о своем появлении. Затаив дыхание, жадными глазенками следили мы, как в трех пиалах попеременно то появлялись, то исчезали три разноцветных шарика – красный, белый и синий, как из его рта вылетал огонь, а за снопом огня – ленты, платки, веера. Будто очарованные волшебной дудочкой, окружив фокусника, переходили мы из одного двора в другой, готовые идти за ним хоть на край света.

Уже постарше, в руки мне попалась книжка о путешествии в страну, что лежит за горой Кафу. Начиналась книга так: «Драконы там изрыгают огонь, великаны ездят на львах с золотыми гривами. Ни железо, ни мрамор, ни металл, ни дерево не похожи там на все наше. Мужчины носят длинные волосы, а ноги женщин, что лапки у кошки. Каждый палец на руке у тамошнего жителя знает тысячу ремесел. На рисовом зерне напишут целую книгу. Из цветной бумаги они умеют делать петухов, из шелка – розы, тюльпаны, бабочек. Из желтого бархата – канареек. А когда наступают праздники, их хлопушки и ракеты превращают небо в воздушный сад, где разноцветные огненные цветы создают земной сад наслаждения и тихого спокойствия.

Дома, или по-ихнему, фанзы – очень маленькие, зато дворцы – большие и сумрачные с рогатыми кровлями. Добраться до этой страны не так легко. Надо иметь коня быстрокрылого, да еще без уздечки и седла. Надо сидеть ни в хвост и гриву, а поперек, да и то вряд ли доедешь. А если и заберешься на гору Сам-Каф, то, возникнет перед тобой высокая-высокая, длинная предлинная стена, сам пять тысяч верст длины. Как все это одолеешь?…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.