Борис СОТНИКОВ. «НОЧНАЯ РАДИОГРАММА» – произведение автора-участника МТК ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ федерального журнала СЕНАТОР издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«НОЧНАЯ РАДИОГРАММА»
(остросюжетная повесть)


 

Борис СОТНИКОВ

Борис СОТНИКОВПосвящаю светлой памяти Ивана Кононовича Балюты, командира партизанского отряда имени Чапаева, внесшего, на мой взгляд, наиболее значительный вклад в «Словацкое национальное восстание» против германских войск в 1944 году на территории Словакии.

 

О трагической истории этого человека я писал, когда Брежнев уже подавил в 1968 году «Пражскую весну»; когда честные историки, как генерал Григоренко, сидели в «психушках»; когда бывшие «сталинисты» вновь подняли головы и успели изъять из архивов КГБ неприятную для них правду либо исказить её; когда Сталина, укравшего боевую славу у маршала Жукова, больше «не трогали», отдав Грузии его прах, но оставив ему незаконное звание генералиссимуса; когда «не трогали» уже и подлинных героев войны, оболганных мерзавцами из бывшего НКВД, ибо запоздалая правда о них начала уже прорастать и стучаться из братских могил, а главным образом, из уст уцелевших честных свидетелей. Так было во все времена: правда – что шило, всё равно вылезет из тёмного мешка истории. А сталинский «мешок», извращенный торопливыми «историками»-прославителями, так и не позволил назвать настоящие имена воров чужой славы, да и имена героев тоже, из опасения, что возникнет новая путаница и бросит тень «научной недобросовестности» на советскую историю. Что оставалось художественной литературе после удушения «Пражской весны», хотя эта «Весна» и успела потребовать правды обо всём («шило» уже кололо Чехословакию советской ложью так, что вынудило нашу юстицию начать официальные доследования по грязным делам НКВД в Словакии, чтобы смыть пятна позора, хотя бы с уцелевших героев, оклеветанных и в словацкой печати мародёрами с крадеными орденами победителей).

Я тоже подключился к этой благородной цели как писатель, узнав о событиях в Словакии от их участника – моего друга, кавалера двух орденов Солдатской Славы, Леонида Алексеевича Перфильева. К сожалению, я находился тогда под негласным надзором КГБ СССР и мог лишь написать эту правдивую повесть, но не мог напечатать её.

И мой герой, исповедовавшийся мне, листая свою фронтовую тетрадь, которую ему уже вернули вместе с орденами, кричал:

– Боря, сынок! Так ведь не напечатают же всего того, что я тебе рассказал и показал!

А показал он мне (кроме этой фронтовой тетради, в которой были добросовестно зафиксированы все, взорванные его партизанами, мосты и немецкие эшелоны, с указанием дат, места события и фамилий участников) ещё и огромное фото памятника с его лицом. Этот памятник изваял скульптор-словак, муж радистки, воевавшей в отряде Ивана Кононовича. Она рассказала ему всё об этом отряде и его командире. У неё была и фотография командира. А чтобы показать профиль, она водила мужа по улицам и указывала ему на похожие лица. И бронзовый памятник на века появился на холме перед Братиславой. Руки Ивана Кононовича тряслись, когда он, показывая мне фото памятника, выкрикивал:

– Ну, должен же кто-то разоблачить этого гада, пока я живой! Я двадцать лет из-за его подлости страдал, а он до сих пор носит мою звезду, и хоть бы что!

Я пытался утешить его:

– Придёт такое время. А памятник-то – с вашим лицом – стоит и будет стоять вечно!

– Эх, Боря, на памятнике – нет моего имени. А когда умру, из могилы ничего уже не докажешь...

– Но ведь ещё живы свидетели, и они – уже заговорили о вас!

– Твой Леонид Алексеевич, что ли? Который привёз тебя ко мне, а сейчас вон... спит в соседней комнате. Так он спустился в мой отряд на парашюте с неба, когда меня... уже увезли в Киев! По тому же самому небу, которое – всё видит. Но... почему-то всегда молчит.

– Так о вас же – огромный очерк московской журналистки: напечатан в «Известиях»!..

– А что толку?.. Фамилию подлеца, который носит мою звезду, она – почему не назвала?.. А отрезанные мне ноги – можно вернуть?.. – Он всхлипнул, сдерживая слёзы.

Снова хотелось чем-то утешить, но чем?.. Я уже тогда понимал, что если даже напечатают мою повесть о нём, то всё равно настоящую фамилию мародёра чужой славы – вычеркнут. До суда над ним, до лишения его звания Героя Советского Союза, этого делать нельзя. А если не доживёт до суда, то Звезду – передавать другому не станут. В НКВД всё и навсегда засекречено, иначе в его дерьме, если начать его разгребать, задохнётся общество. А у художественных произведений и задачи такой нет (это дело юристов). Моя цель – зажечь Вечный Огонь в душах читателей, осветив путь к справедливости; научив небезразлично смотреть на почерневшие памятники; рассказать о героях, следуя правде характеров и обстановки. Писатели не могут присутствовать рядом со своими героями, они додумывают в меру способностей и знания жизни. Лев Толстой не сидел рядом с Кутузовым на его совете в Филях, а Генрих Сенкевич не присутствовал при мерзостях, которые совершал император Нерон. Литература – не протоколы инквизиции или НКВД, приговаривающие невинных к смерти. Но присудить к Бессмертию – она может.

 

 

ПРОЛОГ
1

Из огромных ворот Запорожского металлургического завода лавиной хлынули рабочие первой смены. Нещадно пекло солнце. Асфальт на дороге плавился, становился черным и липким, и от него, как от мартена, продолжал идти зной. Рабочие торопились к транспорту, чтобы скорее избавиться от духоты, пота, нелегкой смены. Казалось, они несли на своих плечах жар недавних плавок – от них исходило ровное тепло, запах нагретого железа.

Вытекая из ворот, бурлящая людская река разделялась на правый и левый рукав, потом на ручьи, ручейки, которые говорливо текли к трамвайным, автобусным и троллейбусным остановкам. Там, звеня, лязгая, урча моторами, высекая электродугами снопы искр, непрерывно подходил транспорт. Автобусы, трамваи, троллейбусы торопились увезти потных, разгоряченных людей в прохладу скверов, домов, к Днепру. Однако транспорта на всех нехватало, и на остановках, как перед плотиной на реке, возникали воронки, закручивали людей, вносили их в транспорт, а «лишний» поток оставался и накапливался. Пахло уже не только нагретыми телами и расплавленным биутмом. Воздух наполнялся резким дымом от папирос, сигарет.

Чехословацкие инженеры, приехавшие по делам на завод, тоже закурили возле троллейбусной остановки чуть в стороне от общей давки – пусть едут сначала местные. К тому же интересно наблюдать жизнь другой страны. Успеют в свою гостиницу, там ничего хорошего. И они смотрели.

Европейского порядка на Украине не было – люди лезли без очереди, давили друг друга, тискали, месили. Чехи не могли к этому привыкнуть: зачем толкаться? Берегут время? На это насмотрелись тоже. Одна игра в домино чего стоила, не говоря уже о выпивках.

Неподалеку остановился высокий пожилой рабочий. Достал из нагрудного кармана летней спецовки пачку сигарет, спички. Видимо, он не торопился. В вырезе его синего комбинезона виднелась бронзовая грудь с седыми курчавыми волосками, полоска желтой майки. Лицо было с резкими запоминающимися чертами. Большой, выдающийся вперёд, нос с сильной горбинкой. Тонкие, четко очерченные губы. Волевой, очень твердый и тоже выдающийся вперёд подбородок. Черные, с проседью, решительные крылья бровей. Под ними – внимательные карие глаза, высветленные, спокойные. Ноздри – тонкие, трепетно разымающиеся. Волосы – коротко стриженый ёжик с коричневой лысинкой на затылке. На высоком гладком лбу – капельки пота.

На вид ему было лет сорок семь, пятьдесят. Но в его ладной крепкой фигуре не проглядывало и тени жира – одна тренированная мускулатура. И когда словацкий инженер Плучек случайно обернулся и посмотрел в его сторону, ему показалось, он знает этого человека. Или где-то уже встречал – давно, раньше. Нет, не в книжках по древнему Риму с профилями консулов и легионеров. Такие заметные, с характером, люди не забываются. Вот только сильно похудел, кажется, да стал грузнее. Но всё тот же характерный римский нос, те же глаза, жесткие губы. Могучесть. Егупов?.. Бывший командир партизанского отряда? Не верилось. Ведь узнал тогда о нём ошеломляющую новость.

«Боже, – подумал Плучек, – прошло двадцать лет...»

Это случилось в одну из октябрьских ночей сорок четвертого. Отряд на высокой горе Шимонке в Словакии окружили немцы и почти полностью истребили. Сквозь их заслон прорвалась лишь небольшая горстка людей и среди них Онджей Плучек и Егупов. Но, скошенный в последний момент пулей, Онджей упал в кусты, а Егупов побежал дальше. Возле кустов остановились чьи-то сапоги. Человек проговорил хриплым шепотом, по-русски: «Если прорвемся, Егупова надо арестовать: агент гестапо, понял! Если меня убьют, это сделаешь ты»

Онджей почти год был в десятке русских подрывников, понимал их язык и узнал голос майора Коркина. Но тот вместе со своим собеседником тут же побежал в темноту, и больше Плучек не видел ни их, ни Егупова. А после войны встретил на улице Братиславы радистку отряда Анну Влачекову. Онджей подошел к ней, она сразу узнала его. Обрадованные нежданной встречей, долго разговаривали. Анна считала его погибшим, и он рассказал ей, что был ранен и уполз тогда в кусты. А потом добрался до одного хутора, и его выходила там старая словачка. Из отряда, кроме неё, никого не встречал.

Анна рассказала ему, что после того боя была арестована советской контрразведкой и передана войскам генерала Свободы. Её обвинили в убийстве начальника штаба Людовита Корела.

– Что за ерунда? – изумился он, обалдело глядя на неё.

Онджею было семнадцать, когда пришел к ним в отряд. К нему относились как к мальчишке, поэтому многого, конечно, не знал. Например, о взаимоотношениях своего начальства. Но то, что радистка Анна любила начштаба надпоручика Корела, а тот любил её, знал, как и все. Это было видно. И вдруг такое нелепое обвинение1

– Сама не представляю, почему это сделали. – Вновь переживая прошлую обиду, Влачекова разволновалась. – Обвинил меня в этом майор Коркин.

– Ну и чем же это кончилось?

– Генерал Свобода приказал расследовать это дело. Разобрались, отпустили. Больше я тоже никого из наших не видела.

Онджей не стал расспрашивать её о подробностях. На свободе, значит, не виновата. Да она и слова не давала вставить, всё рассказывала, как жила эти годы, о чем передумала. А под конец сообщила, что выходит замуж, за одного скульптора – фамилии он не запомнил – и даже пригласила на свадьбу.

Был майский день, стояли они возле Михайловских ворот, рассматривали древние башни и без конца вспоминали бои, товарищей, а потом перешли, наконец, и к его судьбе. Онджей собирался тогда стать металлургом, как отец, но боялся, что провалится на экзаменах: позабыл всё за войну. Анна, помнится, утешала, а он – рассматривал её. Похорошела, в силу вошла, что ли. Он в тот день сам был не прочь жениться на ней, хотя она и старше его и у неё есть жених. Но... лишь разглядывал. Воображение поразило не столько лицо, сколько ладная, литая фигура. Вот о чем он думал тогда, а не о каких-то минувших делах.

На свадьбе у Влачековой он не был – адрес не записал, а потом не встречал больше. Можно было, конечно, через адресное бюро, но у каждого своя жизнь. Завертело так, что забыл о радистке напрочь. А теперь вот, спустя двадцать лет, перед ним стоит этот человек, и он не знает, кто это – друг или враг. Анну тогда о нём не расспросил, увлёкся девичьей фигурой, да и сам не сказал ей о том, что услышал той ночью от Коркина. Как быть-то?..

Плучек ещё раз посмотрел на рабочего, и все его подозрения показались ему нелепостью. Подчиняясь простой человеческой интуиции, он подумал: «Ну, какой же он враг? Ведь в отряде его любили. Анну тоже обвиняли потом и подозревали... Видно, ошибка какая-то».

И он подошел к рабочему.

– Я извиняемса... Ваш фамилья нье Егупов? – спросил он с сильным акцентом.

Рабочий внимательно посмотрел на него. Казалось, узнал: в глазах его что-то дрогнуло. Но в следующую секунду спокойно ответил:

– Нет, вы ошиблись, моя фамилия Батюк. – Бросил на землю окурок, затоптал, и не взглянув, пошел от троллейбусной остановки к подошедшему неподалеку автобусу.

Онджей смотрел ему вслед и жалел, что поторопился. Теперь этот человек, вероятно, исчезнет уже навсегда. Да и почему Анна не искала встречу? Может, и с ней допустил ошибку тогда по беспечности? Куда делась? А сейчас вот спугнул и этого. Крикнуть, позвать людей, чтобы задержали? Поздно. Вон как полез он в автобус, словно таран!

Досадуя на себя, Плучек вернулся к своим и всё рассказал.

– А ты не обознался? – спросил Франтишек.

– Нет, я уверен в этом, особенно после того, как заговорил с ним.

– Так, – заметил пожилой инженер Голод, старший их группы, – а не спугнул ли ты его? Года три назад... Да, это было в шестьдесят первом. В Праге вышла книга «Партизанское движение в Чехословакии во второй мировой войне». Если мне не изменяет память, там прямо было сказано: командир партизанского отряда Егупов – я ещё обратил внимание: русский, потому и запомнил фамилию – оказался предателем. Дальше сообщалось, что этому человеку удалось скрыться осенью сорок четвертого. И вот – ты его встречаешь здесь. А он почему-то уже под другой фамилией1 По-моему, об этом надо немедленно доложить их органам безопасности.

– Может, съездим сначала на Хортицу, искупаемся? – предложил Франтишек. – У всех у нас прямо шпиономания какая-то. Насмотрелись фильмов!.. Лучше давайте охладимся.

– Нет, – возразил Голод, – не будем терять времени. Чтобы не оказалось потом, что сообщили слишком поздно.

Инженеры направились к троллейбусу.

Батюк поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Ему открыла грузная темноволосая женщина. Узнав, доброжелательно произнесла:

– Здравствуй, Игорь Константинович, проходи.

– Николай дома? – Гость пожал протянутую руку.

– Нет, с работы ещё не пришел. Да ты входи, он уже скоро.

Он вошел и сел на диван возле окна.

– Квасу принести? – спросила хозяйка.

– Ага, – согласился он. – Жарко.

Она принесла кружку холодного кваса из холодильника и, глядя, как он пьёт, поинтересовалась:

– Что это сегодня с тобой? Прямо лица на тебе нет. Узнал что-нибудь об отце?

– А что можно узнать о нём, если столько лет прошло с тех пор! Я и в сорок шестом, когда меня выпустили и я заехал по дороге домой в Днепропетровск, узнал о нём лишь то, что он погиб на допросе у немцев, выбросившись из окна вниз головой. Женщина, которая присутствовала при этом, умерла.

– Я помню это. Ты нам рассказывал, – вздохнула жена Николая. Игорь знал, она тайно влюблена в него уже много лет, и добавил: – Мой отец дружил с этой семьёй Ивлевых. Самого Ивлева посадили после войны – как и меня, ни за что. А он спас моего отца от смерти в гражданскую войну. Ну, да ладно, я на собственной шкуре испытал нашу «справедливость...» Вот и разболелась душа.

– Ну, сиди тут, жди. Я пойду обед собирать... – Она ушла в кухню.

В комнате было прохладно, и квасу холодного выпил. Он успокоился, прислоняясь к спинке дивана, закрыл глаза. И сразу, неизвестно почему, вспомнилось всё сначала – с самой молодости.

Были с Николаем чубатыми парнями – рослыми, сильными. Работали на заводе. Отец Игоря развёлся с матерью, которая ему изменила с его сотрудником по НКВД Дубровиным, и уехал после этого учиться в военной академии. Мать не справлялась с Игорем, он жил, как хотел. В почёте была грубая сила, пьяная удаль, драки на танцплощадках. Они и в карты поигрывали, и выпивали. Брюки носили широкие. В зубах – папироска, кепочка на затылке. В кармане по финочке, мелюзга у них – на побегушках: пива принести десять кружек на скамейку в парке, сбегать за водкой. Нравилось! Смотреть на всех с презрением – тогда нравилось. Задирать. Менять девчонок. «Атамана» и «Игрока» боялась вся улица. А в силу вошли – весь район. До города не дошло – посадили.

Дали им за хулиганство (по пьяному делу пырнули ножиком кого-то в общей драке) по два года и отправили на север. Валить лес в необъятной тайге. Вот там только и образумились, увидев в действии уголовников настоящих. До этого героями себя считали, невинно пострадавшими.

Однако и уголовщина долго над ними не властвовала. Николай довёл там технику игры в очко до совершенства – понравился чем-то старому заключенному, кончавшему срок, тот и обучил его «премудростям» – все были у Николая в долгу. А Игорь сам умел постоять за себя, его тоже не трогали. Силён был и в характере: не подчинялся, себе подчинял.

Домой вернулись в тридцать седьмом. Отец воевал, сказала бабушка, где-то в Испании, и это обрадовало: не видит его позора. Из сверстников на родной улице никого не встретили – в армии все. А их вот, вернувшихся из тюрьмы, не брали: «деклассированный элемент». Да и в тюрьмы сажали уже не за пьяные драки...

Они и притихли. Николай стал шоферить, Игорь на родной завод подался. Сначала учеником слесаря в механический цех, а через полгода уже получил разряд и выдавал за смену две нормы, благо силы было непочатый край. Как-то быстро переженились, и притихли уже окончательно – скоро дети пойдут...

 

2

Затаился в тот год и другой человек – из другого города, с иным положением, старше Батюка на семь лет. Оба не могли и предполагать, что судьба сведёт их, и потому так по-своему, будто специально, готовит их характеры. Этим другим был Олег Васильевич Коркин, старший лейтенант НКВД, оперативный работник.

Если Батюк рос хулиганом и докатился до тюрьмы, то Коркин, напротив, происходил из семьи обеспеченной, «благородной». Отец его был до мировой войны горным инженером, мать – из дворян, а сам вот закончил училище пограничников два года назад и стал чекистом.

О военной карьере, наущаемый дедом, он мечтал ещё в детстве. Хорошо помнил случай, когда году, кажется, в двадцать пятом, к ним в Саратов приехал какой-то знакомый матери и спросил его за обедом, кем ему хочется быть. Не задумываясь, ответил: военным. Ему шел только пятнадцатый, а уже знал, чего хочет. Дед решительно поддержал: «Молодец!»

Окончив школу и отслужив два года в Красной Армии, он поступил в тридцать первом году в военное училище. Пришлось скрывать, что отец, коренной москвич, служил у «белых» в гражданскую войну, а дед по матери был статским советником. Старик к тому времени уже умер. К счастью, у матери сохранилось ошибочное извещение о гибели отца на германском фронте в 1915 году. А на самом деле он вернулся в восемнадцатом году из германского плена – жили тогда в Москве – и сразу подался на юг, к Деникину. Больше они его никогда не видели. Потому что из Москвы пришлось выехать к дедушке Каретину, который остался в Саратове один – бабушка умерла там от брюшного тифа. В Москве их «уплотнили», подселив к ним «пролетарскую семью», и мать обрадовалась, когда дедушка Каретин позвал их к себе. Мать поступила работать на макаронную фабрику, и Олег стал считаться сыном рабочей. Это позволило ему закончить школу, вступить в комсомол.

Соседи его жалели – сирота, хорошо учится, не хулиганит, как другие. Мать – работящая, красивая. Дедушка, знали, из «благородных», но ничего не нажил себе, вежлив со всеми, умер тихо. Говорили, от тоски. Потому что мог ещё жить и жить, шестьдесят три – разве это старость? Были где-то ещё родители отца на Урале, да тоже, наверное, померли. Мать с ними не переписывалась, хотя дедушка Коркин был по происхождению из мещан, работал всю жизнь горным инженером. Но мать решила, лучше не искать с ними встреч: мало ли чего? Не те времена. Вот тогда и сочинила она новую биографию о родственниках, которую Олег взял потом и себе за основу.

Служить после училища он попросился к себе в Саратов: есть, мол, где жить, и просьбу удовлетворили. К тридцать седьмому году он был уже старшим лейтенантом, носил три кубика в петлицах. А вот дальше застопорило. Начались всюду повальные аресты, расстрелы. Кто был погрубее и не задумывался ни о чем, росли в должностях и званиях, как грибы после дождя. А вот он, наоборот: притих, боялся, как бы не вскрыли его подлинную биографию. И это приняли на службе за робость. Другим объявляли благодарности в приказах, награждали, выдвигали, а его словно забыли. Хотя был и способным, и силы воли было не занимать: отец воспитывал его по-спартански. Вырос он крепким и сильным. Но совестливым...

По роду работы ему приходилось бывать на допросах, и он не раз видел и чувствовал – арестованный невиновен. А тому вкладывали пальцы в тиски, и он «сознавался». Число «раскрытых врагов» всё увеличивалось. Следователей и оперативников за это награждали, повышали в званиях, должностях. И тогда в среде сотрудников вспыхнул азарт: кто больше арестует в своём районе, у кого больше «сознается» врагов.

Выдвигались в этой страшной игре самые тупые и жестокие. А умные и справедливые, кто не мог этого видеть и переносить, начали исчезать. Пытаясь остановить произвол, они где-то выступали, что-то, видимо, делали, мешая тупым. И в «делах», заведенных уже на них самих, появлялись в графе «состав преступления» опасные формулировки: «пытался выгородить врага», «сознательно смягчал допросы», «утратил революционную бдительность».

Некоторые, не дожидаясь ареста, стрелялись. Их семьи куда-то исчезали. Жить стало опасно – не доверяли друг другу.

Однажды Олег участвовал в большой операции по раскрытию подпольной организации. Враги там оказались настоящие, не придуманные – «Рютинцы», как называли их по фамилии вожака, арестованного в Москве ещё в тридцать втором году и недавно расстрелянного: покушался на самого Сталина. Олег получил повышение в звании. На рукаве гимнастерки по-прежнему были скрещенные мечи, а в петлицах воротника появился, наконец, четвертый кубик.

Соседи по дому, зная, где Олег теперь служит, сторонились его. Даже девушки у него не было. В двадцать восемь он всё ещё оставался холостяком и завидовал молодым рабочим, студентам. Все жили, как люди, он же пробавлялся случайными встречами.

Женился он только в сороковом, когда перевели служить в Киевский военный округ. Там его не знали, ходил в штатском, и нашлась вскоре девушка и для него – учительница из райцентра, в котором служил. Когда поженились, пошел уже сорок первый год. Время было неспокойное, в Европе лязгали стальные гусеницы Гитлера. Пали Франция, Польша. Войска Гитлера вышли к советским границам. И хотя с Германией был заключен договор о ненападении, всё равно покоя не было: ждали войны.

И она началась, в июне сорок первого.

 

 

Часть первая
НИЧТО НЕ ЗАБЫТО?!

 

Человеку, который стыдится, присуще желание жить честно

Б.Спиноза

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ
1

Запорожье, как и Днепропетровск, немцы сначала каждый день бомбили, а потом, когда подошли ближе, стали обстреливать из дальнобойных орудий. По ночам далеко были видны большие пожары. Их зловещие отблески наводили на людей панический страх – казалось, что горит весь город. А днём было душно от жары и несло гарью.

Согласно распоряжению Государственного Комитета Обороны рабочие «Запорожстали» ещё в июле приступили к демонтажу оборудования завода, которое надо было вывезти в Нижний Тагил. Инженеры разрабатывали инструкции по учету и маркированию оборудования, подлежащего демонтажу. Но завод ещё жил и продолжал работать даже во время воздушных налетов. Только по ночам на доменных печах понижали дутьё, а на мартенах подачу газа, чтобы не демаскировать территорию цехов пламенем. Прокатные станы, работающие с раскаленным, светящимся металлом, останавливали.

Полным ходом шла эвакуация жителей города. Игорь Батюк хотел отправить жену, но она не захотела уезжать без него. А он не мог выехать, занятый демонтажом и «забронированный» военкоматом по особому распоряжению заводской администрации от призыва в армию как слесарь высокого разряда. Домой он приходил лишь на несколько часов, чтобы поспать.

– Поеду вместе с вами, – твердила молодая жена на все его уговоры.

– Ты же беременна! – выходил он из себя. – А мы ещё не скоро! Такую махину разобрать! Нужны десятки эшелонов! Тебе нельзя в последний момент: бросятся сразу все, задавят!..

– Не задавят, мне рожать – в январе!.. – не сдавалась строптивая Валентина. – Да и мама с папой никуда не собираются, почему одна я должна торопиться?

– Как это никуда не собираются? – изумился он. – Под немцами хотят, что ли, остаться?!

– Немцы врачей не трогают. А дом такой бросить, значит, разориться! Они всю жизнь на него копили, тянулись...

– Ну ладно, это их дело! А ты – готовься!.. – Чувствовал, убеждать Валентину ехать без него, бесполезно. Но в душе был рад, что поедут вместе: будет она под его присмотром, а уж он в обиду не даст, что там ни случится в дороге. Да и на заводе никто не верил, что город сдадут немцам – ведь Запорожье, как и Днепропетровск, сердце металлургии на Украине.

Однако восемнадцатого августа немцы усилили натиск, и красноармейцы, оборонявшие город, отошли на левый берег, взорвав за собою железнодорожный мост через Днепр. Бой завязался на окраине Старого города, куда прорвались передовые немецкие части. Обстрел Соцгорода и заводов оттуда усилился. Загорелись цеха деревообделочного комбината, завода ферросплавов и завода огнеупоров. К вечеру остановили все печи на «Запорожстали» и начали закладывать аммонал под главные приводы прокатных станов и моторов. В автомашинах засели инженеры, готовые по первому распоряжению запалить бикфордовы шнуры и мчаться от взрыва. В патерны плотины Днепрогэса направилась, рискуя жизнью, группа подрывников.

На другой день поползли слухи о немецких парашютистах, высадившихся где-то в тылу, о сдаче Днепропетровска. Затем прекратилась подача воды и электроэнергии – это погиб взорванный Днепрогэс, хотя по московскому радио об этом не было ни полслова. В городе началась паника, говорили демонтажникам, не выходившим с территории завода, тем, кто не успел, мол, выехать из города, на эвакуацию остаются теперь считанные часы. Однако Игорю всё ещё не верилось, что можно пустить на воздух такие сокровища техники – восемь лет строили! И действительно, распоряжения взрывать всё не было и не было, и остаток дня и недолгая августовская ночь прошли в тушении пожаров, в подключении кабеля к воздушной электролинии, питающей завод с кольца «Днепр-Донбасс», в думах о родных и близких, от которых не было никаких вестей. Никто ничего не знал.

Новый день принес радостное известие - на выручку городу подошли наши танковые части. Бой длился до самого вечера, пока немцы не откатились снова на правый берег Днепра.

– Ну вот, – пошутил Игорь перед рабочими, – я же говорил, что такой город, как наш, просто так не сдадут1 А вы решили, что уже конец света, да? Не, хлопцы, ещё подержимся!..

И действительно, город держался. Через день приехал заместитель наркома черной металлургии Шереметьев. А ещё через сутки вернулся со станции Синельниково первый заводской эшелон с эвакуированными. В тот же день, ближе к вечеру прибыл эшелон с рабочими Сталинского, Макеевского и Мариупольского металлургических заводов помогать вести демонтаж оборудования. Запорожцы воспряли духом: значит, о них думают в самой Москве, и город сдан не будет!

– Господи, господи, – шептала Валентина, принесшая Игорю в цех горячий обед, – только бы отогнали их, проклятых, только бы не уезжать!..

А Игорь на неё напустился:

– Ну, зачем ты мне носишь обеды? Нас же тут кормят, кормят, понимаешь? А ты рискуешь сломать себе ноги здесь: посмотри, что творится! Разворочено всё!..

– Игорь, скажи честно: эта Хохлова... Галина... ходит к тебе сюда?

Игорь опешил: «Вот так новости!..» Вслух же постарался ответить спокойно:

– Кто это тебе такие глупости?.. – И посмотрел на неё ясно, влюблёнными глазами. Валентина рассмеялась от счастья:

– Не скажу!.. А ты думал, я не знала про неё, да?

С двадцать второго августа оборудование «Запорожстали» разбирали более двух тысяч человек. Работа уже не прекращалась ни днём, ни ночью. Директор завода Кузьмин не уходил домой вообще. Это действовало, как на солдат на поле брани, которых не покидал генерал. Но люди остались без воды – пользовались только той, которая имелась в брызгальном бассейне. А надо было ещё заправлять водой баки паровозов, вывозивших вагоны с оборудованием, готовить пищу. И водоснабженцы во главе с начальником своего цеха отважились на монтаж временной насосной на берегу Днепра. Восемь смертельных ночей провели они под обстрелом противника, но сделали своё дело – вода пошла.

По ночам с завода уходили эшелоны, нагруженные оборудованием сверх меры. И продолжалось так в общей сложности сорок пять суток, за которые было отправлено восемь тысяч вагонов и около двух тысяч специалистов с их семьями. На заводе по-прежнему оставался его директор и заместитель наркома, отряд ополченцев, собиравшийся идти на правый берег в бой, и отряд партизан, который набирал себе какой-то Копёнкин по кличке «Чекист». Но Игоря Батюка руководство завода не отпускало ни в партизаны, ни к ополченцам: «Кто будет монтировать завод в Тагиле и потом обслуживать? Неквалифицированные и безответственные люди?»

На «Запорожстали» известно, что они под присмотром наркома Тевосяна, который помнит о них в Москве, знает обо всех ушедших с завода эшелонах с грузами и людьми и ежедневно передвигает у себя в кабинете на карте железных дорог флажки с их номерами. Брошенными не чувствовали себя и те, кто ехал уже по бескрайним просторам страны на восток, и те, кто ещё находился на территории «Запорожстали».

Второго октября вечером приступили к погрузке оборудования и людей на последний эшелон – всё, больше не будет ни одного вагона. Завтра отправка, и город, вероятно, сдадут. От Днепра доносилась непрерывная орудийная канонада. Опять несло гарью с догоравших домов и заводов. Всю ночь шла напряженная сумасшедшая погрузка. Иногда ветерок приносил по воздуху запах вкусной гари, словно где-то пекли хлеб. Но оказалось, что это горят в полях неубранные в августе, осыпающиеся хлеба.

К утру распространился слух, что немцы прорвались и уже заняли Хортицу, а теперь занимают первые кварталы города. Ждать окончания погрузки стало невыносимо. Где-то впереди запыхтел в темноте паровоз, выпуская облака розового пара, и по телам людей прошла дрожь: неужели уйдёт сейчас без команды? На заводских путях заметались с горящими факелами в руках темные фигурки рабочих, отыскивающих вагоны с семьями. Другого освещения на заводе не было, и казалось, мечутся не люди, а огни. Испугались даже путейцы, не понимая, что происходит. Заплакали проснувшиеся дети. Тревога и торопливость ощущались во всём, и в сгорбленных темных фигурах, куда-то бегущих, и в том, как подошел в конец эшелона ещё один паровоз и тоже, сбиваясь в своём запыхавшемся дыхании, оглушительно выпустил пар. Но тут появилось из «эмки» какое-то начальство и заявило, что эшелон будет отправлен только днём, должны погрузить на платформы что-то ещё, и что никаких немцев в городе пока нет.

Погрузка продолжалась до самого утра, а утром полковник Немерцалов вызвал по полевому телефону к себе в старый город в штаб дивизии директора завода Кузьмина и замнаркома Шереметьева. Им он заявил пересохшим горлом: «В течение часа всем вам необходимо оставить город!»

Часа через полтора руководство завода выехало из города на семнадцати грузовых и легковых машинах по кратчайшей дороге в сторону станции Пологи. Кузьмин и Шереметьев вернулись на своей «эмке» на завод, и директор распорядился, чтобы Прудников отправлял эшелон немедленно

Лязгнув буферами, эшелон дернулся и начал вытягиваться с территории завода, а «эмка» с начальством припустила догонять ушедшие автомобили. Когда поезд выехал за город, из степи потянуло, как из духовки, в которой лежали обгоревшие сухари. Игорь был одет в теплое нижнее бельё, повседневный костюм и пальто. Они с женой прихватили три чемодана и несколько любимых книг. Завод остался позади, проехали мимо разбитых зданий города, и началась степь. Всё. Пройдёт недели две-три, ну месяц, и настанет новая жизнь, за Уралом. Светало.

Отъехать далеко не пришлось. На разъезде, в двадцати километрах от города, эшелон поджидали прорвавшиеся сквозь нашу оборону немецкие танки. На танках белой краской были нарисованы кресты. Машины лихо разворачивались, вращающиеся гусеницы поднимали пыль. Башенные люки были открыты, из них торчали головы немецких танкистов в толстых ребристых шлемах. В одном из танков показался офицер без комбинезона – на его кителе сияли новые погоны с розовой окантовкой. Это был оберст, крупный чин. По-чужому пахло бензином, резкими выхлопными газами. И казалось всё нереальным – и окружение, и танки, и то, что они немецкие, аж из Германии, и очутились вот здесь, в истекающих зноем хлебных запорожских степях, и наводят на вагоны и платформы поезда орудийные стволы. Это было похоже скорее на сон, а не на действительность. Представлялось, что это могло быть с кем-то, с какими-то другими людьми, например, с беженцами, рассказывавшими в июле всякие ужасы про войну на западе Украины, но не с ними, стоявшими в раскрытых вагонах и в удивлении смотревшими на немцев. Вероятно, надо было стрелять в них, как-то отбиваться. Но ни у кого не было ни винтовки, ни автомата, ни даже дробовика. Все стояли и смотрели, и чего-то ждали. Некоторые, очнувшись, бросились было бежать, но послышалась стрельба из автоматов. И вот уже на глазах у всех лежат на земле первые убитые. Из передних вагонов перестали выпрыгивать, а из задних, которые были далеко, многим удалось прорваться куда-то за лесные посадки и скрыться. Но танки уже навели пушечные стволы прямо на вагоны. Игорь пожалел, что не отправил жену ещё летом. Уж он-то удрал бы сейчас не хуже других. А с ней, да ещё беременной, не побежишь, одну – не оставишь. Ну и курил теперь одну папиросу за другой.

Стало очень тихо, только изредка урчал какой-нибудь спохватившийся танк, чтобы не заглохнуть. А потом эшелон оцепили немецкие автоматчики, слезшие с танков. Закрыли снаружи двери вагонов, и поезд дернулся и пошел в обратную сторону. Их снова привезли в Запорожье и начали сортировать. Женщин, детей и стариков – налево. Мужчин – вправо. Началась проверка документов, перепись. Переводчиков не хватало, длилось всё мучительно долго, хотелось пить. И удивляло терпение немцев.

Когда подошла очередь Игоря, он подал паспорт и назвал себя. Вместе с другими его отправили в местную тюрьму. Тут он когда-то уже был, но тогда был рай по сравнению с тем, что творилось теперь. В камеру для тридцати человек натолкали более сотни – ни повернуться, ни сесть. Сразу же выпили всю воду из бака, а новой немцы не принесли. К параше в углу – целая очередь. Настал вечер, а за ним и ночь, но их так и не накормили, и лечь негде. Договаривались спать по очереди: одни отходят на правую половину камеры и там стоят часа два, прижавшись друг к другу, остальные ложатся на пол и нары.

С той ночи жизнь Игоря протекала уже то в камере, то на работах по расчистке города от завалов. Работали под дулами автоматов немецкой охраны, которая менялась каждые три часа – не убежишь. Рабочая смена пленных длилась десять часов с перерывом на обед. Обед – одно название, пустая похлебка и пайка хлеба, похожего на замазку. Сразу начали худеть и терять силы.

К мучениям физическим прибавились и муки душевные, не знали, что с родными. Игоря мучили сразу две неизвестности: где Валентина, и что с отцом. Жена беременна, разве перенесет она тюремный режим! Отца же, если не успел выехать после смерти бабушки, могут расстрелять немцы как бывшего чекиста. Написал ему после получения телеграммы, что на похороны бабушки выехать не может, занят на демонтаже завода; спрашивал, куда собирается отец после похорон. Просил хотя бы примерный адрес до востребования, но ответа не получил. Может, отец уже куда-то выехал, а может, письмо не дошло. Страшила и будущая встреча, если ей суждено быть. Почему-то мерещилось, что отец вернётся с войны комдивом, в орденах. И сурово спросит: «Ну, рассказывай, чем отличился на войне, как помог Родине? Или мы только по тюрьмам умеем отсиживаться?» А Игорь стоит перед ним худой, небритый, в каких-то немецких лохмотьях. Видя это и понимая всё, отец рубит с солдатской беспощадностью: «Что же ты, сукин сын, весь наш род опозорил!.. Я же верил в тебя, а ты - мастер лишь по юбкам... Уйди с моих глаз, погань!»

Эта картина убивала, не давала покоя. Потому что перед глазами стояла другая встреча, когда отец вернулся из Испании и вошел к ним в дом. Мать страшно побледнела, увидев их вместе, и растерялась. Она узнала отца сразу и тёрла пальцами возле горла, не зная, что сказать.

– Добрый день! – проговорил отец, тоже смущаясь.

– Здравствуй, Костя! – Мать подняла глаза. В лицо ей ударил жаркий девичий румянец. – Не ожидала увидеть тебя здесь. Извини, пожалуйста, не приготовилась даже. – И выбежала в другую комнату.

Не было её долго. Видимо, приходила в чувство и дала время освоиться в такой ситуации отцу. Отец поставил на стол бутылку вина и водку, букет с цветами, который тоже вытащил из портфеля. Неловкость постепенно проходила. Игорь помогал этому как мог – отвлекал разговором, накрывал на стол.

Мать появилась в модном платье вишневого цвета, в новых туфлях, причесанная как-то по-молодому, с накрашенными губами, и выглядела так молодо и хорошо, что Игорь задохнулся от счастья. Может, сейчас они помирятся, и всё наладится, будут жить все вместе.

– Ну, где ты был, рассказывай, – просто спросила мать.

Отец ответил коротко:

– Помогал испанцам отстаивать республику. Но пока не получилось. Фашизм оказался сильнее мировой революции.

– Ты... ты был в Испании?! – изумилась мать.

– Был. А что же тут странного?

– Да нет, как раз наоборот. Ты всегда был таким.

– Каким? – насторожился отец.

– Давайте выпьем, – сказала мать. – Я тебе тостом отвечу!

Они подняли рюмки. Игорь и отец – с водкой, мать – с красным вином. Чокнулись, и мать, зардевшись опять и не глядя на них, произнесла:

– Выпьем за мировую революцию и за людей, которые ей преданы и готовы её делать чистыми руками! – Она выпила из своей рюмки до дна.

Игорь смотрел на отца во все глаза. Сейчас бросится к матери – ведь так её любил! Простит ей этого случайного «интеллигента» Дубровина. Но отец почему-то побелел, а потом потемнел. И не стал закусывать, а сразу за папиросу. Потом глухо и тихо проговорил:

– Спасибо. Мне приятно, что ты поняла... что такое мировая революция.

– Я давно поняла, – почти прошептала мать, уставясь на тарелки. И посмотрела на него: – Что же ты не ешь ничего?

– Успею. Не освоился. – Отец улыбнулся. – Всё на Игоря вот смотрю: хороший у нас сын! Спасибо.

– И тебе спасибо. Я всё понимаю. Если тебе одиноко там, в Днепропетровске, перебирайся сюда, поближе.

– Я буду приезжать. Там мама у меня... совсем старенькая.

Дальше этого у отца с матерью разговор не пошел, словно они поняли что-то такое, чего не понял он, Игорь. И как он ни старался повернуть разговор в нужную сторону, ни мать, ни отец не поддержали его в этом, хотя держались уже свободно и дружелюбно. Отец даже спел испанскую песенку «Мамита».

Потом, когда отец уехал, Игорь спросил:

– Почему ты не позвала его к нам?

– Я звала, – сказала она. – Он ответил, что не вернётся.

– Когда? Когда сказал? – удивился Игорь. – Я не слыхал.

– Ты ещё не научился слушать, сын, – опечалилась она. – Не надо об этом больше. У твоего отца есть любимая женщина.

– Да ты что, ма?!

– Есть, – твердо повторила мать. – Но нет счастья, на всю жизнь. Впрочем, как и у меня. Жизнь сложная штука. – Последние слова матери были похожими на безжизненный шелест. И стояла она одинокая, закаменевшая и даже не плакала.

А он вот, находясь в немецкой тюрьме, готов был плакать от бессилия. Тут ещё Николай в камере появился. Словно виновник его нелепой судьбы, он опять был с ним рядом и, шевеля рыжими ветками бровей, рассказывал о себе. Оказывается, его тоже не отправили на фронт – вернули из военкомата помогать заводам на погрузке оборудования. В последнюю ночь, когда немцы прорвались сквозь нашу оборону, он вёз беженцев из города на своей полуторке. Но в степи его догнали немецкие автоматчики на мотоциклах с колясками. Приказали ехать назад. Куда денешься – повёз.

Договорились в камере не расставаться, держаться друг друга, как раньше, а при возможности – бежать. Дружбы, правда, теперь не было, не виделись даже два года, но Николай горячо шептал ночью в ухо:

– А что? Как только появится малейшая возможность, сразу и рванём когти, точно тебе говорю! Ждать тут хорошего нечего! Дома, говорят, и стены помогают...

Бежать, однако, не удалось – не оказалось такой возможности. Опять была сортировка, фотографирование, заполнение каких-то анкет. Потом самым здоровым и сильным мужчинам присвоили номера, велели их запомнить, а ночью повели подобранную группу из тюрьмы на станцию. Игорь прихватил с собой рослого мальчишку, Олега Лесняка, которому грозил расстрел. Ему шел всего лишь четырнадцатый год, но немцы не поверили этому, когда задержали его ночью с немецким автоматом в глухом переулке. Неподалеку лежал убитый немецкий солдат, шмайссером которого воспользовался парнишка. Патрульные решили, что он и убил, чтобы завладеть оружием и убивать других. Никакие мольбы и доводы, что солдат был уже убит, когда он проходил мимо, что ему только тринадцать лет, не подействовали. Парня доставили в тюрьму, где он и находился в ожидании суда. А ночью, когда немцы выводили группу взрослых для отправки на поезд, Игорь соврал конвоиру, что Олег его брат. «Пусть едет со мной, жалко вам, что ли? Не всё ли равно, где хлопец будет работать?» – пытался растолковать он конвоиру, используя свои скудные школьные познания в немецком. Тот, видимо, мало что понял, но посмотрел на Игоря, на Олега – оба рослые, сильные. Скомандовал: «Форвэртс!» И парень зашагал с мужиками на станцию.

Николай, правда, бурчал:

– На хрена он тебе! Вот раскроется, и нас тогда с тобой возьмут за задницу!

– Да у тебя и задницы-то нет, одна шкура осталась, – отшутился Игорь.

– Гут, гут! – подбадривал их конвоир, шагавший сбоку, хотя и не понимал по-русски.

На станции их погрузили в товарный вагон, удушливый от свежевылитой едкой хлорки – боже сохрани, если русские свиньи завезут в Германию какую заразу! Гигиена превыше всего, и куда-то повезли. По дороге подцепляли к небольшому составу всё новые вагоны, и на другой день, когда Олега Лесняка выволокли из вагона под Киевом с пинками и мордобоем, набрался уже целый эшелон.

И снова мучила жажда, несмотря на холод и сквозняки. Воды не было. Хотелось оправиться, а некуда. И теснотища, как в тюремной камере. А заботились, сволочи, о гигиене!..»

 

 

Часть вторая
И НИКТО... НЕ ЗАБЫТ?!

 

«Если боишься – не говори, если сказал – не бойся»

Арабская пословица

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ
1

Лежа на диване в доме Николая, Игорь слышал, как тот пришел с работы. Только успел сесть, как Николай уже входил в комнату – худой, небритый, состарившийся. Какую житуху прошли в плену вместе, а вот дома, когла вернулись в Запорожье, виделись редко. Почему-то не тянуло...

– Привет! – Протягивая руку, Николай удивлённо уставился: – Ты чего это?..

– Что – чего? Пришел, что ли? – не понял Батюк.

– Взъерошенный какой-то.

Игорь опять сел на диван, закурил. Глядя в пол, сказал:

– Человека я одного только что повстречал.

– Ну...

– Из Чехословакии он, понял?

– Опять эти дела?.. – Николай нахмурился.

– Надоело всё! Сколько можно... – Игорь поднялся, подошел к окну и, посмотрев во двор, договорил: – Неужели так и не будет покоя до конца дней?

– Он что же, узнал тебя?

– Узнал. Да и я его тоже, хотя он тогда мальчишкой был.

– А чего ты, собственно, боишься? Ведь тебе же поверили, говорил? Освободили в сорок пятом...

– А того! – вспылил Игорь. – Вот приедет он к себе, в Словакию, и расскажет. Обгадит там! Было уже раз, в Праге. Может, хватит вспоминать всем!..

– А знаешь, кого Я здесь встретил? – попытался Николай отвлечь друга от горьких воспоминаний. – Помнишь, когда нас немцы увозили из Запорожья, к нам прибился рослый мальчишка, Олег Лесняк?

– С большими глазами? Помню.

– Я его теперь не узнал: взрослым стал, совершенно седым. Говорит, живёт сейчас в Новомосковске. Он меня сам узнал.

– А почему седой? Сколько ему?..

– Можно прикинуть, сколько. А седой – потому, что в Освенциме был. Два раза должны были его сжечь в печи, но оба раза, именно на нём, печь закрывалась: кончалось время работы. Немцы, ты же знаешь, народ пунктуальный.

– Смотри ты, какая счастливая судьба!

– Ни хрена себе! «Счастливая»... А ты знаешь, что он мне сказал?

– Ну?..

– Что наши энкавэдэшники – хуже гестаповцев. Хотели и у нас его посадить. «Немцы, – говорит, – которые работали в гестапо, тоже звери, но ни в чём не нарушали своих инструкций, никакой отсебятины! А наши – видят в каждом человеке мерзавца и по подозрению мордуют. Закона для них не существует: что дышло... И сволочь на сволочи!»

– Может, он и прав, – вздохнул Игорь. – Сталин приучил их к подозрению, как злобных овчарок. Меня вот – до сих пор подозревают, и не надоело.

С минуту молча курили. Потирая небритый подбородок, Николай заговорил вкрадчивым голосом:

– Скажи, Игорь, а у тебя там действительно ничего такого не было? Или ты... Мы ведь как расстались с тобой в Бельгии, я дальше о твоих делах знаю только с твоих слов. Может...

Игорь отшатнулся от окна так, будто его обожгло:

– Ты – что же, не веришь мне? А теперь обо мне, кого спрашиваешь: не меня ли? – И смотрел на старого друга враждебно, почти с ненавистью.

Тот подумал: «Мало ли чего было?.. Мало ли чего было там у меня самого. Жизнь – сложная штука...

 

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В Запорожье Игоря Константиновича положили в больницу, где тщательное обследование показало: газовая гангрена на почве диабета, растревоженного нервным потрясением и алкоголем. Предстояла ампутация обеих ног.

Перфильев, узнавший об этом лишь через пять лет, приехал к Игорю Константиновичу в Запорожье, прихватив с собою своего нового друга, которого представил хозяину дома, подъехавшему к ним на кресле-коляске:

– Вот, Игорь Константинович, привёз к тебе, как и обещал в письме, самого честного писателя, которому можешь довериться полностью и рассказать свою историю. От меня он уже её знает и захотел написать о тебе. Ты уж расскажи ему в самых... даже мельчайших подробностях обо всём – он тебе объяснит, что его интересует...

Так я познакомился с будущим героем своей повести «Ночная радиограмма» Иваном Кононовичем Балютой, о котором был уже и очерк московской журналистки в «Известиях», и государство окружило его запоздалым почётом и уважением, выдав ему новую трёхкомнатную квартиру и автомобиль с ручным управлением. Но приехали мы к нему в тяжёлое для него, да и для нас всех, время, когда была уже раздавлена так называемая «Пражская весна» в Чехословакии, и Александр Дубчек, бывший мальчишка-партизан в отряде Егупова, едва унёс ноги из московской Лубянки, вызволенный президентом Чехословакии Людвигом Свободой, Героем Советского Союза, сумевшим погасить пьяное раздражение главы советского государства Леонида Брежнева, который воспринимал всё происходящее в Чехословакии как личное оскорбление его международному авторитету. Сразу подняли головы и бывшие сталинисты: «Да кто они такие, все эти чехи и словаки, чтобы ещё выслушивать их! Сталин в пятьдесят первом дал просраться немцам, и те утихли. Хрущёв в пятьдесят шестом – как поступил с венграми? До сих пор злобствуют втихаря, а зубов в открытую не оскаливают! Вот так надо и с этим Свободой: цыц, если хочешь быть у власти! Ну, и что с того, что Герой?.. Надо ему прямо, если до него не доходит: будет, мол, и с тобою, что со Шмидке. Да и какие они коммунисты!.. Эх, нет на них Сталина! Китай – вон какой огромный, а Мао и мяукнуть не осмеливался при нём!..»

Я понимал, что при таких «коммунистах» в Кремле, как Брежнев и его охотничья камарилья, напечатать правдивую повесть о словацком восстании и о самом Иване Кононовиче, обворованном коммунистом-энкавэдистом, будет невозможно, и сказал об этом Перфильеву ещё до поездки в Запорожье. Однако он дал мне как опытный журналист и дальновидный человек такой прекрасный совет, что я согласился на поездку уже без колебаний. Но прежде, чем приводить его умный и логичный совет, хочу сказать несколько слов о нём самом.

У него всегда было с в о ё мнение обо всём – честное, особенное, без проклятой в других людях нетерпимости к чужим мнениям и без категоричности в суждениях. И был он вообще весь ясен в жизни, как светлый день. Ничего, что выпивоха и с долей цинизма к важничающим персонам «от науки». Шло это у него от ума, необыкновенного жизнелюбия, природной весёлости и чувства «братства», воспитанного в мужском коллективе на войне. Другом он был тоже необыкновенным.

Есть женщины, созданные природой для любви. Перфильев был устроен природой для святого товарищества, неподкупного солдатского братства. Ради друзей он готов был отдать с себя последнюю рубашку, пойти в огонь и в воду на выручку. Он о себе мог сказать: «Псина седая, кобель старый! А ума так и не нажил». Причем, делал это искренне, ничуть не рисуясь. Я знал всё это и, тем не менее, смотрел на него с обожанием, какой-то готовностью – побежать, принести, усадить.

Леонид Алексеевич, наверное, это чувствовал. Он тоже любил меня – при мне зажигался, его косматые брови филина от одушевления двигались, хищный горбатый нос от нервности шмыгал, морщинистое крупное лицо беспрестанно менялось, то словно собираясь в горсть, то распускаясь в улыбке цветком. И от того, что я умел слушать и понимал его слёта, находил в ответ яркое или меткое слово, он приходил в восторг, ибо понимал в русской речи смак и толк. Его светлые глаза начинали светиться, в них плясали чёртики, насмешливый ум. И только твёрдый, массивно раздвоенный подбородок был неподвижен и спесиво каменел от важности происходящего: вот, мол, знай наших – всё-о понимаем!

Леонид Алексеевич предложил мне:

– А хочешь написать о настоящем герое Украины, не выдуманном и не слащавом, как Марко, да ещё Бессмертный, у Стельмаха? Ведь в украинской литературе, я считаю, слишком мало удачных героев. А надо бы написать о крупном, значительном не в масштабе героя взводного окопа или даже пожертвовавшего собой, как Александр Матросов – а Героя, принесшего крупную, ощутимую пользу в деле Победы над Германией.

– Леонид Алексеевич, а чем тебя Матросов не устраивает?

– Не хитри, Борис! Ты это и сам знаешь... В него на фронте почти никто не верил: «Журналистика, мол». Какой дурак станет закрывать своим телом пулемётную амбразуру? Проще ударить прикладом по стволу пулемёта, и всё. А тут – бессмысленное геройство. Потому и сделал его автор безадресным детдомовцем, чтобы не искали его родителей, учителей. Короче, нужен Герой – настоящий! С настоящими делами, от которых Гитлер ногами топал. И такой – есть! Живёт в Запорожье. О нём уже и в «Известиях» был очерк. А надо – повесть. Об Иване Кононовиче Батюте, в отряде которого немного послужил и я. Он написал мне, что на холме перед Братиславой даже огромный памятник теперь стоит с его лицом.

– Да ну?! – ахнул я. – Едем!..

А после поездки, узнав всё от самого Ивана Кононовича, я спросил Леонида Алексеевича:

– Но как же быть, если нельзя обнародовать имя человека, оболгавшего его? Да и какой может получиться резонанс в семье Ивана Кононовича, если описывать всё, что он мне рассказал?.. Ведь у него, женатого человека, была там любовь с другой женщиной. А материал без любви, без жизненных драм – это мякина, кастрация.

– А што же, по-твоему, читатели – дураки? Не поймут, что на войне и влюблялись, и...

Я перебил:

– Читатели – поймут. А родственники, дети, друзья?..

– Ты, пожалуй, прав... Но всё же – сначала напиши! – посоветовал он. – А потом уже будем думать, как поправлять текст.

– У меня есть уже один интересный украинец-герой в романе «Преданные Отечеством». Годится Ивану Кононовичу в отцы. Но он – мною выдуман из нескольких подлинных судеб. Я хочу, чтобы он стал символом Украины, и фамилию придумал для него славную – Батюк, от батькивщины, отечества.

– Вот и прекрасно. Пиши не очерк, а художественное произведение – повесть. Сделай Ивана Кононовича его сыном, Батюком номер два, – обрадовался Леонид Алексеевич, – и это развяжет тебе руки во всех отношениях. Ты не будешь скован рамками очерка, а творить, тем не менее, будешь из реальной глины, как Бог, но – только повесть о Настоящем человеке!

– А Иван Кононович не обидится?..

– Дай ему посвящение. И вообще, повторяю: ты – сначала напиши.

Я согласился.

И написал правдивую повесть без подлинных имён. К сожалению, находясь под негласным надзором КГБ, я всё равно не мог издать эту вещь. Хотя уже вышла в свет могучая повесть Солженицына, к которому я ездил в Рязань в октябре 1967 года, «Один день Ивана Денисовича», которая заканчивалась крупной мыслью, что «таких дней» в лагерной жизни героя было более трёх тысяч! А это – оценка эпохи. Собственная же повесть показалась мне, безвестному писателю, совершенно неприемлемой для завравшейся КПСС, и я положил её в свой писательский сундук.

А потом умер Иван Кононович. За ним и мой друг Леонид Алексеевич. Затем развалился Советский Союз. А я сам написал так много всего и «рос над собою», что понял, наконец, самое главное: основная Беда славян России, Белоруссии и Украины заключается в том, что мы позволяем управлять нашими судьбами, судьбами миллионов людей, о д н о м у человечку, и он, как правило, захватывает в свои поганые руки неограниченную власть и творит, что хочет, словно вожак обезьян, превращая народы в покорных баранов. А если я сумею доказать, что это так, это будет самой крупной и необходимой мыслью, которую нужно поставить перед поколениями XXI века. И я поставил её, вытащив «Ночную радиограмму» из сундука века двадцатого, чтобы прибавить к ней эпилог, в котором затронуть трагедию судьбы Юрия Гагарина, забытого всеми, как и мой герой войны. Я захотел превратить эту повесть в такое обвинение эпохи «ума, совести и чести» КПСС, которое не оставит равнодушными честных граждан России. К тому же литературный опыт подобного рода у меня уже был. В 1992 году вышла в свет в Днепропетровске моя повесть «Неделя Хозяина», которая была выдвинута в 1994 году общественностью города на соискание Государственной премии Украины. Но и спецслужба, как я полагаю, сделала всё для того, чтобы не только не допустить присуждения премии, но и не дать в «Литературной Украине» даже краткой аннотации «Недели Хозяина», ибо из неё стало бы ясно, ч т О может сотворить за неделю «хозяин» даже не государства, а всего лишь одной области. И я понял, что «Ночную радиограмму» можно превратить из небольшой повести о преступной власти над человеком в крупное зеркальное отражение молчаливой покорности народа властолюбию, порождаемому бесконтрольностью над «вождями».

Самое же печальное заключено в том, что вся наша история свидетельствует уже о генетическом страхе народа перед своими «вождями». Кратко напомню, с чего начинался у нас деспотизм. Как показывает более глубокое исследование этого вопроса презрительное отношение к человеку началось с прихода на Русь лихих морских разбойников, прозванных «варягами», которым наши предки, восхищённые их смелостью и бесстрашием, добровольно уступили власть. Однако в династии Рюриковичей с генами и «философией» развращённых по всем направлениям разбойников никогда не было порядочных людей, уважающих славян, их общественные дружины и решения «Вече». «Варяги»-вожди не признавали никакой морали даже после принятия Христианства – убивали родных братьев своих ради захвата единоличной власти, предавали друг друга, прелюбодействовали, доходили до неузаконенного многоженства. Особенно показательна в этом смысле история взаимоотношений сыновей Владимира «Красное Солнышко», рождённых от разных жён: Ярослава от Рогнеды, Святополка – от другой жены, гречанки. «Солнышко» закатилось на тот свет, а его престол остался свободным. Его мог занять любой из сыновей. Ярослав начал с убийства братьев Святополка – Бориса, Глеба и Святослава. И свалил вину за убийство на Святополка, прозвав его «Окаянным». А когда тот побежал спасаться в Польшу, люди Ярослава догнали его и убили тоже. Ярослав занял место покойного отца своего, стал править Киевской Русью, а подхалимы-летописцы прозвали его «Мудрым», хотя правильнее было бы прозвать его «Подлым» или «Хитрым», так как настоящую правду о нём мы узнали только теперь, из очерка в журнале «Нева». Все последующие «великие» князья на Руси были тоже отпетыми негодяями или мерзавцами (кроме Александра, прозванного Невским, человека, согласившегося ради спасения своих подданных на добровольный плен у татар за обещание прекратить грабительские налёты на землю Новгородскую). Последний из них, уже не князь, а царь московский Иван «Грозный», превзошел в своей наследственной психопатии жестокость всех Рюриковичей, зная, что подхалимы-летописцы очистят его от грязи садиста и сделают из него, скота и насильника, царя-объединителя. И не ошибся, сделали. Но подох сей объединитель, так уважаемый Сталиным, в бане, выпаривая себя из вонючего волдыря, покрывшего всё его тело.

Наукой установлено, что многолетнее ощущение страха у людей перед своими правителями передаётся уже в четвёртом поколении с генами (точно так же, как и разбойничья сущность варягов), и дети рождаются на свет уже с психологией рабов. А рабство в размножающейся и разрастающейся на восток и на север от Киева Руси продолжалось... как и единовластие царей, поощряемое подхалимами.

Вот уже правит Россией новый деспот – человек с искаженной психикой на почве двуполости, Пётр Первый, и получает от историков – прославителей его «дел» звание «Великого». А «великие» дела его таковы. Строительство города на болотах и островках. Бессмысленные войны ради «окна в Европу», из которой привёз для себя сифилис. Отрезание головы в его присутствии сыну Алексею, затем пришивание этой головы к туловищу, чтобы придворные не узнали на похоронах о злодействе отца (историки-подхалимы, вопреки религиозной морали «не убий», до сих пор выдают нам это изуверство за принципиальность великого царя: «перед законом должны быть равны все»). Будто Закон предписывает только смерть «за предательское бегство из страны»; да и бежал-то сын от идиота папочки, а не от Родины, которую он и не собирался предавать; папочке нравились больше немцы, а сыну – отечественные купцы и бояре, не желавшие бриться и ходить в бардаки за сифилисом. Великий Умник заставил катить по суше три деревянных корабля две тысячи вёрст. Много ещё чего вытворял великий Шизофреник, но до сих пор в его выходках пытаются найти «высоту Его помыслов», а не стоны народа. Почему?..

Такова у нас традиция: патриотов – сажать в тюрьмы или убивать, а из мерзавцев делать «великих людей», чтобы народ помнил страх и «соблюдал себя» в страхе перед опричниками, перед «тайной Канцелярией», перед ГПУ, НКВД, КГБ. Покорность – лучше вольнодумства.

Были потом у нашего керма властные бабы: Анна Иоанновна со своим Бироном; Екатерина Вторая «Великая» (ну, как же, переписывалась с самим Вольтером! А какие любовники были!! Андрей Разумовский, Потёмкин! Жеребцы. А подохла от такого паскудства, связанного со скотоложеством, и в таком срамном месте, что «великостью» завоняло на весь мир). Но... до сих пор в России нельзя об этом писать. Почему?!

Такова у нас традиция: вождей «не замай!» Особливо «великих», как «дедушка Ленин», например. Ну что с того, что устроил впервые в Истории Человечества террористический режим управления государством и его гражданами? Это же был опыт строительства коммунизма. Ну, не получилось, как хотелось, а получилось, «как всегда» – ограбление всей России до голой задницы, зато какое теоретическое наследие оставил! Ну, лежит себе чучело в почётном месте, ну, «в гробу мы его видали», никого же не трогает. Да и «дело» его – живёт ведь!..

Но в этом и заключено самое страшное – что именно живёт? Живёт небрежение не только к отдельным людям, но и ко всему народу, выкрикнутое в микрофон на параде Сталиным, учеником Ленина и продолжателем его «дела», «отцом народов», человечком-сухоручкой: «А теперь – пойдут бараны». И «бараны», то есть, народ, пошли, услышав «искреннее», подлинное отношение к себе. Живёт страх людей перед ежовыми, бериями, коркиными.

И что же?.. Только Хрущёв осудил Сталина за это, и то лишь после его смерти. А сегодня «коммунист товарищ Зюганов» призывает народ, всё на той же Красной площади, оценить «величие товарища Сталина и его вклад в строительство социализма».

Почему это происходит? Доктору исторических наук жалко тирана: незаслуженно обидели. А замученного учёного, родоначальника науки о генетике академика Вавилова никто не вспоминает. Не жаль никому и военного историка генерала Григоренко, посаженного при Брежневе в «психушку». Почему «не смогли» спасти от простой болезни всемирно известного конструктора космических кораблей Сергея Павловича Королёва в 1966 году? Почему даже сегодня у нас нельзя напечатать подлинных фамилий воров чужой боевой славы или выяснить правду о жуткой судьбе Юрия Гагарина, несмотря на то, что в 2002 году уже вышла в свет книга Н.Н. Непомнящего «100 великих загадок ХХ века», в которой её составитель пролил свет лишь на полуправду, подсунутую ему в виде старых материалов государственной следственной комиссии по делу об умышленном убийстве Ю.А. Гагарина, якобы с помощью подстроенной авиакатастрофы? Прочтя эту книгу, я сразу вспомнил 1992-й год, и вновь хочу привлечь внимание читателей к главной своей мысли: государственный строй с властью одного человека над миллионами чужих судеб – это самая крупная ошибка народов, согласившихся с этим совершенно нелогичным политическим принципом.

А теперь о судьбе Гагарина. В 1992 году в Днепропетровске, где я живу более сорока лет, прошел жуткий слух: «В игреньской психушке умер Юра Гагарин. Его поместили туда гебисты ещё в 68 году, вроде бы за оскорбительный разговор в адрес Брежнева, подслушанный на даче секретаря комсомола Павлова. В печати объявили, будто Гагарин погиб вместе с лётчиком-испытателем Серёгиным. Гробы погибших были закрыты, и никто Гагарина там не видел, и чтО лежит в его могиле – неизвестно. А у нас на Игрени его держали в каком-то подвале почти тридцать лет. Представляете, какой это ужас, а не жизнь! Сам Брежнев давно помер, а про Гагарина, видимо, забыл – пьяный же был всегда!» «А может, это враки?» «Кто его знает...»

Лично я в этот слух тогда не поверил. Полагал, что если бы это было правдой, наш КГБ об этом знал бы, а новые гебисты сообщили бы о «слухе» в Киев, дабы избежать неприятностей из-за огласки. Однако никакого опровержения не последовало. Но после выхода книги Н. Непомнящего, в которой на стр. 387 напечатана информация об убийстве Гагарина, я решил, что слух не беспочвенен. Ярость закипела в душе: «До чего же мы дожили, если Брежнев не только посмел поднять руку на Звезду Человечества, но ещё и нагло выставил потом нам в нос свой свинячий лозунг «КПСС – это ум, совесть и честь нашей эпохи!» Ведь это всё равно, что он показал бы нам кукиш и сказал: «Ну, шо: молчите, да? Я вашего Гагарина запихнул в «психушку» с мокрыми смирительными рубашками, шоб не болтал про меня всякие глупости, а на вас мне – начхать, поняли? Правильно товарищ Сталин сказал о вас: «ба-ра-ны!» Бараны вы и есть, и такими подохнете». А ещё я подумал и о том, что Михаил «Меченый» тоже должен был знать правду о Гагарине (кто исполнители его убийства), как и об исчезнувшем из ГОХРАНа золоте (кто и куда его вывез). Но ведь молчит до сих пор. Почему?.. Кто такие на самом деле «верные ленинцы»? Сталинисты, что ли?..

Я удивлён и поведением нынешних властей, считающих себя демократами, но не желающих при этом разобраться в судьбе национального Героя. Какая же это «демократия»?!. Боязнь измазаться в чужом грехе. Но разоблачение греха – это честность и мужество, а не позор.

Меня потрясла судьба Гагарина, возмутило замалчивание этой истории, и я обратился в Государственную думу России, к её председателю, с просьбой оказать мне содействие в напечатании в каком-нибудь издательстве моей статьи, в которой я об этом упоминаю. И вот что мне ответил из Думы А.М. Костин: «...Конституция Р.Ф. не наделена распорядительными полномочиями в отношении СМИ, которые осуществляют свою деятельность самостоятельно». 30.12.2004 №2.8-15-64521-01.

Я понял, Гагарин – тема пока закрытая. Но в то же время абсолютно уверен, что её нужно открыть, если правительство России хочет навсегда покончить с позорными следами, оставленными КПСС. Иначе как же мы будем выглядеть в глазах мировой общественности, если продолжаем молчать о подлости новых ярославов своих. Мне, старому писателю, больно от того, что невозможно достучаться до читателей 21 века своими размышлениями, необходимыми для установления Свободы Слова и Свободы печати по-настоящему, иначе коркины всегда будут побеждать и вас. А тот Гражданин, который размотает правду о смерти Гагарина и опубликует её, будет удостоен, полагаю, самой высокой чести. Нельзя пренебрежительно относиться к писателям исторических тем. Они – бескорыстные помощники в воспитании будущих поколений. Тем более, пока в России находится у власти посланный вам счастливою судьбою Президент-подвижник в достижении справедливости.

Подумайте об этом, ведь следующим может оказаться кто-нибудь, озабоченный «величием» Сталина, а не России, или психически нездоровый властитель, как Иван Грозный, либо деспоты, порождённые безнравственной партией Ленина. Сталин замораживал страхом души народа, Хрущёв замораживал долги народу на 20 лет, хамо-запиенс Брежнев заталкивал себя в панцирь из орденов, а инакомыслящих людей в смирительные рубахи. И родина слушала по утрам хор детских голосов «как хорошо в стране советской жить!» Что запоёт подрастающее поколение, узнав настоящую историю воспеваемого государства и безобразные тайны «деяний» вождей? Например, что сын Сталина Яков погиб не в 1943 году, а в 1945-м, и не в Германии, а на Кунцевской даче отца; что Ленин присутствовал при убийстве Якова Свердлова. Да много ещё чего... Ну, и кто, наконец, должен задуматься о прекращении предоставления огромной единоличной власти «вождям» государства и их опричникам? Главным в государстве должен быть не президент, а Государственный Совет во главе с его Председателем, подконтрольным этому Совету. Ибо одного человека-президента всегда можно сделать Куклой в руках Теневой денежной власти. А весь Госсовет не опутать. До тех же пор, пока государством будет править характер одного человека, демократии в государстве не может быть, и народ останется запуганным стадом...»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.