Ирина СИЛЕЦКАЯ. «ЧУЖАЯ СРЕДИ СВОИХ» – произведение автора-участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ» федерального журнала СЕНАТОР издательского дома ИНТЕРПРЕССА
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ЧУЖАЯ СРЕДИ СВОИХ»


 

Ирина СИЛЕЦКАЯ

Ирина СИЛЕЦКАЯАне было страшно. Их согнали в деревянный сарай, стоящий во внутреннем дворе школы. Она бывала здесь не раз, это был настоящий Клондайк для таких любопытных ребят, как она. Здесь многие годы складировался старый школьный инвентарь: поломанные парты, стулья, столы, мячи, горны, кипы старых школьных сочинений, контрольных. Здесь были даже глобус с огромной дырой в боку, где-то в районе Северной Америки, какие-то чернильницы, ручки, вазы, коробочки, спичечные коробки, обломки каких-то поделок – все, чем занимались школьники долгие годы своей учебы в школе. Выбрасывать их поделки после конкурсов было жаль, вот все и накапливалось в этом сарае. Она любила забираться сюда с подругами, рассматривать рисунки, поделки, читать старые сочинения ребят, которые уже давно стали взрослыми. Это было так необычно, экскурсии в чью-то прошлую жизнь. Ее всегда охватывало сладостное ощущение перед очередным походом в волшебный сарай, даже когда она окончила школу и, не поступив в институт, работала в родной школе пионервожатой.

 

Сейчас такого ощущения не было. Она снова здесь, но ей очень страшно. Знакомая обстановка не приносила облегчения. Их было много, согнанных с их района города людей, почти все стояли, было душно, плакали дети, всхлипывали женщины, покашливали старики. Сарай был ветхим, сквозь деревянные стены пробивались пыльные солнечные лучи. Под крышей кое-где не было досок, да и она прохудилась, и сквозь эти дыры солнце нещадно жгло головы людей, которые уже несколько часов без воды находились в этом душном сарае.

На улице был разгар лета, август. С утра все бегали, как угорелые, складывали документацию школы, наиболее ценные вещи и аппаратуру. Надо было спешить. К двум часам дня должны прислать грузовик, который должен был доставить груз и людей к поезду, одному из последних, уходящих из города. Тревожные сводки с фронта были неутешительными. Фашисты быстрым темпом приближались к городу. Время от времени раздавался звонок из обкома.

– Ну, вы готовы? Машины пока все заняты. Как только хоть одна освободится, сразу к вам!

– Да, да, ждем, – отвечала она и опять носилась от коробки к коробке. Она тоже должна была уехать этим поездом на Урал. Отец уже на фронте, мать с младшим братишкой уехала на неделю раньше к родственникам в Магнитогорск, а она должна была сопроводить груз и приехать к ним. Она планировала в первые же дни придти в военкомат и попроситься на фронт добровольцем, вот только курсы какие-нибудь пройти медицинские и скорее бы на фронт.

Уже был полдень, а машины все не было. И звонков что-то давно нет… Аня подняла трубку телефона, гудка не было. Она пощелкала по рычажку, но гудок не появился. «Опять та же история», – подумала Аня, – «Сколько звонила на телефонную станцию, бесполезно. Говорят, надо проводить новую телефонную линию. Ну ладно, у меня все готово, буду ждать машину». Аня побежала в кабинет директора.

– Элла Леонидовна, телефон не работает, машины нет, но у меня все готово.

– Хорошо, Аня. Вот погрузим все, доставим и будем ждать конца войны.

– Я ждать не буду. Я на фронт пойду, я молодая и сильная. Мое место там.

– Ладно, давай сделаем пока это дело, а там посмотрим, - улыбнулась директор.

В школе было тихо. Вдруг раздался грохот открываемой входной двери, топот сапог и звуки открываемых одной за другой дверей классов. Аня и директор переглянулись и застыли на своих местах. В этот момент резко распахнулась дверь кабинета директора. На пороге стоял немецкий автоматчик. Он навел на них автомат и молчал, сверля их глазами. Они молча, медленно поднялись со стульев, неотрывно, как завороженные, глядя на него. Анна во все глаза смотрела на автоматчика и понимала, что в кабинет вошел не фашист, а вошла война. Уже второй месяц шла война, на передовой гибли люди, сводки с фронта сообщали о покинутых советскими войсками населенных пунктах, об уничтоженной военной технике, но это было далеко. И вот она, война, на пороге ее школы.

– Шнэлле! – резко гаркнул солдат, быстрым шагом подошел к ним, толкнул обеих в спины автоматом в направлении двери, заставляя следовать впереди себя. Они вышли в коридор и направились к выходу, подталкиваемые автоматчиком.

На улице стоял шум и крик. Машины с немецкими солдатами подъезжали одна за другой, из них выскакивали автоматчики и бежали вдоль улиц, вламывались в дома и выгоняли на улицу испуганных людей. По обочинам ехали мотоциклы с автоматчиками и поднимали клубы пыли. Людей сгоняли на школьный двор. Кто-то пытался убежать, их били прикладами, сапогами, с криками и гоготом загоняли в уже стоявшую там перепуганную толпу людей, окруженную автоматчиками. Аня влилась в толпу. Широко открытыми глазами она смотрела на этот ставший ей чужим, когда-то родной окружающий мир. Немецкая речь, редкие выстрелы, лай и визг собак (убивали?), плач и крики людей, жара и пыль – это был какой-то кошмарный сон.

Она искала глазами хоть что-то, за что можно было зацепиться, чтобы хоть как-то сохранить потерянное душевное равновесие, и нашла. Она стояла у центральной клумбы с цветами. На огромном красном пионе деловито копошился, раздвигая лепестки, которые прогибались под его тяжестью, мохнатый шмель. Какое ему было дело до проблем людей, до того, что на земле идет война? У него текла обычная летняя жизнь, он занимался своим обычным делом. Его жужжание в ушах Ани нарастало, ширилось, превращалось в ужасающий гул. «Неужели шмель может так громко жужжать?», - подумала Аня и поняла, что гул доносится сверху. Она подняла глаза к небу и увидела несколько самолетов с фашистской свастикой, низко летящих над городом. Она перевела взгляд на шмеля. Он уже перелетел на другой цветок, покопошился в нем, а затем улетел, тяжело подняв свое тяжелое тельце.

Толпа увеличивалась, проглатывая все новых и новых задержанных.

– Шнэлле! Шнэлле! – закричали солдаты из оцепления, расступились со стороны сарая и начали толкать автоматами крайних людей, загоняя их в сарай. Так она оказалась здесь, директор потерялась из поля зрения еще во дворе школы, вокруг были незнакомые люди, пахло потом, стояла духота. Аня почему-то вспомнила шмеля. «Он живет своей прежней жизнью, не смотря на войну. Я так не могу, не смотря, я ведь человек и все понимаю, но жить все равно надо даже в такой ситуации. Так, надо собраться с мыслями», – думала она, – «Они нас здесь сколько-то времени подержат, но потом начнут разбираться, кто есть кто, и тут выяснится, что я комсомолка, пионервожатая школы, о чем говорят мои документы во внутреннем карманчике безрукавки. Их надо немедленно спрятать». Она оглянулась вокруг, она здесь знала все, как свои пять пальцев. Вон в том углу лежит под столом старый глобус. Она начала медленно передвигаться в эту сторону, с трудом пробираясь сквозь плотно стоящих людей. Незаметно забравшись под стол, она обнаружила глобус на старом месте, вынула из кармана документы, быстро сунула в дыру глобуса и запихнула его поглубже под стол. Теперь она никто, просто девушка, а документов нет, потеряла.

Уже стемнело, а к ним никто не приходил. На улице слышался смех фашистов, топот сапог, немецкая речь. Наконец все стихло, и город погрузился в душную летнюю ночь. Люди устали, дети уснули на руках взрослых, а взрослые, кто как смог, пристроились на полу и поломанной мебели сарая. К душному воздуху сарая добавился резкий запах человеческих испражнений. Люди полдня находились здесь и для туалета выделили угол сарая, поближе к выходу, чтобы запах немного выветривался. Об этом из ложной стыдливости редко пишут, но все мы – люди, от нашей физиологии не уйти, где много людей, там всегда проблемы – пища, питье, одежда и туалет. Люди ко всему приспосабливаются, так произошло и сейчас. О стыде речи не было, люди выживали.

Ане показалось, что она только-только прикрыла глаза, как раздался скрежет отпирающихся ворот сарая, в глаза ударили утренние солнечные лучи.

– Выходите все во двор! – кричал на ломанном русском языке немецкий переводчик. Заплакали разбуженные дети, толпа вывалила во двор.

– Стройся в один ряд! – прозвучала команда, и автоматчики прикладами выровняли часть людей в один ряд. Со школы вышел немецкий офицер и в сопровождении солдат пошел вдоль первого ряда людей. Кивком головы прямо, налево и направо он сортировал людей на три категории, и солдаты тут же разгоняли их на три группы. Одна – старики и старухи, вторая – матери с детьми, третья – молодые и на первый взгляд здоровые люди. Он с любопытством рассматривал славянские лица, лица врагов. Пропаганда Геббельса рисовала ему совершенно иную картину. Это ведь низшая раса, практически не люди, а они вон какие, мужчины немногословные, с умными глазами, не скажешь, что глупее нас, а женщины – просто красавицы. Он этого не ожидал. В Европе женщины есть очень неплохие, но они слишком эмансипированы, слишком самостоятельны, а самое главное - не так красивы. Он размышлял над этим, почему здесь, в России, женщины красивее? И мысль пришла сама собой. Он имел высшее образование, интересовался историей и знал, сколько в Европе инквизиция сожгла красивых женщин, обвинив их в том, что они ведьмы. Может, оттого так мало осталось красавиц? У славян этого не было. Славянские женщины совсем другие – мягкие, покорные, преданные, красивые, совсем другие… «Вот эта, например», – подумал он и остановился напротив Ани, - «Хороша! С такой бы не грех и заняться любовью. Хотя, видно, она не знает, что это такое, дикарка, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше». Кончиком пальца он коснулся ее подбородка и поднял ее лицо вверх. Анна смотрела вниз, боясь даже взглянуть на немца.

– Смотреть вперед! – крикнул переводчик, и Аня подняла глаза на офицера. «Да, хороша! Голубые глаза – это нечто! У меня уже два месяца не было женщины. Что они там себе думают, в штабе. Как воевать мужчине, лишенному самого необходимого!» Он отдернул свою руку и пошел дальше. В нем нарастало раздражение. Он был недоволен сегодняшним днем, плохо спал ночь, а тут еще эта красивая девушка с огромными голубыми глазами, полными ненависти.

Тем временем толпа уже вся была разделена на три группы. Люди, которых разлучили, плакали, что-то кричали. Зато молчали дети, они были с матерями. «Опытные», – подумала Аня, – «знают, что больше всего крика будет, когда отнять у матерей детей». Она знала это по своей работе с пионерами, которые, оставаясь в пионерском лагере, скучали по родителям и даже плакали, хотя и знали, что разлука ненадолго. А тут такое… Она стояла в группе молодых ребят и смотрела, что будет дальше. Что она еще могла сделать? Стариков погнали колонной вдоль улицы. Они шли медленно, кто-то хромал, кто-то опирался на палочку, кого-то вели под руки. «Куда их?», – с грустью и тревогой подумала Аня, – «А вдруг расстреляют? Зачем им старики? А может и нет…» Она отгоняла от себя страшные мысли. Офицер махнул рукой, и автоматчики бросились к группе матерей с детьми. Детей вырывали из цепких рук женщин, крик стоял страшный, не человеческий. Детей тут же сажали в машины, а матерей сгоняли к группе молодых людей. На это невозможно было смотреть, это был ужас, помноженный надвое. Забрать у самки детеныша – может ли быть больший грех на земле? Аня с ужасом смотрела на это и ничем никому не могла помочь. По ее щекам текли слезы жалости к бедным матерям и их детям, слезы обиды за свою такую нелепую судьбу попасть в руки фашистов, слезы ненависти к врагам и слезы страха за свою собственную жизнь.

Тем временем увели колонну стариков, машины увезли детей, а их большую группу опять погнали в сарай и закрыли там. Их стало значительно меньше, было легче дышать, можно было прилечь, но спокойнее не становилось. Тихо плакали и причитали матери, потерявшие своих детей. Женщин оказалось значительно больше, чем мужчин, да это и было понятно, взрослые были на фронте, в городе остались лишь подростки непризывного возраста и старики. Когда совсем стемнело, и люди начали засыпать, вдалеке послышались длинные автоматные очереди, это длилось не меньше получаса. Все подумали о колонне стариков, об их возможном расстреле. Верующие начали креститься. «Что с нами будет дальше?», – думала Аня, и ей опять становилось невыносимо страшно. Она забылась чутким сном и проснулась оттого, что ее больно толкнули в спину. Она открыла глаза и увидела офицера, который так внимательно изучал ее утром во дворе школы. Он стоял над ней, внимательно изучая ее крепкое тело. Аня быстро одернула платье, прикрыв ноги до самых сандалий и села, свернувшись в клубок.

– Вставай! Иди с нами! – рявкнул переводчик. Она нерешительно встала и пошла за ними. У двери сарая стояли еще десятка два женщин. Их вытолкнули во двор и закрыли сарай.

– Пойдете с нами! Будете помогать немецким солдатам готовить кушать и отдыхать! – сказал переводчик, и женщины молча последовали за ним.

В школьной столовой были сдвинуты столы, на одном из которых грудой лежала еда: консервы, колбаса, яйца, хлеб, шоколад, конфеты, сало, стояли бутылки с водкой и какими-то немецкими, видимо, напитками.

– Накрыть столы! Все сделать красиво, вкусно и быстро! – кричал переводчик. Женщины быстро накрыли столы, расставили тарелки. Они уже сутки не ели, а еда так вкусно пахла! У Ани в животе урчало, она глотала слюну, перед глазами плыли круги. «Хотя бы попить», – подумала она, - «Хотя бы краюшку хлеба». И вдруг раздалась короткая автоматная очередь и одна из женщин медленно опустилась на пол, сжимая в руках надкушенное яйцо, а затем как-то неловко завалилась на бок и замерла с открытыми глазами. Женщины обернулись в ее сторону и замерли от ужаса. Все поняли, что ее расстреляли за то, что она не выдержала и захотела съесть яйцо. Это было так дико, непонятно, непривычно. «За что, за еду можно так просто убить? Так мы для них совсем не люди!», - лихорадочно думала Аня. Мертвую женщину подхватили на руки два солдата и выволокли со столовой куда-то на улицу. Женщины сбились в кучку и стояли в углу, прижавшись друг к другу.

– Так будет с каждым, кто будет мешать немецкому солдату жить, есть и воевать! – гоготал переводчик. Его смех подхватили немцы, выслушав перевод. В столовую ввалились немецкие солдаты и расселись за столы. Женщин загнали в угол столовой, и они оттуда наблюдали, как едят и пьют их враги. Есть хотелось неимоверно. Офицер произносил тосты, они пили, смеялись. И вдруг один из них кинул в сторону женщин надкушенный кусок хлеба. Он не долетел до них несколько метров, женщины замерли. Они смотрели на этот кусок и в них боролись противоречивые чувства: голод и желание взять этот кусок и чувство унижения, ведь им бросили еду, как бросают бродячим собакам. Замешательство длилось недолго, одна из женщин бросилась к этому куску, схватила и с жадностью стала его есть. Немцы загоготали и оживились. Они стали бросать в женщин остатки еды со стола, как по мишеням, стараясь попасть в лицо, голову, а те подбирали все это, ели и распихивали по карманам. Аня смотрела на это ужасное унижение, стояла долго молча и плакала. В нее попадали едой, но она не увертывалась, она стояла, плакала и грызла кусок хлеба, непонятно как оказавшийся в ее руках.

Офицер сказал что-то переводчику.

– Хватит! Идите отдыхать! Дайте им помыться! Шнэлле! – закричал им переводчик. Их вытолкали из столовой в раздевалку спортзала, заставили раздеться и погнали в душ мыться. Вода была холодной, в городе отключили горячую воду на профилактику и так и не успели ее включить. Женщины стояли под леденящими струями воды без права выйти из-под них и дрожали от холода, стыда и страха, а немцы смеялись над ними и нахально рассматривали.

– Выходи! Хватит мыться! – крикнул вошедший переводчик. Женщины бросились к своей одежде с карманами, набитыми едой, но их отогнали от нее и повели в столовую голыми. Женщины поняли, что будет дальше, и закричали, заплакали. Одна, совсем молоденькая девчушка, проходя мимо класса, резко открыла дверь и забежала вовнутрь. За ней бросился автоматчик, женщины остановились, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Хлопали парты, слышались звуки борьбы, затем крики бедной девушки, сопение и крики немецкого солдата. Все застыли, кто плакал, кто в ужасе молчал, смеялись лишь немцы. Прошло минут пятнадцать, и вдруг за дверью класса раздалась автоматная очередь, и через минуту в двери показался немец с довольной улыбкой и с автоматом наперевес. Женщины поняли, что он изнасиловал девчушку и потом расстрелял, они громко заплакали.

– Так будет с каждым, кто будет мешать немецким солдатам воевать и отдыхать! – опять закричал переводчик. Женщины поняли, что спасения и жалости им не ждать, они поняли, что их жизнь ничего не стоит, и горько оплакивали свои судьбы, они смирились с неизбежным горем.

То, что происходило в столовой, уже не имело для них значения, они испили чашу унижения до дна. Их насиловали прямо в столовой, по многу раз, а затем погнали в раздевалку к их одежде, не дали одеться, а с одеждой в руках выгнали во двор и загнали в сарай. Они стояли у входа и плакали. Бедные русские женщины, сколько вам еще придется вынести за эти долгие годы войны…

К ним бросились женщины, начали натягивать на них одежду, утешать, содрогаясь в душе от увиденного. Одна из вошедших женщин начала истерически смеяться, рвать на себе волосы, ее держали и успокаивали. Другие дрожащими руками вынимали из карманов еду и, плача, раздавали людям в сарае. Пришла ночь и унесла с собой ужас вчерашнего дня.

Аня не спала. То, что она пережила за сегодняшний день, называлось смертью. Она не думала, что еще живет, в ней все умерло: надежды, мечты, все желания разом. Да она и не хотела жить, зачем? Она уже не человек, она – животное, сегодня ей это доказали фашисты. У нее болело все тело, ныли ссадины и синяки, ее избили, потому что она сопротивлялась. Ее сразу отделили от других женщин и повели в кабинет директора, где ее ждал, сидя на диване офицер. Он пытался быть джентельменом, но его хватило ненадолго. Аня кричала, но никто не пришел ей на помощь, а потом ее, как и всех, загнали в сарай. «Я буду мстить, я буду убивать их, как только появится малейшая возможность», – как в бреду, повторяла она сама себе, пока не уснула.

Офицер не спал тоже. Его мучила совесть. Напился, как свинья, изнасиловал девчонку, и в столовой творилось, черт знает что. Он понимал, что так нельзя, что дома он себе такого бы не позволил. Почему здесь можно? Потому что они не люди? Не выходила из головы девчонка. Чем-то она его зацепила, что-то было в ней такое, что не давало о ней не думать. Чувство вины смешивалось чувством влечения к ней, как к женщине. Возможно, это был его физиологический тип женщины, он не мог это логически сформулировать, но он думал о ней, он хотел просить у нее прощения за вчерашнее, он надеялся на ее прощение и хотел с ней встречи. Под утро он забылся в коротком сне.

Утром люди проснулись от криков и шума двигателей подъезжающих машин, ворота сарая распахнулись, людей выгнали во двор.

– Вам оказана честь служить на благо великого рейха в Германии. Вы там будете хорошо есть, пить и хорошо работать. Вас ждет новая жизнь и новые перспективы! – кричал переводчик. Женщины закричали, заплакали, они понимали, что их увозят далеко от Родины, от их навсегда уже потерянных детей и родных.

– Молчать! В машины! – буйствовал переводчик, и их спешно начали заталкивать в машины. Офицер молча смотрел на эту сцену и на Аню, стоящую в первом ряду. Она боялась на него посмотреть, и только, когда ее пихнули к борту машины, она подняла на него глаза, цепляясь этим взглядом за последнюю надежду остаться на Родине. Офицер сказал что-то переводчику, тот подбежал к Ане и оттолкнул ее в сторону от машины. Под крики и плач машины двинулись со двора в сторону железнодорожной станции. Аня стояла в углу двора, как затравленный зверек, смотря на фашистов. Офицер подошел к ней и тихо сказал:

– Извини меня за все. Я был вчера зверь. Я не такой. Иди домой.

Он кивнул автоматчику, и тот стал рядом с Аней. Она не верила своим ушам. Ее враг ее пожалел, отпустил домой? Она сделала несколько неуверенных шагов со двора школы, но ее никто не остановил, она пошла быстрее, автоматчик шаг в шаг шел за ней, пока она не открыла дверь своего дома. Закрыв дверь, она оперлась на нее спиной с обратной стороны, не веря своему освобождению, и заплакала, молча глотая слезы. Подбежала к окну и увидела, как автоматчик уходит со двора. Аня бросилась в ванную, включила холодную воду и мылась, мылась долго, пытаясь смыть с себя позор, грязь, прошлое, все, что она пережила за эти два дня. Проверила, заперты ли окна и двери, задернула занавески и провалилась в глубокий сон.

Сколько она проспала, она не знала, но уже вечерело. Она с трудом села на постели, и мысли набросились на нее, словно волки: «Что делать? Бежать? Куда? Почему он меня пожалел? Он найдет меня? Что делать?». Она сжала руками голову, ей казалось, что голова разорвется от неразрешимых вопросов. В дверь постучали. Она замерла, она испугалась. «Спрячусь. Найдут. Опять арестуют, опять будут насиловать. Не переживу. Кто это?», - думала она. Стук повторился.

– Аня! Это Альберт. Открой.

«Кто это Альберт? Плохой русский с немецким акцентом», – подумала Аня. Она подкралась к окну и увидела изнасиловавшего ее офицера. «Что делать? Не открою, взломает дверь, будет еще хуже», – подумала она и резко открыла замок.

– Что вам нужно? Я не приняла ваших извинений. Я не хочу вас видеть!

Альберт вошел в дом.

– Извини меня. Я – дрянь, я был пьян, я не знаю, как я так мог. Я не такой, как ты обо мне думаешь. Извини.

У Ани расширились глаза, когда она увидела, что он становится перед ней на колени. Он на плохом русском рассказывал ей о себе, о своей семье, как попал на войну, как ошибался в оценке славян, как он мучится тем, что так поступил с Аней, как не может о ней не думать, как хочет помочь ей выжить, что она должна работать в комендатуре, иначе ее угонят в Германию, как только его переведут в другой город. Она что-то понимала, что-то нет, но поняла, что плохого он ей уже не сделает и у нее нет другого выхода, чем его послушать.

– Я согласна, потому что я хочу выжить.

– Хорошо. Ты должна придти завтра утром в комендатуру к унтер-офицеру Штольцу. Это я. Да, я скрываю свое знание русского языка, так что общаться будем через переводчика. Аня, я хочу, чтобы ты простила меня, и я все для этого сделаю.

Она молчала и смотрела на него с вызовом. Она перестала его бояться.

– До свидания. До завтра.

Штольц вышел из дома. Мысли опять захлестнули Аню. «Как быть? Не пойду, угонят в Германию, пойду, скажут, что я сотрудничаю с фашистами. Как правильно поступить?» Ответ пришел сам собой. Раздался стук в дверь. Аня подумала, что вернулся Штольц и, не глядя, открыла дверь.

– Ты жива! Слава Богу! Многих угнали в Германию, расстреляли, но теперь они поутихли, поняли, что кто-то тут должен на них работать.

Аня подняла глаза. Перед ней стояла ее бывшая одноклассница Алла, которая до войны работала в обкоме, а сейчас, видимо, тоже не успела уехать. Они обнялись и заплакали. Аня ничего не рассказала из того, что она пережила за эти дни.

– Документы свои спрятала? Я тоже. Ситуация следующая. Я собираю всех, кому можно доверять, из оставшихся в городе. Раз нам не удалось уехать, наша задача организовать немцам в тылу сопротивление. В окружение попали наши солдаты, они ночью пробрались ко мне. Расположились в лесу, организовали партизанский отряд, наша задача им всячески помогать. У них есть связь с нашими. Так что будем жить здесь, работать на фрицев и помогать нашим, чем сможем. Согласна?

Аня закивала головой. Она рассказала, что пойдет завтра устраиваться работать в комендатуру. Эта идея понравилась Алле, она решила устроиться работать в немецкой столовой.

– Все, я пошла. Держи связь со мной и вообще держись.

– Пока. Как я рада, что я не одна, и мы что-то сможем сделать для наших.

Утром Аня стояла в кабинете Альберта Штольца. Он обращался к ней официально через переводчика, спрашивая, что она умеет. Она сказала, что может печатать на пишущей машинке, немецкого не знает. Это было не так, она знала немецкий очень хорошо. Переводчик передал ей слова Штольца о том, что она будет его секретарем, будет печатать документы на русском языке, предназначенные для местного населения и убирать в его кабинете. Она кивнула, аудиенция была закончена, и утром следующего дня Аня вышла на работу.

Почти полгода жизнь текла без особых событий. Ее обязанности были предельно просты, она легко с ними справлялась. В городе образовалась подпольная организация, которая помогала партизанам. Ее члены возили в лес продукты, одежду, сводки о перемещениях немцев, которые в основном добывала Аня, снимая копии с немецких приказов, которые Штольц от нее не прятал, не зная о ее владении немецким языком. Он ее изо дня в день преследовал ее, не переставая просить прощения и всячески пытаясь облегчить ее жизнь. Он понял, что влюбился в эту русскую девушку и ничего не мог с собой поделать. Он приходил к ней каждый день домой, он не мог ни дня обойтись без нее. Наконец, и Аня поняла, что привязывается к нему. Он оказался единственным человеком в городе, кто мог ей реально помочь выжить. Постепенно забывался кошмар первых дней оккупации, жизнь брала свое, и она заметила, что он ее привлекает, как мужчина. Она никому не рассказала, что между ними произошло, она говорила себе, что он враг ее страны, ее личный враг, но он ей нравился… Она боролась с этими мыслями, но в один из вечеров, когда он привлек ее к себе, она не стала сопротивляться, он ей нравился, и Штольц остался на ночь у нее.

«Вот я какая. Меня изнасиловал фашист, враг, а он мне нравится, и я с ним сплю. Об этом не знает никто. Я его обманываю, добываю через него сведения для партизан. Какое же я чудовище! Я - чужая среди своих и своя среди чужих. Если все узнают правду, меня не простят ни одни, ни другие. Живу сегодняшним днем. Утешает меня одно – я помогаю своей стране, а иначе и не вижу смысла жить», - думала она и ненавидела себя за это.

Однажды к ней прибежала Алла.

– Аня! Наши партизаны так насолили фашистам, что к нашему городу собираются направить карательный отряд. Надо срочно узнать, когда это произойдет и сколько их будет, какое вооружение. А я знаю, что к тебе частенько заходит этот Штольц. Информация очень секретная. Руководство отряда просило взять высокопоставленного языка, чтобы лично у него получить достоверную информацию. Ты построй глазки этому фрицу и пойди с ним погулять у леса, тут его и возьмут наши.

«Боже! Знала бы она, что я не только строю ему глазки, а между нами и все остальное! Я должна отвести его в лес, его захватят, допросят и, конечно же, расстреляют. И это все сделают с моей помощью. Пока она добывала сведения, ее борьба с ним, как с врагом, была не явной. А в этой ситуации она должна пожертвовать его жизнью, своими чувствами к Альберту, и отказаться она не может! Не дай Бог стать кому-то перед таким выбором!», – лихорадочно думала она.

– Он может не согласиться, все боятся партизан. Вряд ли у меня получится.

– Да ладно. Русская женщина все сможет, если надо. Считай, что это твое комсомольское задание. Все, тебе на все от силы два-три дня. Будешь готова, сообщи место и время. Все, побежала. Жду от тебя информации.

Оставшись одна, Аня крепко задумалась, как ей быть? Внутри нее разгорелась нешуточная борьба противоречивых чувств любви к Родине и к мужчине, желание помочь своим и желание спасти жизнь любимому. Вечером, когда пришел Альберт, она ничем не выдала своих мыслей, но была с ним нежнее, чем обычно, долго смотрела в его глаза, любовалась его телом, наслаждалась ним. Он не понял такого внезапного порыва страсти, а она с ним прощалась…Она, примирившись с его возможной смертью, поняла, что полюбила его, она готовилась его предать, зная, что он уже стал ей родным. Так любят, как в последний раз, зная, что человек умрет или уйдет навсегда. Но сделать это своими руками – это не укладывалось в ее голове. Самое страшное, что она ждала от него ребенка, а он ничего об этом не знал. Эти мучительные три дня показались ей вечностью, она практически не спала. Алла забежала утром.

– Ну что? Когда? Что это с тобой? Как с креста снятая. Не заболела?

– Да, заболела. Но ничего, пройдет. Завтра мы пойдем по ягоды на окраину леса, который вчера прочесали, и немцы не боятся там бывать.

– Молодец. Ты не бойся. Главное, чтобы у него не было оружия. А уж наши все сделают, как надо. Завтра с утра наши будут в засаде целый день. Держись и не бойся.

Всю ночь Аня проплакала рядом со спящим Альбертом, а утром они пошли гулять. Было воскресенье, яркое весеннее солнце играло бликами на влажных листьях лесной земляники. Они шли медленно, собирая ягоду, он рассказывал о своем детстве, о своем городе, о том, что война закончится, и он отвезет ее в Германию, что родители его поймут, когда увидят, какая прекрасная женщина Аня. Аня слушала его, сдержанно улыбаясь, ее лицо было бледным. Он спросил, что с ней? Она сослалась на нездоровье. Они постелили плащ-палатку на влажную ярко-зеленую весеннюю траву и присели перекусить. Аня раскладывала еду, Альберт расстегнул ворот, снял кобуру с пистолетом и прикрыл ее кителем. Когда он отвернулся, Аня быстрым движением отбросила пистолет в кусты, а китель расправила. Он ничего не заметил. Ему было хорошо, как никогда. Рядом любимая женщина, он не на фронте, он не убивает людей, война рано или поздно кончится, и они с Анной будут счастливы, у них родятся дети… Он прикрыл глаза и почти уснул, как вдруг услышал по-русски:

– Руки вверх, фриц!

Он метнулся к кителю, пистолета не было. Он быстро взглянул на Аню и все понял. Она его предала. Вокруг стояли партизаны, направив на него автоматы. Он медленно встал и поднял руки. Аня бросилась к нему:

– Прости! Прости меня! Я не могла иначе! Я - русская, а ты – немец! Мы – враги! Но я люблю тебя, у нас будет ребенок! Прости! Прости! – она рыдала, упав к его сапогам.

Тут пришла очередь удивляться партизанам:

– Вот это да! Вот это напартизанила! С врагом связалась! Они сколько наших положили, а ты – подстилка немецкая! Уберите ее!

– Не убивайте! Он все расскажет! Он ни одного русского солдата не убил! Я вам слово даю!

– Знаем мы цену твоим словам! Уберите ее! Пошли, фриц!

Альберта увели, подталкивая автоматами, он не смотрел на нее, смотрел под ноги. Но, вдруг поняв, что больше ее никогда не увидит, резко обернулся и увидел ее, стоящую на коленях, как когда-то он стоял перед ней.

Анна осталась одна на опушке леса, брошенная, никому не нужная. Все случилось так, как она предполагала в самых страшных мыслях. От нее отвернулись все: Альберт, партизаны, подполье, она собственными руками убила любимого мужчину, отца ее будущего ребенка. Что будет с ней дальше? Она до вечера проплакала в лесу и пошла домой.

Она встретила Аллу, но та сделал вид, что не знает ее. Больше она к ней не заходила, в работу подпольной организации не посвящала. Анна по-прежнему работала в комендатуре, но уже уборщицей. После исчезновения Альберта, приехал новый офицер, который не доверял Анне.

Вскоре стало известно, что в лесу нашли расстрелянного Альберта, его похоронили на окраине города, и Аня тайком ходила к нему на могилу. Карательный отряд, присланный для уничтожения партизан, попал в засаду и был уничтожен партизанами. Тем временем беременность уже нельзя было прятать, от нее отвернулись даже соседи, все знали, что отцом мог быть только немец. Анна, опустив глаза, ходила на работу и вечером домой, ни с кем не здороваясь. Вскоре ее уволили из комендатуры, она голодала. В одну из ночей, промучившись весь день, сама родила девочку, завернула ее в старые простыни и проплакала над ней и над своей судьбой до утра. А утром пошла побираться, надо было кормить себя и дочь. Так прошел год. И вот в один из дней с утра немцы стали собираться, кричать, садиться в машины и спешно покидать город. Жители поняли, что они отступают. Недалеко звучала канонада русской артиллерии. Аня радовалась со всеми, когда в город въехали советские танки и вошла пехота. Она стояла с маленькой дочкой на руках, и по ее щекам текли слезы.

Через неделю за ней пришли из особого отдела. На допросе она рассказала все, ничего не утаивая. Она подписала протокол допроса, и ее отпустили домой.

«Неужели поверили и простили? Если бы так, я бы начала всю жизнь сначала. Ради дочки. Она не должна знать ничего о том, кто ее отец. Раз мне не выпало в жизни счастье, то дочь должна быть счастлива. Лишь бы мне поверили, лишь бы меня простили», – молила она, засыпая. Но чуда не произошло. За ней приехали ночью, велели быстро собраться, взять самое необходимое для ребенка. Анну привезли в тот же кабинет, где ее раньше допрашивали. Тот же следователь хмуро смотрел на нее из-под очков.

– За связи, порочащие честь советского человека, вы направляетесь на принудительные работы в рабочие лагеря в Сибирь. Ребенок будет направлен на воспитание в детдом до вашего освобождения. Срок вашего заключения – пятнадцать лет. Вопросы есть?

– Нет. Но ребенок! Она совсем маленькая, она не выживет в детдоме. Разрешите, чтобы она была со мной. Я согласна на самую тяжелую работу, но не разлучайте с дочкой! Я виновата, но ребенок тут при чем?

– Ребенок причем??? Да она немка, твой ребенок, понимаешь ты это или нет? Думать надо было, когда ложилась под фашиста. Или собиралась с ним драпать в Германию? Да тебя расстрелять надо и гаденыша твоего. А мы тут играемся, в лагеря посылаем. Да будь моя воля – к стенке, и весь вопрос! – блестел очками и плевался слюной следователь.

Ей нечего было возразить, она плакала, все сильнее прижимая к себе худенькое тельце истощенного ребенка. К ней подошла женщина в форме и стала отнимать ребенка.

– Не отдам! – кричала Анна, но дочку отобрали.

– Да не кричи ты, авось выживет, если судьба у нее выжить. Ты надейся, пятнадцать лет – не срок, зато живая, – приговаривала женщина, унося ребенка.

Анна пробыла в лагерях десять лет, пока не заболела туберкулезом и не скончалась в сыром бараке. Ее похоронили на сельском кладбище. О ребенке она ничего не слышала все эти годы.

А девочка выжила, ей дали чужую фамилию, она верила, что ее родители погибли на фронте, сражаясь с фашистами. В составе советской делегации она поехала на празднование годовщины победы над фашизмом в Дрезден. И могла ли знать старая немка, принимающая молодежь в своем доме, что на нее смотрит русская девушка глазами ее сына?


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.