Елена СОКОЛОВА. «ЧЕРЕЗ 60 ЛЕТ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ» федерального аналитического журнала СЕНАТОР издательского дома ИНТЕРПРЕССА
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ЧЕРЕЗ 60 ЛЕТ»


 

Елена СОКОЛОВА

Елена СОКОЛОВА«– Что ты говоришь, сынок? Конечно, никуда сегодня не пойду. Дождь всё-таки. Посижу лучше у окошечка, отдохну немножко. А солнышка-то хочется. За подарком вот надо бы сходить. Звонили уже. Сказали, подарок будет хороший. Юбилейный.

Господи, неужели прошло уже 60 лет? 60 лет после Победы? В госпитале мы все так мечтали о ней, ждали её, представляли, как будем жить мирной жизнью. Стоило только присесть передохнуть с кружкой чая, как кто-нибудь обязательно говорил: «А вот после войны…» Только мирная жизнь оказалась совсем иной, не такой, какой мы её себе представляли. Во время войны мы знали своего врага, мы были вместе, все люди, весь народ. У нас была одна общая великая цель - победить. Мы сражались за жизнь, за свободу, за великое будущее, и все были героями. Как же мы надеялись, что закончится война, и мы станем самыми счастливыми на земле! И вот уже прошло 60 лет. Даже не верится.

 

Многие из моих ровесников, не дождавшись обещанного коммунизма, давным-давно лежат в сырой земле, а я всё копчу небо. Для чего? Не знаю. Но это решают там, наверху. Им виднее. Поэтому я и умирать не спешу. Хотя иногда очень хочется. Когда этот мерзкий хулиган однажды вдруг заявил: «Лучше бы вы войну проиграли. Мы бы сейчас жили в Германии, как белые люди», – мне стало плохо. Будь у меня пистолет, я пристрелила бы его. Как предателя. А потом убила бы его папашу и мамашу за то, что воспитали гадёныша, фашиста. Правда, что он понимает, ему же всего шестнадцать, не больше. Но ведь во время войны и дети сражались, как герои, за Победу. Гибли, не дожив до шестнадцати. И ради кого? Ради всех этих…нынешних деток? Стоило ли? Хорошо, что человек не может заглянуть в своё будущее. Потому что услышь мы тогда, что через 60 лет позволят заявлять наши внуки, мы бы не смогли победить.

Сначала, после войны, я только и делала, что вспоминала свою работу в госпитале. «А вот у нас…» – это была моя любимая присказка. Но однажды я проснулась посреди ночи, и мне стало страшно. Вдруг я поняла, через какую мясорубку прошла, и испугалась того, что выжила. Это было чудо, которого я была недостойна, и которое мне подарили те, кто погиб за меня. Я лежала и вспоминала мальчиков, что умерли у меня на руках, и каялась. За то, что могу дышать, ходить, есть. Почему же я тогда назвала годы войны потерянным временем? И постаралась вычеркнуть его из своей памяти. Никогда не ходила в школу рассказывать о войне. Хотя меня звали. Может, и моя есть в том вина, что современные дети не помнят того страшного времени? Может, мы, ветераны, должны были как-то вести себя по-другому? Даже с сыном я почти не говорила о войне, разве что когда он был совсем маленьким. А потом он вырос, и ему стали неинтересны мои воспоминания.

А теперь… Теперь иногда я просыпаюсь и сразу же вспоминаю какой-нибудь случай. Или увижу сон, что привезли раненных, целый эшелон. Проснусь и не могу понять, почему никто не трясёт меня за плечо и не кричит: «Сестра, вставай!» Потом подниму свою руку, морщинистую и корявую, потрогаю свои пакли и заплачу. Почему сейчас не 44 год?! Почему нельзя вернуться назад?! Почему кончается молодость?!

Когда это началось? Когда-когда, разумеется, в проклятом 91.

Прежде-то я жила понемногу. Трудно, конечно, тяжело было, да все так жили. Ни у кого жир с рожи не капал. Не то, что сейчас. Да и силы тогда ещё были. По поликлиникам не ходила. Хотя и сейчас не хожу. А чего ходить-то? На нас, на стариков, как на хлам смотрят. Жалеют на нас время тратить. Потому что взять с нас нечего. Скоро и анализы сдавать будет не с чего! С доходов-то наших. А до 91 я пенсию получала, подрабатывала, на что-то надеялась. И на сыночка ещё рассчитывала, думала, вот повзрослеет, на ноги встанет и начнёт о матери заботиться. Да где там! Наоборот, времена переменились, даже пенсию стали задерживать! И живи, как хочешь! Бери свой пустой кошелёк и гуляй по магазинам, на пустые полки любуйся! Прежде-то хоть в очередях настоишься, но чего-нибудь ухватишь. А когда продукты опять появились, то цены, как ракеты, взлетели. Не угонишься за ними. И как мы выжили? Не помню. А вот как в войну выкручивались, не забыла. Щавель собирали, крапиву, хвою обрывали… Тараканы мы, а не люди, живучие.

Теперь-то пенсию, слава Господи, опять каждый месяц приносят. А как на эти деньги жить – не говорят. Хорошо, старая я стала. Ничего мне не надо: старьё своё донашиваю. С обувью вот была проблема. Сапоги, это тебе не пальто. Тридцати лет носки не выдерживают. Что делать? Квартплату отдашь, всё, что останется, на столе разложишь, и начинаешь пасьянс раскладывать: это на хлеб, это на макароны, это на перловку. А и молочка ведь хочется, и яичек бы хорошо купить, пяточек хотя бы. А уж на вкусности, которые теперь везде лежат, нам, старикам, можно лишь любоваться.

Один раз на улице ко мне пристала какая-то девка. Я даже сначала испугалась: что ей от меня надо? Стою около ларька с пирожками. Уж так мне нравится, как они пахнут. А она вдруг ко мне поворачивается: «Пирожок хотите?» Я хоть и растерялась, но ответила: «Мало ли что я хочу!» А она не отстаёт: «Хотите, я Вам его куплю?» «Да Вам самой деньги нужны, – отвечаю, вон всё какое дорогое». Так она мне пригоршню мелочи отдала. Я стою и не знаю, плакать мне или смеяться. Уж только потом поняла, что пожалела она меня. И так мне стало обидно. Что вот, дожила. Но пирожок всё равно не купила. Чего же деньги на всякую ерунду расходовать?! А потом как-то мы опять у того же ларька встретились. Она мне и говорит: «Я Вас помню». Я тоже её признала. Тут она снова: «Какой пирожок Вы хотите?» Ну, я и сказала, что с капустой. Купила она мне этот пирожок. Вкусный оказался. Но больше мы с ней не встречались.

А как много теперь соблазнов! Бананы вот я распробовала. Зайдёшь на рынок, посмотришь на прилавок и думаешь, как было бы хорошо: залезть на пальму, словно ты обезьяна, и есть, жевать один банан за другим. Иногда я себе один бананчик купить решаюсь. Когда бананы чернеют и подгнивать начинают, то их по дешёвке продают. Хорошо-то как!

Жаль, что старой стала, работать сил больше нет. А то бы получше жилось. Глядишь, иногда можно было бы и полакомиться. В начале-то девяностых я научилась подрабатывать: бутылки собирала. Как все прочие старики. Если видела оставленную, то брала обязательно. А если пили ещё из неё, то отходила в стороночку и ждала, когда она освободится. Одна беда – наглых старух сколько развелось! Они рядом с бутылкой вставали и чуть ли не из рук её выхватывали. И вид делали, что меня не видят. Упустила я так несколько бутылочек и тоже близко вставать начала. Только неприятно это. Толстомордикам не нравилось. Они то надо мной смеялись, то издевались. Дескать, чего тебе, бабка, надо. А вот доживёте до моих годков, голуби, и узнаете, отвечала.

А потом как-то шла из магазина, смотрю, мужичонка в помойке копается. Я голову-то отвернула, как бы не интересно мне, а сама за ним приглядываю. И с тех пор замечать стала: всё время у мусорки кто-нибудь крутится. А уж после того, как увидела свою ровесницу прилично одетую, в шляпке, и как она ботиночки почти новые из контейнера вынула, то не выдержала. Сначала-то я лишь поздно вечером к бакам подходила и только сверху смотрела: нет ли чего хорошего. Уж больно запах шёл противный! Да и брезгливой я всегда была. А потом нашла крепкую палку и с ней начала ходить. Иногда хорошие вещи на самом дне лежат. Что же, бросать их из-за этого? А с палкой сподручно. Да и что зазорного в том, что я делаю? Это пусть государство краснеет, что старики в мусоре копаться вынуждены. Всю жизнь на нас, как на лошадях, пахали, всего мы были лишены, ожиданием коммунизма жили, посулами сладкими. А на старости лет оказались нищими. Вкалывали-вкалывали, а на достойную жизнь, оказывается, не заработали…

А уж как мне нравится летом перед витринами стоять! Сделаешь вид, что ноги отказали, и любуешься себе на здоровье. И никому до тебя дела нет. А в витринах теперь такую красоту выставляют! В магазины-то кто тебя пустит?! Старики сейчас по магазинам не ходят. Не для них они открыты. И денег нет, и вещи в магазинах лишь дорогие продаются. Панталон-то, какие мы носили, теперь и не увидишь. Зато трусы какие навывесят, бюстгальтера. И цвета разного, не как прежде: розового и голубого – и фасона. А махонькие-то какие! И как их носят? На какое место надевают? Ведь лоскутики лоскутиками. Но красивые. И с кружавчиками. Правда, сначала, как трусы напоказ, на всеобщее обозрение выставлять начали, я плевалась. А потом ничего, привыкла. А лежали бы они на полке в магазине, разве бы удалось их разглядеть? Шуганули бы меня, старую, чтобы красоту эту корявыми ручищами не хватала!

Ах, если бы я сейчас была молодой! Неужели бы вся эта красивая жизнь мимо прошла? Вон, девки-то нынешние, ради неё на всё идут. Не все, конечно, но… А я, как бы я себя повела? Будь молодой-то? Ой, узнала бы мать, о чём думаю, убила бы. Тряпкой половой по морде отхлестала бы. А впрочем, чего уж теперь… Времена-то вон как переменились. И сына я родила незаконно. Без мужа. Взяла в профкоме путёвку на курорт. Соседки потом целый год судачили, косточки мне перемывали. Всё, курвы, подсчитывали, когда да от кого. Ещё бы, в пятьдесят восьмом родила. Тогда без мужа рожать неприлично было. Все пальцем в тебя тыкали. Но что оставалось делать? Тридцать пять ведь уже исполнилось. Да и поняла, что ждать больше некого. Ровесников и тех, кто чуть постарше, в живых почти не осталось. Те, кто на войне не погиб, давно семьями обзавелись. А молодые-то, которые повоевать не успели, в мою сторону и не смотрели. Им и своих молодых девчонок хватало! Это сейчас ничем не удивишь: женщина и на полголовы выше быть может, и на двадцать лет старше. А тогда мужчины всего стеснялись. По правилам себе жену выбирали. Да и чего им не выбирать было? После войны-то их мало осталось. Вот они и почувствовали свою власть. И началось: мужичонка неказистенький, плюгавенький, соплёй перешибёшь, а апломбу – выше крыши. Ещё бы, ведь вокруг самого никчёмного кобеля рой женщин вьётся. И каждая за него замуж хочет, его расположения добивается. Я так не могла. Гордой была. Ну, одна и осталась. Одно утешение: нас, одиноких, тогда много было. Так много, что нам даже не сочувствовали. Всех не пережалеешь!

А ведь была у меня тогда возможность жизнь устроить, была да сплыла. Ухаживал за мной товарищ один. Иваном звали. Растяпа, конечно, но мужик всё же. Жениться хотел, да я привередничала. Надеялась: вдруг кто получше встретится. А уж он старался! Цветы носил, конфеты. Но тогда было: до свадьбы – ни-ни! Я и не давала. Вот Танька, подруга подколодная, и увела мужика. Дала и не поморщилась. Иван-то потом плакал, в ноги кидался. Но куда денешься, если дитё наметилось? Это уж потом ребёнок перестал быть поводом для свадьбы, а тогда с этим было строго. Иван мне на прощание сказал: «Это ты виновата! Вела бы себя по-другому, да разве бы я с Танькой связался?» Потом-то я пожалела, когда поняла, что был Иван моим последним ухажёром. Прочие-то лишь переспать хотели, но замуж уже не звали. Упустила я своё время!

У Таньки уже пузо под нос вылезло, когда Иван на ней женился. Ребёнку едва годик исполнился, а она вновь пузатой ходила. Так четверых подряд и родила. А куда от четверых денешься? Приходил ко мне Иван, совета спрашивал. Говорил: «Одно твоё слово, и я Таньку брошу!» Но я хвостом вертеть не научена была. Да и как бы людям в глаза потом смотрела! Любой тогда мог бы про меня сказать: «Вон идёт гадина, которая отца у детишек увела». Иван-то потом спился. Видать, совсем его Танька заела. Она баба хваткая, своего не упустит. Ей бы такого же крикуна, как она сама, они бы спелись. А Танька за тихого Ивана схватилась. Что плохо лежало, то к рукам и прибрала. Но жизни у них никакой не вышло. Одна радость: детишки хорошие уродились, в отца пошли. Только младший олухом вырос, пьёт, мать гоняет. А старшие все выучились. Дочка учительницей работает, к матери даже не заглядывает. Может, и не права я была, когда нос от Ивана воротила?

И для кого себя берегла? Для мерзавца какого-то. Он надо мной две недели насмехался, «юной девочкой» называл. Всем, кому мог, в пансионате обо мне рассказал. Что вот, старуху девственности лишил. Но я терпела. Каждую ночь к нему в комнату ходила. Хотела, чтоб уж наверняка. Так что права была Танька, когда дурой меня называла. Дура, она и есть дура. Принца всю жизнь ждала, в чудо верила. А его не ждать надо, а самой делать. Верней будет. А на любовь сказочную в кино любоваться. И в книжках про неё читать. В книжках тоже всё про красивую любовь пишут. Но те, кто книжек в руки не берёт, лучше устраиваются. Вон в госпитале медсёстры-хохлушки жизни не по книжкам наученные были. Великую любовь не ждали, а находили себе мужа хорошего. Знали, что замуж надо выходить, и выходить за того, кто позвал. Не дожидаясь, когда станут никому не нужными. После войны все они родили и счастливо жили. Ну, если и не совсем счастливо, то более-менее пристойно.

А всё же какой красавицей я была! Сейчас бы с такой внешностью точно не пропала. Жаль, что моя молодость на другое время пришлась. На войну. И красота, никому не нужная, завяла. Хотя почему? В молодости вокруг меня всегда ухажёры вились. А уж сколько поклонников у меня в госпитале было?! До сих пор в альбоме их фотографии храню. Вот поэтому я и привередничала. Думала, что женихи вечно будут. А после войны на всех баб мужиков не хватало. Вот и прокуковала всю жизнь в одиночестве. Хотя некоторые замужние подруги мне завидовали. Про своих благоверных ужасы рассказывали. Но уйти от извергов не спешили. Да и куда уйдёшь? Велика страна, а только нигде тебя не ждут.

Разговорилась я однажды у помойки с бомжихой. Беженкой она оказалась. Врачихой. Погромы начались, так она в чём была, в том и убежала. От смерти едва спаслась. А сюда приехала: кому нужна? Вот и пришлось скитаться. Чуть с ума, рассказывала, не сошла. Хорошо, к группе бомжей прибилась. Приютили они её в подвале. Уму-разуму научили. Мы с ней потом частенько встречались. И хотя она на тридцать лет моложе меня была, а выглядела так же, как и я. Да и после всего, что она пережила, её можно было фронтовой подругой считать. Когда сыночек из дома уходил, я её к себе приводила. Мылась она у меня, отдыхала от жизни подвальной. Если бы не сын, я бы её к себе взяла. Как бы хорошо мы с ней жили! Жаль, умерла она недавно. Короток век у бомжей, упокой, Господи, её душу. И где могилка её, не знаю. Как безымянную похоронили. У неё ведь документов никаких не сохранилось. А кто мы без бумажки?

Но всё же сходила я как-то на кладбище. Так, на всякий случай. Да что же это нынче делается?! Сколько молодых похоронено! Как будто война идёт. А и идёт она! В госпитале у нас было два чеченца. Помню я их. Да и как таких бравых молодцев не запомнишь?! Воины они лютые. Трудно с ними сражаться. Сколько людей положат. Значит, опять девчонкам мужей хватать не будет. Правда, теперь они могут по всему миру себе женихов искать. Наши солдаты, кто в Европе воевал, говорили, что красивее наших девчат нигде женщин нет. Только что будут делать иностранки, когда наши невесты всех их женихов к рукам приберут? Неужто алкашей российских к себе за границу повезут?

А сколько на кладбище могил безымянных! Я такого и представить не могла! На табличке так и написано: имя неизвестно. В войну и то старались греха такого не допускать. Безымянный герой – это только звучит красиво. А ведь у него и мать, и семья могла остаться. Которой даже в самой малости отказывается: родной могилке поклониться, над своей кровиночкой выплакаться. Конечно, могилу Верочки я не нашла. Посидела на скамеечке, поплакала. По кладбищу походила. Только расстроилась.

А, говорят, много солдат так с войны и осталось лежать по лесам да по полям. Где погибли, там их землёй и присыпали. Не погребли по-человечески. И никому до этого дела нет. Разве что следопыты кости старые раскапывают. А ведь когда на войну нас призывали, не говорили, что если погибнете, то останетесь непогребёнными. Зато сколько лозунгов потом напридумывали! «Никто не забыт и ничто не забыто». Слова одни. А солдаты брошены, никто о них не вспоминает. Стройки всякие затевали, целину подняли. А на тех, кто жизнь свою за страну отдал, денег не нашлось.

Да ладно, что мёртвым надо?! Ничего! Лежат, есть-пить не просят. А вот как живых обижают! Тех, кто жизни свои за страну не жалел. Вроде участникам войны льготы положены. И льготы не такие уж огромные. Да и сколько нас, ветеранов, в живых осталось! Но нет, боятся стариков избаловать. А то, чего доброго, будут слишком долго жить и о войне напоминать. А кому это надо?! Тем более что сейчас многие за кусок хлеба на всё пойдут. Хотя и ветераны некоторые тоже хороши. Слышала я, что два старика из-за подачки фрицевской чуть не подрались. Стыдоба-то какая! До чего докатились! Победили, а теперь с протянутой рукой стоим. Подачки клянчим. Да разве могли мы это вообразить? Умирая, солдаты верили, что не напрасно жизни свои отдали, что дети и внуки свободными и счастливыми жить будут. А они…эти дети, за жвачку продаться готовы. Может, и повезло тем, кто в войну погиб. Может, и лучше, что позора нашего не знают. Не знают, что фашисты-убийцы по улицам маршируют. Нас захватчиками и оккупантами обзывают. Советского солдата-освободителя как преступника в тюрьму сажают. И никто за него не заступается. Это когда он молодой был и за страну воевал, нужен был. А старики, кому они нужны? О нас, о ветеранах, как о людях, лишь 9 Мая и вспоминают.

Э, да что теперь плакать! Поздно. Жизнь уже прошла. Нормальной-то жизни мы и не видели. Вот разве что во время войны…

Одно время я его пилила: женись да женись. Он всё отшучивался: куда жену приведу, в нашу маломерку? И хорошо, что не женился. Вон Ивановна жалуется: сын бабу нашёл. Так в их однокомнатной теперь содом и гоморра. Вечером Ивановна даже телевизор посмотреть не может. Да и с мужем-инвалидом ей на кухне тесно. Так что я ещё как царица живу.

Впрочем, сын не из-за квартиры не женился. Те, кто хотели, находили невесту с жильём. Или ещё что придумывали. А моему ничего не надо было. Пыталась я его как-то знакомить, но только кому он нужен? Да и я, будь молодой, тоже на него не посмотрела бы. Не чувствуется в нём мужской силы. Да и откуда ей взяться, этой силе, при бабском-то воспитании?

А трудно, ой как трудно быть стариком. Там болит, здесь ломит. Не согнуться - не разогнуться. И не нужен ты никому. Случись что, никто о тебе не вспомнит. В войну-то не так было. Все были нужны. Все на Победу работали. Жили как одна семья. От нас, от нашего мужества, от нашей работы будущее зависело. Помню, какой я себя важной чувствовала. Пусть и винтиками мы были, да только без винтиков-то всё разваливается.

Как же я жила, что жизни не заметила? В счастье будущее верила, а его, как оказалось, и нету. И осталось лишь прошлое вспоминать. Да думать: почему нам время такое трудное досталось? Ну да что теперь жалеть?! Дело прошлое. Не вернёшь, не исправишь. Мне ещё повезло: сына родить осмелилась. Он, пока маленький был, меня радовал. А многие мои ровесницы так ничего и не узнали: ни мужчину, ни счастья материнства.

Ой, что это со мной? Целый день у окна просидела, о жизни своей глупой думая. Вот что значит, дождь. Уж поскорее бы тепло стало. Когда солнце светит, не тянет думать о прошлом.

– Что, сынок? Ужин готов?! Молодец ты у меня! Как бы я без тебя жила! Иду! Только передохну немножко…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.