Елена СОКОЛОВА. «ЧЕРЕЗ 60 ЛЕТ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ» федерального аналитического журнала СЕНАТОР издательского дома ИНТЕРПРЕССА
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ЧЕРЕЗ 60 ЛЕТ»


 

Елена СОКОЛОВА

Елена СОКОЛОВА«– Что ты говоришь, сынок? Конечно, никуда сегодня не пойду. Дождь всё-таки. Посижу лучше у окошечка, отдохну немножко. А солнышка-то хочется. За подарком вот надо бы сходить. Звонили уже. Сказали, подарок будет хороший. Юбилейный.

Господи, неужели прошло уже 60 лет? 60 лет после Победы? В госпитале мы все так мечтали о ней, ждали её, представляли, как будем жить мирной жизнью. Стоило только присесть передохнуть с кружкой чая, как кто-нибудь обязательно говорил: «А вот после войны…» Только мирная жизнь оказалась совсем иной, не такой, какой мы её себе представляли. Во время войны мы знали своего врага, мы были вместе, все люди, весь народ. У нас была одна общая великая цель - победить. Мы сражались за жизнь, за свободу, за великое будущее, и все были героями. Как же мы надеялись, что закончится война, и мы станем самыми счастливыми на земле! И вот уже прошло 60 лет. Даже не верится.

 

Многие из моих ровесников, не дождавшись обещанного коммунизма, давным-давно лежат в сырой земле, а я всё копчу небо. Для чего? Не знаю. Но это решают там, наверху. Им виднее. Поэтому я и умирать не спешу. Хотя иногда очень хочется. Когда этот мерзкий хулиган однажды вдруг заявил: «Лучше бы вы войну проиграли. Мы бы сейчас жили в Германии, как белые люди», – мне стало плохо. Будь у меня пистолет, я пристрелила бы его. Как предателя. А потом убила бы его папашу и мамашу за то, что воспитали гадёныша, фашиста. Правда, что он понимает, ему же всего шестнадцать, не больше. Но ведь во время войны и дети сражались, как герои, за Победу. Гибли, не дожив до шестнадцати. И ради кого? Ради всех этих…нынешних деток? Стоило ли? Хорошо, что человек не может заглянуть в своё будущее. Потому что услышь мы тогда, что через 60 лет позволят заявлять наши внуки, мы бы не смогли победить.

Сначала, после войны, я только и делала, что вспоминала свою работу в госпитале. «А вот у нас…» – это была моя любимая присказка. Но однажды я проснулась посреди ночи, и мне стало страшно. Вдруг я поняла, через какую мясорубку прошла, и испугалась того, что выжила. Это было чудо, которого я была недостойна, и которое мне подарили те, кто погиб за меня. Я лежала и вспоминала мальчиков, что умерли у меня на руках, и каялась. За то, что могу дышать, ходить, есть. Почему же я тогда назвала годы войны потерянным временем? И постаралась вычеркнуть его из своей памяти. Никогда не ходила в школу рассказывать о войне. Хотя меня звали. Может, и моя есть в том вина, что современные дети не помнят того страшного времени? Может, мы, ветераны, должны были как-то вести себя по-другому? Даже с сыном я почти не говорила о войне, разве что когда он был совсем маленьким. А потом он вырос, и ему стали неинтересны мои воспоминания.

А теперь… Теперь иногда я просыпаюсь и сразу же вспоминаю какой-нибудь случай. Или увижу сон, что привезли раненных, целый эшелон. Проснусь и не могу понять, почему никто не трясёт меня за плечо и не кричит: «Сестра, вставай!» Потом подниму свою руку, морщинистую и корявую, потрогаю свои пакли и заплачу. Почему сейчас не 44 год?! Почему нельзя вернуться назад?! Почему кончается молодость?!

Когда это началось? Когда-когда, разумеется, в проклятом 91.

Прежде-то я жила понемногу. Трудно, конечно, тяжело было, да все так жили. Ни у кого жир с рожи не капал. Не то, что сейчас. Да и силы тогда ещё были. По поликлиникам не ходила. Хотя и сейчас не хожу. А чего ходить-то? На нас, на стариков, как на хлам смотрят. Жалеют на нас время тратить. Потому что взять с нас нечего. Скоро и анализы сдавать будет не с чего! С доходов-то наших. А до 91 я пенсию получала, подрабатывала, на что-то надеялась. И на сыночка ещё рассчитывала, думала, вот повзрослеет, на ноги встанет и начнёт о матери заботиться. Да где там! Наоборот, времена переменились, даже пенсию стали задерживать! И живи, как хочешь! Бери свой пустой кошелёк и гуляй по магазинам, на пустые полки любуйся! Прежде-то хоть в очередях настоишься, но чего-нибудь ухватишь. А когда продукты опять появились, то цены, как ракеты, взлетели. Не угонишься за ними. И как мы выжили? Не помню. А вот как в войну выкручивались, не забыла. Щавель собирали, крапиву, хвою обрывали… Тараканы мы, а не люди, живучие.

Теперь-то пенсию, слава Господи, опять каждый месяц приносят. А как на эти деньги жить – не говорят. Хорошо, старая я стала. Ничего мне не надо: старьё своё донашиваю. С обувью вот была проблема. Сапоги, это тебе не пальто. Тридцати лет носки не выдерживают. Что делать? Квартплату отдашь, всё, что останется, на столе разложишь, и начинаешь пасьянс раскладывать: это на хлеб, это на макароны, это на перловку. А и молочка ведь хочется, и яичек бы хорошо купить, пяточек хотя бы. А уж на вкусности, которые теперь везде лежат, нам, старикам, можно лишь любоваться.

Один раз на улице ко мне пристала какая-то девка. Я даже сначала испугалась: что ей от меня надо? Стою около ларька с пирожками. Уж так мне нравится, как они пахнут. А она вдруг ко мне поворачивается: «Пирожок хотите?» Я хоть и растерялась, но ответила: «Мало ли что я хочу!» А она не отстаёт: «Хотите, я Вам его куплю?» «Да Вам самой деньги нужны, – отвечаю, вон всё какое дорогое». Так она мне пригоршню мелочи отдала. Я стою и не знаю, плакать мне или смеяться. Уж только потом поняла, что пожалела она меня. И так мне стало обидно. Что вот, дожила. Но пирожок всё равно не купила. Чего же деньги на всякую ерунду расходовать?! А потом как-то мы опять у того же ларька встретились. Она мне и говорит: «Я Вас помню». Я тоже её признала. Тут она снова: «Какой пирожок Вы хотите?» Ну, я и сказала, что с капустой. Купила она мне этот пирожок. Вкусный оказался. Но больше мы с ней не встречались.

А как много теперь соблазнов! Бананы вот я распробовала. Зайдёшь на рынок, посмотришь на прилавок и думаешь, как было бы хорошо: залезть на пальму, словно ты обезьяна, и есть, жевать один банан за другим. Иногда я себе один бананчик купить решаюсь. Когда бананы чернеют и подгнивать начинают, то их по дешёвке продают. Хорошо-то как!

Жаль, что старой стала, работать сил больше нет. А то бы получше жилось. Глядишь, иногда можно было бы и полакомиться. В начале-то девяностых я научилась подрабатывать: бутылки собирала. Как все прочие старики. Если видела оставленную, то брала обязательно. А если пили ещё из неё, то отходила в стороночку и ждала, когда она освободится. Одна беда – наглых старух сколько развелось! Они рядом с бутылкой вставали и чуть ли не из рук её выхватывали. И вид делали, что меня не видят. Упустила я так несколько бутылочек и тоже близко вставать начала. Только неприятно это. Толстомордикам не нравилось. Они то надо мной смеялись, то издевались. Дескать, чего тебе, бабка, надо. А вот доживёте до моих годков, голуби, и узнаете, отвечала.

А потом как-то шла из магазина, смотрю, мужичонка в помойке копается. Я голову-то отвернула, как бы не интересно мне, а сама за ним приглядываю. И с тех пор замечать стала: всё время у мусорки кто-нибудь крутится. А уж после того, как увидела свою ровесницу прилично одетую, в шляпке, и как она ботиночки почти новые из контейнера вынула, то не выдержала. Сначала-то я лишь поздно вечером к бакам подходила и только сверху смотрела: нет ли чего хорошего. Уж больно запах шёл противный! Да и брезгливой я всегда была. А потом нашла крепкую палку и с ней начала ходить. Иногда хорошие вещи на самом дне лежат. Что же, бросать их из-за этого? А с палкой сподручно. Да и что зазорного в том, что я делаю? Это пусть государство краснеет, что старики в мусоре копаться вынуждены. Всю жизнь на нас, как на лошадях, пахали, всего мы были лишены, ожиданием коммунизма жили, посулами сладкими. А на старости лет оказались нищими. Вкалывали-вкалывали, а на достойную жизнь, оказывается, не заработали…

А уж как мне нравится летом перед витринами стоять! Сделаешь вид, что ноги отказали, и любуешься себе на здоровье. И никому до тебя дела нет. А в витринах теперь такую красоту выставляют! В магазины-то кто тебя пустит?! Старики сейчас по магазинам не ходят. Не для них они открыты. И денег нет, и вещи в магазинах лишь дорогие продаются. Панталон-то, какие мы носили, теперь и не увидишь. Зато трусы какие навывесят, бюстгальтера. И цвета разного, не как прежде: розового и голубого – и фасона. А махонькие-то какие! И как их носят? На какое место надевают? Ведь лоскутики лоскутиками. Но красивые. И с кружавчиками. Правда, сначала, как трусы напоказ, на всеобщее обозрение выставлять начали, я плевалась. А потом ничего, привыкла. А лежали бы они на полке в магазине, разве бы удалось их разглядеть? Шуганули бы меня, старую, чтобы красоту эту корявыми ручищами не хватала!

Ах, если бы я сейчас была молодой! Неужели бы вся эта красивая жизнь мимо прошла? Вон, девки-то нынешние, ради неё на всё идут. Не все, конечно, но… А я, как бы я себя повела? Будь молодой-то? Ой, узнала бы мать, о чём думаю, убила бы. Тряпкой половой по морде отхлестала бы. А впрочем, чего уж теперь… Времена-то вон как переменились. И сына я родила незаконно. Без мужа. Взяла в профкоме путёвку на курорт. Соседки потом целый год судачили, косточки мне перемывали. Всё, курвы, подсчитывали, когда да от кого. Ещё бы, в пятьдесят восьмом родила. Тогда без мужа рожать неприлично было. Все пальцем в тебя тыкали. Но что оставалось делать? Тридцать пять ведь уже исполнилось. Да и поняла, что ждать больше некого. Ровесников и тех, кто чуть постарше, в живых почти не осталось. Те, кто на войне не погиб, давно семьями обзавелись. А молодые-то, которые повоевать не успели, в мою сторону и не смотрели. Им и своих молодых девчонок хватало! Это сейчас ничем не удивишь: женщина и на полголовы выше быть может, и на двадцать лет старше. А тогда мужчины всего стеснялись. По правилам себе жену выбирали. Да и чего им не выбирать было? После войны-то их мало осталось. Вот они и почувствовали свою власть. И началось: мужичонка неказистенький, плюгавенький, соплёй перешибёшь, а апломбу – выше крыши. Ещё бы, ведь вокруг самого никчёмного кобеля рой женщин вьётся. И каждая за него замуж хочет, его расположения добивается. Я так не могла. Гордой была. Ну, одна и осталась. Одно утешение: нас, одиноких, тогда много было. Так много, что нам даже не сочувствовали. Всех не пережалеешь!

А ведь была у меня тогда возможность жизнь устроить, была да сплыла. Ухаживал за мной товарищ один. Иваном звали. Растяпа, конечно, но мужик всё же. Жениться хотел, да я привередничала. Надеялась: вдруг кто получше встретится. А уж он старался! Цветы носил, конфеты. Но тогда было: до свадьбы – ни-ни! Я и не давала. Вот Танька, подруга подколодная, и увела мужика. Дала и не поморщилась. Иван-то потом плакал, в ноги кидался. Но куда денешься, если дитё наметилось? Это уж потом ребёнок перестал быть поводом для свадьбы, а тогда с этим было строго. Иван мне на прощание сказал: «Это ты виновата! Вела бы себя по-другому, да разве бы я с Танькой связался?» Потом-то я пожалела, когда поняла, что был Иван моим последним ухажёром. Прочие-то лишь переспать хотели, но замуж уже не звали. Упустила я своё время!

У Таньки уже пузо под нос вылезло, когда Иван на ней женился. Ребёнку едва годик исполнился, а она вновь пузатой ходила. Так четверых подряд и родила. А куда от четверых денешься? Приходил ко мне Иван, совета спрашивал. Говорил: «Одно твоё слово, и я Таньку брошу!» Но я хвостом вертеть не научена была. Да и как бы людям в глаза потом смотрела! Любой тогда мог бы про меня сказать: «Вон идёт гадина, которая отца у детишек увела». Иван-то потом спился. Видать, совсем его Танька заела. Она баба хваткая, своего не упустит. Ей бы такого же крикуна, как она сама, они бы спелись. А Танька за тихого Ивана схватилась. Что плохо лежало, то к рукам и прибрала. Но жизни у них никакой не вышло. Одна радость: детишки хорошие уродились, в отца пошли. Только младший олухом вырос, пьёт, мать гоняет. А старшие все выучились. Дочка учительницей работает, к матери даже не заглядывает. Может, и не права я была, когда нос от Ивана воротила?

И для кого себя берегла? Для мерзавца какого-то. Он надо мной две недели насмехался, «юной девочкой» называл. Всем, кому мог, в пансионате обо мне рассказал. Что вот, старуху девственности лишил. Но я терпела. Каждую ночь к нему в комнату ходила. Хотела, чтоб уж наверняка. Так что права была Танька, когда дурой меня называла. Дура, она и есть дура. Принца всю жизнь ждала, в чудо верила. А его не ждать надо, а самой делать. Верней будет. А на любовь сказочную в кино любоваться. И в книжках про неё читать. В книжках тоже всё про красивую любовь пишут. Но те, кто книжек в руки не берёт, лучше устраиваются. Вон в госпитале медсёстры-хохлушки жизни не по книжкам наученные были. Великую любовь не ждали, а находили себе мужа хорошего. Знали, что замуж надо выходить, и выходить за того, кто позвал. Не дожидаясь, когда станут никому не нужными. После войны все они родили и счастливо жили. Ну, если и не совсем счастливо, то более-менее пристойно.

А всё же какой красавицей я была! Сейчас бы с такой внешностью точно не пропала. Жаль, что моя молодость на другое время пришлась. На войну. И красота, никому не нужная, завяла. Хотя почему? В молодости вокруг меня всегда ухажёры вились. А уж сколько поклонников у меня в госпитале было?! До сих пор в альбоме их фотографии храню. Вот поэтому я и привередничала. Думала, что женихи вечно будут. А после войны на всех баб мужиков не хватало. Вот и прокуковала всю жизнь в одиночестве. Хотя некоторые замужние подруги мне завидовали. Про своих благоверных ужасы рассказывали. Но уйти от извергов не спешили. Да и куда уйдёшь? Велика страна, а только нигде тебя не ждут.

Разговорилась я однажды у помойки с бомжихой. Беженкой она оказалась. Врачихой. Погромы начались, так она в чём была, в том и убежала. От смерти едва спаслась. А сюда приехала: кому нужна? Вот и пришлось скитаться. Чуть с ума, рассказывала, не сошла. Хорошо, к группе бомжей прибилась. Приютили они её в подвале. Уму-разуму научили. Мы с ней потом частенько встречались. И хотя она на тридцать лет моложе меня была, а выглядела так же, как и я. Да и после всего, что она пережила, её можно было фронтовой подругой считать. Когда сыночек из дома уходил, я её к себе приводила. Мылась она у меня, отдыхала от жизни подвальной. Если бы не сын, я бы её к себе взяла. Как бы хорошо мы с ней жили! Жаль, умерла она недавно. Короток век у бомжей, упокой, Господи, её душу. И где могилка её, не знаю. Как безымянную похоронили. У неё ведь документов никаких не сохранилось. А кто мы без бумажки?

Но всё же сходила я как-то на кладбище. Так, на всякий случай. Да что же это нынче делается?! Сколько молодых похоронено! Как будто война идёт. А и идёт она! В госпитале у нас было два чеченца. Помню я их. Да и как таких бравых молодцев не запомнишь?! Воины они лютые. Трудно с ними сражаться. Сколько людей положат. Значит, опять девчонкам мужей хватать не будет. Правда, теперь они могут по всему миру себе женихов искать. Наши солдаты, кто в Европе воевал, говорили, что красивее наших девчат нигде женщин нет. Только что будут делать иностранки, когда наши невесты всех их женихов к рукам приберут? Неужто алкашей российских к себе за границу повезут?

А сколько на кладбище могил безымянных! Я такого и представить не могла! На табличке так и написано: имя неизвестно. В войну и то старались греха такого не допускать. Безымянный герой – это только звучит красиво. А ведь у него и мать, и семья могла остаться. Которой даже в самой малости отказывается: родной могилке поклониться, над своей кровиночкой выплакаться. Конечно, могилу Верочки я не нашла. Посидела на скамеечке, поплакала. По кладбищу походила. Только расстроилась.

А, говорят, много солдат так с войны и осталось лежать по лесам да по полям. Где погибли, там их землёй и присыпали. Не погребли по-человечески. И никому до этого дела нет. Разве что следопыты кости старые раскапывают. А ведь когда на войну нас призывали, не говорили, что если погибнете, то останетесь непогребёнными. Зато сколько лозунгов потом напридумывали! «Никто не забыт и ничто не забыто». Слова одни. А солдаты брошены, никто о них не вспоминает. Стройки всякие затевали, целину подняли. А на тех, кто жизнь свою за страну отдал, денег не нашлось.

Да ладно, что мёртвым надо?! Ничего! Лежат, есть-пить не просят. А вот как живых обижают! Тех, кто жизни свои за страну не жалел. Вроде участникам войны льготы положены. И льготы не такие уж огромные. Да и сколько нас, ветеранов, в живых осталось! Но нет, боятся стариков избаловать. А то, чего доброго, будут слишком долго жить и о войне напоминать. А кому это надо?! Тем более что сейчас многие за кусок хлеба на всё пойдут. Хотя и ветераны некоторые тоже хороши. Слышала я, что два старика из-за подачки фрицевской чуть не подрались. Стыдоба-то какая! До чего докатились! Победили, а теперь с протянутой рукой стоим. Подачки клянчим. Да разве могли мы это вообразить? Умирая, солдаты верили, что не напрасно жизни свои отдали, что дети и внуки свободными и счастливыми жить будут. А они…эти дети, за жвачку продаться готовы. Может, и повезло тем, кто в войну погиб. Может, и лучше, что позора нашего не знают. Не знают, что фашисты-убийцы по улицам маршируют. Нас захватчиками и оккупантами обзывают. Советского солдата-освободителя как преступника в тюрьму сажают. И никто за него не заступается. Это когда он молодой был и за страну воевал, нужен был. А старики, кому они нужны? О нас, о ветеранах, как о людях, лишь 9 Мая и вспоминают.

Э, да что теперь плакать! Поздно. Жизнь уже прошла. Нормальной-то жизни мы и не видели. Вот разве что во время войны…

Одно время я его пилила: женись да женись. Он всё отшучивался: куда жену приведу, в нашу маломерку? И хорошо, что не женился. Вон Ивановна жалуется: сын бабу нашёл. Так в их однокомнатной теперь содом и гоморра. Вечером Ивановна даже телевизор посмотреть не может. Да и с мужем-инвалидом ей на кухне тесно. Так что я ещё как царица живу.

Впрочем, сын не из-за квартиры не женился. Те, кто хотели, находили невесту с жильём. Или ещё что придумывали. А моему ничего не надо было. Пыталась я его как-то знакомить, но только кому он нужен? Да и я, будь молодой, тоже на него не посмотрела бы. Не чувствуется в нём мужской силы. Да и откуда ей взяться, этой силе, при бабском-то воспитании?

А трудно, ой как трудно быть стариком. Там болит, здесь ломит. Не согнуться - не разогнуться. И не нужен ты никому. Случись что, никто о тебе не вспомнит. В войну-то не так было. Все были нужны. Все на Победу работали. Жили как одна семья. От нас, от нашего мужества, от нашей работы будущее зависело. Помню, какой я себя важной чувствовала. Пусть и винтиками мы были, да только без винтиков-то всё разваливается.

Как же я жила, что жизни не заметила? В счастье будущее верила, а его, как оказалось, и нету. И осталось лишь прошлое вспоминать. Да думать: почему нам время такое трудное досталось? Ну да что теперь жалеть?! Дело прошлое. Не вернёшь, не исправишь. Мне ещё повезло: сына родить осмелилась. Он, пока маленький был, меня радовал. А многие мои ровесницы так ничего и не узнали: ни мужчину, ни счастья материнства.

Ой, что это со мной? Целый день у окна просидела, о жизни своей глупой думая. Вот что значит, дождь. Уж поскорее бы тепло стало. Когда солнце светит, не тянет думать о прошлом.

– Что, сынок? Ужин готов?! Молодец ты у меня! Как бы я без тебя жила! Иду! Только передохну немножко…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.