Владимир ГОРДОН – «ХОЛОДНЫ ВЕСНОЮ РЕКИ», Петр ЧАЛЫЙ – «ПОСРЕДИ СТУДЁНЫХ ВОЛН», Любовь АЛЕКСЕЕВА – «КАЖДЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ» – участники МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ХОЛОДНЫ ВЕСНОЮ РЕКИ»
(рассказ)


 

Владимир ГОРДОН

«День отгорал – рядовой апрельский день многотрудной войны, второй день боёв за город. Небольшой австрийский город устало улёгся по обе стороны реки, чуть наклонно придвинув к каменным набережным, к взбаламученной боями воде свои площади, парки, улицы, сады, громады особняков и тесноту старых, под красноватой черепицей, домов и домишек. Раненый город провожал солнце и нетерпеливо ждал ночной темноты. Солнца не было видно - оно уходило за поросшие лесом горы, прикрытое дымовой завесой двухдневного боя... Оранжевое, плотное, пыльно-дымное марево висело над шпилями зданий, затушевывало даль неопределённостью и тревогой, плыло над пустынной рекой, затирало все линии, отчего всё, на что ни глянешь, казалось зыбким и далёким.

 

Но сады цвели. И с этим никто нечего не мог поделать. Они цвели, перебивая запахи крови, пороха, тлена. Они цвели себе, цвели так победно, будто знали, что будут одаривать людей плодами уже после – после войны, после Победы, уже при мире... Люди этого не знали, они надеялись, ждали. Но знать точно? Нет, не знали... Цвели сады. Над окопами, над свежими могилами, над окровавленными бинтами, над стонами раненых, над безмолвием мёртвых. Даже покалеченные войной деревья вернула к жизни весна, и они развесили молочно-розовые облачка цветов над пулемётными точками, над дотами, над пушками, танками, над солдатскими полевыми кухнями. Цвели сады. Хитроумная оптика стереотрубы приближала, увеличивала, умножала цветовое раздолье - на, любуйся, радуйся, по лепесточку разглядывай каждый цветик с кружащей над ним пчёлкой!

Но не радовало всё это, выводило из себя командира отделения артиллерийской разведки сержанта Игоря Копьёва - сады затрудняли наблюдение. Да и не до красоты сегодня - трудный, тяжелый выдался день. Не то, что вчера. Вчера подразделения сходу ворвались в город, вклинились в фашистскую оборону и без особых потерь пробились почти до самого центра. А сегодня бой уткнулся в площадь, отхлынул, увяз, замотался в хороводе улиц, переулков, проходных дворов. Дважды откатывались батальоны стрелкового полка майора Полякова, наступавшие вдоль реки, по её берегам. Штурмовые группы, неся потери, вклинивались, вгрызались в систему опорных пунктов врага, но безуспешно...

В том, что пехоте не удалось сегодня выполнить задачу дня, сержант Копьёв видел и личную свою вину. Его батарея не смогла подавить вражеские огневые точки из-за того, что до начала атаки не удалось засечь самые опасные из них. Сержант не отрывал глаз от окуляров стереотрубы, напрягал зрение, наблюдал. Уже на его планшете стало тесно от засеченных целей, но он знал - это не всё, надо наблюдать и наблюдать... И не думать, не думать о Васе Криничном, о своём друге Васе... Час назад сообщили – погиб Василий на ПНП.

- Давайтэ я подивлюсь, товарищ сержант, - пробасил над ухом разведчик, ефрейтор Палий, - вы идить, встричайтэ, до нас сам майор, сам комдив идут.

- Где?

- Вон тамочки, слева, до забора подходять.

Копьёв повернул стереотрубу и забеспокоился:

- Чего это он, как на параде, шагает? Во весь рост! Снайперы же...

Ему хотелось закричать майору, который казался таким близким, что была видна папироса в его зубах и даже пепел на ней. Комдив вдруг остановился, сердито отбросил папиросу, метнулся к забору, согнулся, замедлил шаг. Игорь облегченно вздохнул, оторвался от стереотрубы, распорядился:

- Ефрейтор Палий, ведите наблюдение! Обратите внимание на парк, что на правом берегу - уж больно там тихо, не нравится мне это. Хорошо смотри, Николай. Скоро стемнеет, ничего не будет видно.

- Есть наблюдать и усэ бачить, - ответил Палий и добавил, - а майор вжэ блызенько.

Копьев огляделся. На просторном чердаке трёхэтажного дома было сумрачно. Желтоватый закатный свет скупо вливался через слуховые окна, тусклыми кругами подсвечивал лежалую пыль, желтил балки, стропила, печные трубы. Сержант придирчиво - уже не своим, а майорским взглядом - осмотрел НП (наблюдательный пункт – авт.), всё имущество разведчиков, автоматы, противогазы, кое-что поправил, с чего-то стёр пыль...»

 

 

«КАЖДЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ»

Любовь АЛЕКСЕЕВА

Любовь АЛЕКСЕЕВА«…На станции Татарской между Омском и Новосибирском, где нужно было сделать пересадку на поезд в Кулунду, вышел из вагона. На вокзале увидел мужчину, очень похожего на зятя:

- Василий, ты?

- Я-то Василий, а ты кто?

- Что, не узнаешь! Антон я!

Василий ошалело всматривался в лицо собеседника и, все еще не веря, твердил:

- Так тебя же убили?!

 

Всю дорогу до родной Кулунды проговорили родственники. В поселке Василия встречала Галина, сестра Антона. Она тоже не узнала брата – думала, сослуживец. Пришли домой. Во дворе отец в снегу копается (осень глубокая стояла), мельком кивнул в ответ на приветствие и занялся снова делом. Прошли в дом. В углу, как и раньше, тускло горела керосиновая лампа, отбрасывая темные тени. Любимая, родная, постаревшая мама у печи ужин ладила. Поздоровалась с зятем, пригласила гостя присесть. А у Антона в душе что только не происходило – радость, желание обнять мать и сестру, слезы невыплаканные, потому что мужчины не плачут. Первым не выдержал Василий, сказал Галине. Та вылетела из комнаты на кухню: «Мамочка, это же Антон вернулся!» Мать охнула и повалилась…

Когда Антон Артемьевич рассказывал мне о встрече с родными, мы оба расплакались. У меня было чувство, что я не просто слушаю, вижу эту картину, ощущаю каждой клеточкой происходящее в тот момент в доме у Лозовских.

Похоронка, пришедшая в Степную Кулунду, сыграла свою спасительную роль в судьбе семейства Лозовских. Ведь пресловутый приказ Сталина № 270: «считать попавшего в плен предателем Родины» ложился клеймом на его родных и близких. Миновала Лозовских чудом эта бесславная доля.

Еще долгие годы Антона Артемьевича проверяли всевозможные комиссии. Хотя сразу же после освобождения все военнопленные были будто рентгеном просвечены Государственной комиссией. И мертвые, и живые. Сотни свидетелей опрашивали, просматривали немецкие архивы, запрашивали свидетельства иностранных военнопленных и разведок. Тогда сочли возможным присвоить звания Героя Советского Союза (посмертно) Д.М. Карбышеву.

А вот поди ж ты, Антона нет-нет, да будили посреди ночи, привозили в милицию и учиняли допросы. То милиционер пистолет оставит на столе – и выйдет за дверь, то предложит: «Закуривай! А что ж руки-то дрожат?».

Как этим людям было объяснить, что подобные меры вновь напоминали ему пленение, лагеря, издевательства фашистских извергов.

Перестали его мытарить, только когда вступил Лозовский в партию, поручился за него заведующий РОНО Василий, куда он вернулся инспектором. Но война еще долго возвращалась в ночных кошмарах. Лейтенант вскакивал в постели с криками: «Огонь! Огонь!», пугая молодую жену Татьяну и малышей. Четверо детей родилось у Лозовских.

Я слушала длинный – в целую жизнь – рассказ Антона Артемьевича и не скрывала своего удивления. Прошел он через столько испытаний и бед и не зачерствел душой, не замкнулся. Всегда был в центре внимания, умел организовать и повести за собой людей. Уже дети народились – институт закончил, занимал высокие посты в Алтайском крае – заведовал РОНО, был заместителем председателя райисполкома, вторым секретарем райкома партии, руководил в годы Хрущевской перестройки промышленно-производственным парткомом.

Однажды предложили ему возглавить в соседнем районе райком партии, и Лозовский отказался. Казалось бы, должность первого руководителя может прельстить любого. Отказался по чисто семейным обстоятельствам – мать Татьяны Вячеславовны была тяжело больна, прикована к постели, везти ее было бы кощунством. Уж очень Лозовский ценил и уважал мнение супруги, чтобы причинить ей боль. Дохаживали за больной женщиной вместе.

- Мне часто говорили тогда: «Смотри, Антон, вылетишь из круга, больше в него уже не попадешь». Ну, так что же. Я и не такие круги видал.

Антон Артемьевич пошел работать в школу. И вдруг, в семидесятые годы, с четырьмя детьми, уже далеко не в юном возрасте, круто изменил устоявшуюся жизнь: уехал в Узбекистан на Всесоюзную стройку. Строился там завод, росли городские микрорайоны, а в школах работать некому было. Такой у него характер – неуемный, активный, жизнелюбивый.

Дети там выросли, образование получили. Настигла беда – в сорокалетнем возрасте умерла дочь Светлана. Супруги пережили горе вместе.

После Горбачевской перестройки в Узбекистане жить стало невмоготу. Старики: и узбеки, и русские продолжали общаться, а вот молодежь уже настроена была по-шовинистски. Несколько раз Лозовского пьяные подростки на улице пугали: «Эй ты, русский, убирайся из нашей страны, пока цел». Посоветовался он с Татьяной Вячеславовной, решили уехать, тем более, что дети жили в России. Тогда по телевизору пресловутый Леня Голубков на все лады расхваливал, как хорошо здесь живется. Оставили все: квартиру, мебель. Куда было ехать? Сын Слава позвал в поселок Голышманово. Здесь и устроились, денег едва хватило на маленький домик. В 2000 году схоронил Татьяну, с ней он разделил более полувека своей жизни. Оба педагоги – они очень хорошо понимали друг друга, детей воспитали хорошо.

Рассматривали мы с Антоном Артемьевичем фотографии:

- Это кто? – спрашиваю, увидев фото трех малышей-крепышей.

- Это внуки мои немецкие.

- Как немецкие?

- Сын мой, Сергей, женился на немке. Потом уехали в Германию. Парни-то хорошо по-русски говорят, а внучка с акцентом.

- Не хотели бы съездить в Германию?

- Нет, не хочу. Я там был, - говорит Антон Артемьевич. Но чуть позднее увлеченно рассказывает о жизни немецких внуков. Сергей часто звонит отцу, приезжают иногда. Вот и этим летом внуки собираются навестить деда…»

 

 

«ПОСРЕДИ СТУДЁНЫХ ВОЛН»

Петр ЧАЛЫЙ

Петр ЧАЛЫЙСудьбы кораблей сходны с людскими. Мало кому выпадает в песне прозвенеть. Один из таких счастливчиков – пароход торгово-пассажирский, что великая редкость. Ведь долгая память чаще достается кораблям военным, путешественникам-первопроходцам. Наш «купец» плавал под двумя именами. До октября семнадцатого звался «Анадырь», а под советским флагом был “Декабрист”. И вот ему поставлен самый северный, наверное, на земле памятник – обелиск славы все же боевой. Посреди моря Баренцева есть остров Надежды. Нежилой, необитаемый. Тут на семи студеных ветрах несет несменяемую вахту камень-монолит, прикованный к корабельному якорю. Север дальний, дальнее некуда, дальше сплошь лед.

 

Возвращался из кино, шли вместе со знакомыми, вслух перебирали запомнившиеся кусочки только что увиденного фильма по любимой всеми в детстве книге о жизни и удивительных приключениях морехода Робинзона Крузе. Вдруг услышал:

– В жизни еще не то бывает. Знаю женщину, ей такое пришлось пережить, куда там Робинзону. На необитаемом острове – не в тепле, где попугаи, среди белых медведей, – собеседник рассказывал невероятное.

– Где же она сейчас?

– У нас, в Россоши...

…Беляев заявил: «Остаюсь на судне, всем покинуть корабль». Матросы воспротивились.

– Заскочила в свою каюту, – вспоминала Надежда Матвеевна, – там уже воды по колено. Сунула под меховую куртку прорезиненный пакет с бинтами, медикаментами. Взяла с собой кота Мишку. Жаль бросать живое. Как знала, что он еще спасет меня от гибели.

Наталич, единственная женщина в команде, попала в капитанскую шлюпку. Всего же шлюпок было четверо. Кружили пока вблизи корабля. С рассветом направились было вновь к “Декабристу”, но беззащитный корабль вновь атаковали самолеты, добили его на глазах.

– Когда сбросили бомбы, мне показалось, пароход вроде во весь рост приподнялся на волнах, вроде выплыл и – разом отмучился. Раскололся на части, пропал с водяным столбом, как его и не было. Как растаял...

Разыгравшийся шторм помешал врагу с воздуха расстрелять шлюпки. Но стихия разъединила людей.

– Потеряли ребят из виду, оказалось, навсегда. Сами сбились со счета, которые сутки ураган кидал по волнам.

Размокла карта, сломался компас. А шлюпка в пробоинах, протекала. По очереди вычерпывали воду. Правда, занятие отвлекало от нехороших мыслей.

Еды хватало. С корабля взяли хороший запас галет, сухарей, мясных консервов. А вот питьевая вода убывала. Берегли, по сто граммов выпивали, затем вполовину уменьшили суточную норму. Когда досуха вычерпали бачок, начались мучения.

Губы лопались, язык не ворочался, говорить стало очень трудно. Ничем себя не отвлечешь, одно застряло в голове: пить, страшно хочется пить...

С каким-то недоверием слушал Надежду Матвеевну. Не связанному с морем человеку трудно понять, что такое возможно – в воде помирать без воды. Моряку же известно: терпи, пьешь морскую воду – быстро умрешь или сойдешь с ума.

– Господи, как радовались, когда небо побелело, посыпался хлопьями снег. Натянули-подставили парус, с ладони слизывали каждую снежинку.

Наталич призналась, что и ее совет как лекаря многим облегчил страдания. Она заставила собирать мочу для питья, принудила пересилить брезгливость.

После подсчитали: где-то на десятые сутки волны вынесли шлюпку к заснеженному острову. Хотелось быстрее добраться к белому берегу. Не о спасении думали. Нестерпимую жажду страшно желалось утолить.

– Переваливаемся через борт, пошатываясь, бредем к берегу, горстями хватаем снег.

Уже дома полистал географический атлас. Разыскал в Баренцевом море крупинку с просяное зернышко – тот самый остров Надежды, приютивший морячку Надежду и ее товарищей. В книгах вычитал, что русские мореходы-поморы в старину называли остров Пятигор. Лощинами разделена длинная и узкая гряда на пять холмов. Берега круты и обрывисты, большую часть года во льдах.

– Камни, одни камни, а земли-то как таковой нет, – сказала Надежда Матвеевна.

Девятнадцать моряков высадились на этот холодный камень. Не ведали, что здесь им придется жить больше года. Не знали, что многим из них остров станет последней пристанью. Вечной пристанью.

Вот еще выбранные места из услышанного от Наталич.

– Выбрались на берег измученные, обмороженные. Некоторые уже теряли сознание. Кто покрепче держался на ногах, собирал плавник. У меня в куртке сохранились спички. Разожгли костер и в котле топили снег. До упаду пили воду. Если б не видела, не поверила, что человек, не отрывая губ, выпивает ведро. Шлюпку било в борт волной. Подальше от прибоя унесли провизию. Из мачты и весел смастерили каркас, обтянули его парусиной – получился шалаш, хоть какое-то укрытие от ветра.

– Чуть отлежались, огляделись. Место для зимовки неважное, замерзнем. Нас, кто послабее, оставили на берегу. А остальные ушли двумя группами на разведку, часть в северную сторону, другая в южную.

– Погода на севере меняется быстро. Тихо, подул ветер, в минуты оказываешься в сплошной снежной пыли. Вот-вот, точно сказано: не видно ни зги. Спасались в палатке. Лежали кучей. Шалаш развалило. Когда приподнялась, ветром кинуло в сторону. Подползти к ребятам не было мочи. С головы платок сорвало. Хорошо, волосы длинные, ими укуталась. Дальше как сознание потеряла. Как отшибло память.

– Рулевой Вася Бородин рассказал: утихла пурга, вернулся он к шлюпке. Видит сугроб вместо палатки. На его голос отозвался кот. Разрыл снег и – нашел меня в снежной могиле. Шея расцарапана. Кот Мишка не давал замерзнуть заживо. Он сидел у меня на груди под воротом куртки. Когда я долго не шевелилась, застывала, кот не давал забыться. Царапнет лапой, заставит чуть-чуть двигаться.

Васе указываю. Тут рядом должны быть ребята. Раскопал ледяной холм, все мертвы…»

 

 

«ЖИВАЯ ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ»

Татьяна ЯЩЕНКО

Татьяна ЯЩЕНКО«Отец Иван Семенович на протяжении 23 лет служил у купца Плотникова, который имел пароходы и занимался добычей рыбы. Все лето отец с бригадой ловил рыбу в северных реках Тюменского края. Большой семьей в его отсутствие руководила моя мамочка. Мамочка!.. По другому ее никто не мог называть ни снохи, ни зятья, ни тем более, мы, дети. Мамочка была родом из Вагайского района. Она была 18 ребенком в семье отца (от третьей жены). Так как ее отец был стар, мою мамочку в 11 летнем возрасте отправили в Тобольск к тетке, которая за Абрамкой держала постоялый двор. Мамочка была невысокого роста, всегда румяная и непременно улыбалась, и имя у нее было редкое - Сусанна. Она знала очень много песен и поговорок и была удивительным человеком. У меня на всю жизнь к ней остались любовь и уважение, до сих пор я в мыслях обращаюсь к ней за советом в трудной ситуации.

Из тринадцати детей в нашей семье выросли шестеро Антонина – 1890 г., Евгения – 1892 г., Феоктист – 1896 г., Леонтий – 1898г., Константин – 1903 г. рождения.

 

Я росла подвижным, любознательным ребенком. По мере сил с детских лет помогала родителям. Уроки уважительного отношения к людям я получала от мамочки. Направляя меня на привоз купить рыбы, она наставляла меня, что обращаться к татарину, торгующего рыбой нужно – «к нязь», а к его жене – «сестра». В семилетнем возрасте я видела царя Николая II, его сына – наследника престола Алексея, императрицу Александру, и их дочерей. В щелочку в тесовом заборе я видела как царь колет дрова, убирает снег, катается с сыном с ледяной горки. Приходя домой, я с восторгом обо всем увиденном рассказывала мамочке. Мамочка запрещала ходить к дому наместника, строго наказывала. Но я продолжала изредка наблюдать за жизнью царя и однажды уговорила мамочку в воскресный день сходить посмотреть, как царь Николай II с семьей возвращается из церкви…

Муж вечером 21 июня заступил на дежурство, а ночью начался грохот и гул. Как хотелось верить, что это гроза... Но это было начало Войны!

Я быстро оделась, взяла сумочку с документами и побежала на работу в туберкулезное отделение. В отделение начали поступать первые раненые. Я тоже стала оказывать помощь раненым. Но тут меня подозвала моя коллега – врач и посоветовала выбираться из города. Я побежала к своему дому, и к великому счастью увидела крытую машину, которая стояла у нашего дома. Полог машины приоткрылся и кто-то махал мне рукой. Это моя свекровь подавала мне знак. В машине были дети и жены военнослужащих. На машине нас вывезли за город и ночью посадили в товарный поезд.

Мы ехали 4 суток в товарном поезде без личных вещей, без еды на восток через станции Барановичи, Волковыск, Столбцы, Негорелая, Льва Толстого. По несколько раз в день нас бомбили, вагон был изрешечен осколками снарядов. Мы спаслись чудом.

На станции Льва Толстого мы вышли из вагонов. Там нас первый раз накормили. Кашу накладывали прямо в пригоршни. Воду из колодца пить запретили, так как она могла быть отравлена. Здесь нас пересадили в пассажирский поезд и повезли в Саратовскую область.

А 16 июля 1941 года без копейки денег, я на пароходе доехала до Тобольска. Остановилась у сестры Тони. Решение как жить дальше у меня уже созрело. Настало и мое время служить Отечеству... Вспоминая сейчас эти военные годы, я вспоминаю своих боевых однополчан, врачей и медицинских сестер, которые остались там, на полях сражений навсегда молодыми. В памяти сохранилось много событий тех давних лет. Запомнились навсегда красота Ладожского и Онежского озера, знаменитые Кижи, удивительная природа Карелии…

Прошло 60 лет со дня Победы, а я часто вспоминаю своих боевых товарищей: врачей: москвичку Марию Карповну Сенкевич, омичку – Веру Прокопьевну Ремезову, тоболячку Ольгу Борисовну Виноградову, Емельяна Петровича Елизарова, главного хирурга батальона Евгения Петровича Немчинова, ординатора Фомину Клавдию Григорьевну, Шершова Бориса, а также моего мужа Пугина Николая Михайловича, который пропал без вести в 1943 году и многих других».


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.