Александр ВАЛЕНТИК – «ДЕТСТВА ПРОСТРЕЛЕН ВСКРИК», Андрей БАСОВ – «НОЧНОЙ ЗВОНОК» – произведения участников МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ» журнала СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ДЕТСТВА ПРОСТРЕЛЕН ВСКРИК»


 

Александр ВАЛЕНТИК

Александр ВАЛЕНТИК«Есть темы, к которым журналист приходит как бы со стороны. Столкнулся он с такой темой по заданию редакции или по случайности вышел на нее, сделал передачу или статью - и больше не возвращается к ней, может быть, никогда. Но у каждого журналиста обязательно есть заветная тема, которая родилась в самом его сердце, которая составляет часть его души. Тема, которой он живет всю жизнь. Для меня такая тема - Великая Отечественная война, военное детство, которое я пережил сам.

Дети войны. Это я и мои сверстники, которые первоклассниками сели за парты осенью далекого 44-го. Одни только что вернулись в освобожденный Петрозаводск из эвакуации. Другие - после финских лагерей принудительного содержания, откуда Красная армия освободила их всего три месяца назад...

Да, мы дети тех суровых, огненных лет будем последними свидетелями Великой Отечественной войны, которая началась 64 года назад солнечным июньским днем 41-го года. А поскольку мы сполна разделили военные судьбы наших родителей, то осмелюсь взять на себя право сказать, что, наверное, мы не просто свидетели, но и участники той войны. Да, мы - тогда пятилетние - шестилетние - и участники и почти все инвалиды той войны. Разве не так?

 

Дмитрий Данилович ВалентикЛишенные отцов, ушедших на фронт, мы с измученными нашими матерями плыли в эвакуацию на беззащитных от вражеских бомб баржах, тряслись под бомбежками в так называемых «теплушках» самых медленных на свете поездов.

И если не все из нас были тогда ранены, если не все попали за колючую проволоку концлагерей и если не многие из нас жили в холодных партизанских землянках, то и те, кто был в эвакуации, разве не были изувечены? Или не опалила наши души война? Или не отняла у нас детство - самую счастливую пору единственной человеческой жизни? Или «похоронки» на наших отцов не были теми же пулями и осколками, которые, убив наших отцов, долетали и до нас с переднего края и вонзались прямо в детское сердце?!

Разве раны изуродованных наших дедов, отцов и старших братьев не оставили ран и в нас?

В чем дело не знаю: раньше война вспоминалась реже, теперь же все чаще тревожат душу сцены из военного детства, трудные дни эвакуации. Будто это осколки, оставшиеся в душе от военного детства, зашевелились теперь, шестьдесят с лишним лет спустя. А может, еще и в другом дело. Прежде живы были многие из фронтовиков, и их память о войне была главной памятью народа, страны. А сейчас, когда многих из них нет, память о войне обострилась в нас. Словно, уходя из жизни, передали они свою память нам, которые своим израненным детством разделили с ними все тяготы военного лихолетья.

Да, у истории и у памяти свои законы. Время, наверное, подошло и нам, мальчишкам военной поры, сказать свою слово о тех суровых годах... Дмитрий Данилович Валентик

В июле 43-го пришло первое письмо из Белоруссии, где жила и ныне живет вся батина родня. Письмо от деда моего Якова Федотовича. Всю войну он был на оккупированной территории в партизанском краю. Днем в маленькой деревне Райково хозяйничали немцы, а к ночи убирались они подальше от леса в большое село Кушлики. Боялись партизан. Деду было уже за семьдесят, но чем мог он тоже помогал партизанам приближать день победы. Дед писал, что после разгрома фашистских войск под Сталинградом гитлеровцы залютовали пуще прежнего. Что младшенького его сыночка расстреляли они в Боровухе, в нескольких километрах от родной деревни, а внука Васю угнали в Германию.

Уже после войны, когда вернулся домой внук - мой двоюродный брат Вася, рассказал он о страшных днях, проведенных в лагере смерти - в Бухенвальде.

...Потом пришло письмо от дяди - Ивана Андреевича Шнитко из Берлина. Глаз было не оторвать от фотографии гвардии капитана, от его орденов Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, Александра Невского...

Дмитрий Данилович ВалентикОсенью 46-го в отцовской деревне Райково, что в Белоруссии, увидел я еще одного своего дядю-фронтовика, двоюродного брата отца, Героя Советского Союза, гвардии полковника Дмитрия Даниловича Валентика. Звания героя он был удостоен еще в финскую войну, а Великую Отечественную закончил командиром авиационной дивизии... Я так и не удосужился поговорить с ним о его фронтовых путях-дорогах. Все думал как-нибудь потом. А теперь уже поздно. Только в 1984 году после моего очерка в газете «Известия» из десятков писем бывших однополчан Дмитрия Даниловича, откликнувшихся на эту публикацию, я узнал, что это был за человек, какой смелый и умелый летчик и как обожали его однополчане.

Как быстро летит время! Многие из моих родственников-фронтовиков, кого я упомянул здесь и кого не назвал, живут в моей памяти молодыми. А между тем почти никого из них уже нет в живых. Да, как жаль, что тогда, когда уже по мирной нашей земле они ходили в выцветших от зноя и пота, в пропахших порохом гимнастерках, при всех наградах на груди, как жаль, что тогда мы так мало расспрашивали их о войне. Впрочем, мы и сами так много знали тогда о войне, а рядом, куда ни брось взгляд, были герои, что и в голову не приходило расспрашивать. А о трудных ратных делах своих фронтовики говорили, пожалуй, меньше всего. Разве что за столом, выпив водки, когда со слезами на глазах и грустными песнями вспоминали погибших друзей.

В десятках тысяч семей вот так тихо, незаметно, в вечной нашей житейской суете ушли навсегда, безвозвратно ветераны Великой Отечественной. И не осталось нам в наследство и десятой доли того, что хранила их фронтовая память, что неизбывной болью годами болело в их сердце. Того, что должны бы мы знать и вечно помнить, хранить, передавая от отца к сыну, от сына – к внуку…

Да не оскудеет наша память! Да не отречемся мы от своей истории, от великого подвига нашего народа, советского солдата. Именно так - советского. Ибо армия была едина и сильна дружбой солдат всех национальностей Советского Союза. Все они защищали в том смертельном бою единую Родину.

Да не выбросится никогда этот День ни из наших календарей, ни из нашей памяти, ни из нашего сердца! Когда же и если - не дай Бог это случится - мы перестанем зваться русскими, россиянами».

 

 

«НОЧНОЙ ЗВОНОК»

Андрей БАСОВ

Андрей БАСОВ«…Наверное, у каждого человека, а часто и не раз приходит в жизни момент, когда он начинает покорно ждать такого звонка, и это ожидание гнетет неизбежностью грядущего горя. Выход к аппарату на такой звонок оттягивается всем населением квартиры, насколько позволяет здравый смысл. Особенно ночью, когда можно притвориться, что не слышишь. Но притворяться, тянуть до бесконечности нельзя и так или иначе кто-то все равно поднимается на Голгофу.

С некоторого времени и я был готов к такому звонку, но как заклинание твердил себе, что нет, не сегодня, не завтра, а может быть когда-нибудь потом и совсем не обязательно, что зазвонит вообще. Эфемерная надежда на какое-то сказочное чудо просто неистребима.

Неизбежность забренчала в два часа ночи и какой-то почти незнакомый от волнения голос, каким-то неестественным шепотом прошелестел едва слышно: "Андрюша, приходи". От Караванной улицы до Моховой буквально два шага через мост Белинского на Фонтанке. Но их еще нужно пройти, а ноги не несут. Останавливаюсь посреди моста и долго смотрю в черную осеннюю воду. В груди щемит, а глаза наполняются влагой. В голове бьется только одна мысль: «Зачем? За что? Почему нельзя жить вечно? Да, собственно, похоже, что у нее это вовсе и не жизнь была, а какое-то невообразимое существование, составленное из почти непрерывной цепи совсем ненужных, нелепых и странных испытаний».

 

Медленно поднимаюсь в бельэтаж. Дверь в квартиру приоткрыта в ожидании меня, а за ней заплаканная соседка: "Понимаешь, смотрю - середина ночи, а свет у нее в комнате почему-то горит и горит. Стучу тихонько, заглядываю, а она уже… Наверное, нужно скорую вызвать, чтобы смерть зарегистрировали?". Я согласно киваю, скидываю куртку, захожу в комнату и притворяю за собой дверь. Все выглядит обыденно как всегда. Словно твоя живая душа еще здесь и ждет меня, чтобы что-то сказать или спросить. Меня это не удивляет. Ведь не можешь же ты уйти навсегда просто так, не поговорив, не попрощавшись именно со мной.

Осторожно, словно боясь разбудить, сажусь около кровати и машинально подбираю твою свесившуюся с постели еще теплую руку. Заострившее, изрезанное морщинами лицо в обрамлении вороха седых волос светло и по-домашнему спокойно. Даже не верится, что это уже не сон, и ты больше не улыбнешься мне своей доброй улыбкой почти девяностолетнего мудреца. Здравствуй, вот мы и опять с тобой вдвоем. Словно и не расставались вчера. Может, поговорим-поболтаем о чем-нибудь как всегда? Больше, наверное, уже не дадут нам остаться наедине. Тебе всегда было что рассказать, а мне и не только мне что послушать...

Фронтовая и тыловая жизнь всегда полна каких-то странных, не всегда понятных, а подчас и неправдоподобных событий. Если не наблюдаешь их сам, то просто трудно бывает поверить рассказчику.

…В самом начале войны был издан приказ о награждении званием Героя Советского Союза военнослужащих пехоты, которым удавалось сбить немецкий самолет. Действительно, вой немецких истребителей наводил ужасную панику на необстрелянных или мало обстрелянных солдат. Видя это, немцы сбрасывали на наши позиции или марширующие части пустые, продырявленные бензиновые бочки, которые тоже устрашающе выли при падении.

Как-то прибегает одна из наших поварих и, запыхавшись от бега вопит: «Девочки, бежим! Там с последним транспортом раненого героя привезли». Герой – дело серьезное и редкое в то время. Как не посмотреть. Бежим. Прибегаем. Лежит в санроте молодой парень-хохол совсем не геройской внешности. Круглое лицо все в конопушках и курносый нос картошкой. Мы к нему: «Вы герой?» «Та не знаю, хличут минэ тут хероем, а чи херой я, чи нэт, то минэ не ведомо». Допрашиваем. Оказывается, что наш герой во время налета от страха и растерянности, не зная куда бежать, чтобы хоть как-то защититься, что-то делая, взвалил на себя пулемет Максим, влез с ним на какой-то каменный забор и начал палить в небо. И ведь попал же! После налета, когда его и пулемет стащили с забора, то он попытался влезть обратно налегке. Без помощи не удалось. Ранили же его уже несколько позднее…

Один из наших самолетов подбили над линией фронта при возвращении. Горел двигатель, но, тем не менее, до аэродрома дотянули. Пламя перекинулось на фюзеляж, загнав бортмеханика и стрелка радиста в кабину пилота и отрезав весь экипаж от выхода. В боковых окнах пилотской кабины есть узенькие раздвижные форточки, чтобы можно было в случае чего высунуть руку и пальнуть из ракетницы или для какой-нибудь другой надобности. Приземлившись, ребята ужами проскользнули в эти форточки и только тем и спаслись. Иначе сгорели бы непременно. На следующий день пилота и штурмана этого экипажа я застала за странным занятием. Пилот стоит перед другим таким же самолетом и с задумчивым видом наблюдает, как штурман изнутри пилотской кабины пытается протиснуться в форточку. Плечи не пролезают никак…

Кончилась война. В уличном строю домов зияют провалы развалин. Постепенно их разбирают, но пустыри кое-где остаются еще на долгие годы. Вернулись из эвакуации дочери с бабушкой Дарьей. Только теперь нас стало меньше - две девочки погибли. По улицам, в разной степени подпития целыми днями слоняются инвалиды войны, потерявшие трудоспособность вчистую. Правда «слоняется», наверное, не совсем то слово, которое можно применить к обрубку человека без ног, который катится по улице на доске с колесиками, отталкиваясь от тротуара руками. Особенно скапливаются инвалиды на Мальцевском рынке и у Спаса Преображенья на улице Пестеля. Здесь и копеечку могут подать, и сообразить на троих легко, да и угостить могут за просто так. Некоторые все-таки находили себе работу уличными сапожниками-будочниками или чистильщиками сапог. Там ног не нужно. Те же, которые так и не нашли себе места и не бросили пить и шуметь о своих подвигах как-то тихо и бесследно почти все исчезли. Твой муж после войны тоже запил, хотя пронесло его по войне только с легкими ранениями, и в работе для него недостатка не было. Пил год, пил два и уже после рождения сына. Стали пропадать вещи, а когда он на упреки, что не хватает денег даже на еду детям заявил, что, мол, пусть привыкают к физкультуре желудков, то пришлось выставить его за дверь. Буянил время от времени на улице у окон и двери (новую квартиру взамен разрушенной дали в первом этаже соседнего дома). Потом смирился и пропал из вида…

Разрушенные дома часто восстанавливали пленные немцы. В том числе и соседний дом, в котором мы жили раньше. Окружающие относились к ним по-разному. Одни с ненавистью, другие с терпимостью и пониманием того, что войны затевают не народы, а политические провокаторы, авантюристы затесавшиеся среди нормальных людей. Мы все пострадавшие. Никто еще не видел людских масс, которые оказывались бы у раздела трофеев хотя бы и самой легкой и победоносной войны. Народам и при победах доставалось только горе.

Этих немцев не держали взаперти, и они свободно перемещались по городу, возвращаясь в казармы только к ночевке и перекличке. Куда убежишь в чужой стране. Некоторые из них были настоящие затейники по части всяких рукомесел. Особенно столяры и слесари. Из деревяшек и попавших под руку железок выделывали такие затейливые штуки, что не перестаешь дивиться человеческому мастерству. Потом эти умельцы ходили по дворам и продавали или меняли на продукты свои поделки. Особым спросом пользовались красивые деревянные портсигары, чудесные шкатулочки с секретом и необыкновенно красивые резные фигурки, ну, и, конечно, всякие кухонные приспособления.

Франц из Кельна, работавший как раз на восстановлении соседнего дома, как-то незаметно прибился к нашей семье в качестве помощника бабы Даши и добровольного «компаньона» для деда Павла. Первый раз он появился у нашего кухонного окна, за которым баба Даша вовсю занималась стряпней. Что уж там он предлагал я не помню, но когда услышал, что ее дочь говорит по-немецки, то пришел вечером познакомиться, поговорить, да так и застрял почти до самой ночи, болтая со мной и девочками на какой-то нелепой смеси немецкого и русского. Когда через пару визитов Франц узнал, что дед-то наш сапожник, то у него загорелись глаза как у душевно больного. Оказалось, что он тоже сапожник и настолько стосковался по своему ремеслу, что готов душу дьяволу заложить за то, чтобы подержать в руках шило с дратвой. Отвели его к деду.

Если наблюдать за этой парой со стороны, то и цирка никакого не нужно. Они мгновенно нашли общий язык, хотя один ни бельмеса не понимал по-немецки кроме «зер гут», а другой по-русски изъяснялся так, что даже человеку, не знающему немецкого понятнее было бы, если бы Франц говорил на своем родном языке. Пока кроили кожу, то все было чинно и тихо. Потом садились рядом, и каждый по-своему начинали тачать обувь. Вот тут-то все предшествующее благообразие мгновенно взрывалось. Каждый начинал учить другого делать правильно. Сопровождалось это невообразимой жестикуляцией, тыканьем пальцами в мнимые огрехи, разными немецкими и русскими нелестными эпитетами в адрес друг друга и, разумеется, матом только на русском языке. Причем до сих пор я никогда не слышала от деда Павла ни единого матерного слова, ни в каких ситуациях. Устав от битвы, они садились спиной друг к другу и, насупившись, продолжали работу. Только дед Павел бубнил себе под нос что-то о проклятых оккупантах, с которыми он больше не желает иметь ничего общего. Закончив дело, молча пили чай и, не прощаясь, расходились. На следующий день после работы на стройке или в выходной Франц появлялся в мастерской, как ни в чем ни бывало, и весь спектакль повторялся опять с начала до конца. Клиенты же отличить «нашу» обувь от «вражеской», никак не могли.

Пунктуальность немцев, действительно, национальная черта. Если Франц сказал, что придет в такое-то время, то это будет минута в минуту и можно на стук в дверь не спрашивать: «Кто там?». Ответ непременно будет: «Немецки зольдат!» Но однажды он опоздал на целых пол часа: «Где же твоя хваленая немецкая аккуратность, Франц?» В ответ унылое: «Это не моя немецкая аккуратность, а ваши русские трамваи». Прошел почти год и Франц принесся к нам сам не свой: «Нас отправляют домой!» Дед прослезился на прощанье, и больше о Франце мы ничего не слышали…

Потянулась череда лет рутины и застоя, в один из которых наша квартира была признана непригодной для жилья и мы те, кто еще жил в ней оказались расселенными поодиночке в разные коммуналки. Несмотря на преклонный возраст, социальный взрыв восемьдесят девятого года не оставил тебя равнодушной и ты живо переживала тогдашние и последующие события. Действительно, если судить по лозунгам, призывам и намерениям новых лидеров появилась надежда на лучшую жизнь, которую ты лелеяла глубоко в душе и которая, наконец, вот-вот готова была осуществиться хотя бы и поздно, хотя бы и чуть-чуть, хотя бы и не для тебя, но хотя бы увидеть краешком глаза. Но ты не увидела ничего, кроме еще большей нищеты, чем прежде, повальной коррупции, воровства и бандитизма вокруг, обмана и предательства тех, у кого была надежда на новую жизнь. Мы опять проиграли выигранную войну. Только война была уже не с чужими, а со своими…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.