«ПЕСНЯ» Валентины БЕЛЯЕВОЙ и «НЕБО БЛОКАДНОГО ЛЕНИНГРАДА» Зиновия РОГОВА – произведении участников МТК «Вечная Память!» федерального журнала СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ПЕСНЯ»


 

Валентина БЕЛЯЕВА

Валентина БЕЛЯЕВА

Запели бабы горько, тонко,

Когда им петь пришел черед:

«На нем защитная гимнастерка,

Она с ума меня сведет!».
 

Дрожали голоса протяжно,

Срываясь звонко в тишине, –

У тех, кто пел, почти у каждой,

Остался кто–то на войне.
 

Совсем не знавшие веселья,

В белесых выцветивших платках,

Рядком застенчивым сидели

С детьми чужими на руках.
 

Нет! Не укором прозвучало,

Тому, кто не сумел прийти:

«Зачем, зачем я повстречала

Тебя на жизненном пути?»
 

Порою поднимались руки

Седую прядку подобрать,

И уходили тихо звуки,

Пропавших без вести искать.

 

«НЕБО БЛОКАДНОГО ЛЕНИНГРАДА»

Зиновий РОГОВЗиновий РОГОВ: «…С каждым днем блокадные ночи становились длиннее, а серые дождливые и холодные дни один другого короче. В октябре на смену школьникам пятых – седьмых классов на рытье противотанковых рвов под Осиновой рощей, пришли мужчины непризывного возраста, женщины и девушки. Высокомерные старшеклассники, остающиеся на оборонных работах, сразу язвительно прозвали нас «малышами», они думали, что мы начнем заниматься. Но в школе за парты нас не посадили, а разбив на группы, повели на совхозные поля убирать гибнущий под дождями урожай. Теперь каждый не дождливый день мы с утра и до сумерек убирали на закрепленных за нами полях овощи и корнеплоды.

Уже в сентябре в Ленинграде на продукты питания ввели карточки. В течение сентября норму хлеба сокращали дважды, а с 1 октября она стала совсем мизерной. Рабочим начали выдавать 400 граммов хлеба, служащим, иждивенцам и детям по 200 граммов на день. Норму круп, сахара и подсолнечного масла тоже сократили. При этом в большинстве магазинов города кроме хлеба ничего не было. Родители всех наших ребят говорили, что надвигается голод и что надо запасаться, чем только можно. Они были рады, что мы не работаем под дождем и были довольны, когда мы в рюкзаках что-нибудь приносили с поля. А мы, не понимая тревогу родителей, иногда в разговорах между собой даже высказывали свое недоумение по поводу их суждений. Голод еще не коснулся ленинградских пригородов, и нам изрядно надоедала нудная и грязная работа на полях. Мы были еще полны сил, но недооценивали значение капусты или турнепса, и хотели бороться с врагом на возведении оборонительных рубежей.

Между тем дневные налеты немецкой авиации на город сократились, но они с еще большей интенсивностью стали вестись с наступлением темноты. Монотонный гул немецких самолетов, летящих на бомбардировку Ленинграда, наполнял блокадное небо почти каждой ночью, а то и несколько раз в ночь. Разъяренные неудачными попытками овладеть Ленинградом, фашисты подвергали его варварскому разрушению…

Немецкая авиация бомбила Ленинград волнами. Время налетов и интервалы между ними немцы каждой ночью меняли, и увеличивали степень страха и изнурения горожан. Я иногда, крадучись от всех, заходил в комнату с окном в сторону Ленинграда и, плотно закрыв за собой дверь, осторожно поднимал черное полотно противовоздушной маскировки и вглядывался в черное блокадное небо. Быстро бегущие по нему яркие лучи прожекторов, скрещиваясь, вырывали в темноте светлое пятно, в котором передвигалась еле-еле видимая цель. К ней в высокое небо устремлялись вереницы разноцветных трассирующих пуль. За пределами светлого пятна яркими звездами вспыхивали разрывы зенитных снарядов. Услышав малейший шорох в коридоре, я без промедления опускал поднятый рулон светомаскировки. Отец строжайшим образом следил за соблюдением правил светомаскировки, и как-то застав меня у окна, сильно отругал. Я очень хотел увидеть хотя бы одного сбитого ночного пирата, но осуществить свое желание мне так и не удалось. Зато блокадное ночное небо мне запомнилось на всю жизнь. Запомнились и длинные блокадные ночи, сотканные из разных по времени и по восприятию кусков и похожие на сшитое из разных лоскутков цветное одеяло. Но какой бы страшной и изнурительной не была ночь, на смену ей приходил новый день с его тревогами и заботами, серый и безрадостный, похожий на день вчерашний. О том, что мог принести новый день никто говорить не хотел. Немцы, теряя полное превосходство в воздухе в дневное время, стали чаще обстреливать Ленинград из дальнобойных орудий, и погибнуть можно было в любое мгновение. Парголовский военный аэродром, неподалеку от которого мы убирали овощи, был тоже в зоне артиллерийских обстрелов.

Однажды я и мои одноклассники во время работы услышали гул моторов низко летящих самолетов. Мы, уже готовые бежать с поля куда глаза глядят, вдруг увидели, как два краснозвездных истребителя, прижимая к земле какой-то большой немецкий самолет с иллюминаторами, крестом на фюзеляже и свастикой на хвостовом оперении, летели к аэродрому. Мы изумленные увиденным, задрав головы, не веря своим глазам затаили дыхание. Я почувствовал, как часто застучало мое сердце. Между тем один из истребителей, увеличив скорость, занял место впереди фашистского самолета и повел его на полосу. Вскоре рокот работающих авиационных двигателей за узкой полоской хвойного леса, отделяющего аэродром от поля, смолк. Но разговоры о необычном случае не смолкали долгое время. Мы гордились тем, что советские летчики стали сбивать фашистских пиратов. В октябрьские дни 41 г., я несколько раз видел, как наши истребители в жестоких воздушных боях выходили победителями. Один раз я даже сбегал поглазеть на останки сбитого мессершмита. Он сгорел дотла и ничего интересного я в нем не увидел. Но зато я получил незабываемое впечатление от того, что своими руками потрогал металл сбитого фашистского самолета. Мастерство и подвиги летчиков нашей авиации приободряли нас и вселяли надежду на нашу защищенность…

Начав уборку урожая от железной дороги к середине месяца, мы приближались к лесу. Серые дни, наполненные тоскливым однообразием, тянулись без каких-либо потрясений. Но последний день моей работы на поле совхоза «Пригородный» мне не забыть никогда.

С утра моросил мелкий дождь. К полудню он прекратился, и я пошел на работу. Северный ветер крепчал и усиливал холод. Тяжелые облака были так низки, что казалось, они вот-вот придавят землю. Когда я пришел на поле, на нем уже работало довольно много школьников и стариков. Через пару часов работы со стороны леса послышался гул летящего самолета. Гул нарастал, но никто не придал ему никакого значения. Мы уже знали, что пострадавший в первый день войны аэродром восстановлен и привыкли к тому, что немцы в светлое время суток в его районе летать опасаются. Гул самолета нарастал. Наконец, из сплошной облачности вырвался одномоторный самолет. Самолет летел над краем поля так низко, что казалось он готов выпустить шасси и пойти на посадку. Никто сразу не понял, чей это самолет и что он делает. Но когда самолет развернулся в сторону дюн и на его фюзеляже стал виден большой черный крест в белом обрамлении, всем стало страшно. Никто не успел опомниться и бежать с поля, а самолет, нырнув в нависшую над дюнами облачность и развернувшись, теперь летел еще ниже - прямо к гуще людей. Длинная пулеметная очередь разорвала наступившую тишину. Послышались крики и стоны раненых. Кто-то из них надрывно слал фашистам проклятья. Я стоял как вкопанный. Ноги мои стали пудовыми, во рту пересохло. Надо бежать, но куда? До любого из поселков километра два. К лесу или дюнам еще дальше. Решение пришло неожиданно. Задыхаясь, я побежал в сторону дюн к ближайшей канаве. А самолет, развернувшись над лесом, снова сеял смерть. И снова стонали и кричали раненые старики и дети. Рев низколетящего самолета, воздушная волна и инстинкт самосохранения опрокинули меня на землю. Самолет улетел, а я, не в силах подняться на ноги, пополз к канаве. Она была рядом, но каждое движение к ней давалось мне с трудом. Мое старенькое ворсистое бобриковое пальто вобрало в себя столько влаги и земляной грязи, что стало непосильно тяжелым. Я свалился в наполненную водой канаву, когда фашистский пират снова стрелял по беззащитным людям. Холодная вода, как огнем обожгла все мое тело, и я пробкой выскочил из нее. Стрельба прекратилась. Над полем в сторону дюн на высокой скорости низко летели два самолета. Тот с крестом, который стрелял в людей, и несколько выше над ним, краснозвездный советский истребитель. Было видно, как он прижимал фашиста к земле. Перед дюнами немецкий летчик сделал попытку оторваться от погони и набрать высоту, но тут же протрещала короткая пулеметная очередь и самолет с крестом, оставляя за собой шлейф густого и черного дыма, врезался в дюну. Вспыхнувший на дюне яркий желто-красный огненный шар подвел итог поединка. А победитель, взмыв свечой и скрывшись в облаках, через мгновение вынырнул из них и слегка качнув крыльями, скрылся за лесом. Имя победителя осталось неизвестно.

Зиновий РОГОВ Мое потрясение было настолько глубоким, что я не помнил как добрался до дома. Дома, кроме младшего брата – первоклассника, только что вернувшегося из школы и открывшего мне дверь, никого не было.

Я никак не мог прийти в себя и стоял посреди комнаты ни живой ни мертвый и не мог вымолвить ни единого слова. Наконец, брат переодел меня и уложил в постель. К вечеру у меня поднялась температура, а в висках стучали пулеметные очереди. Множество огромных взъерошенных птиц с черными крестами и свастиками терзали мое тело крючковатыми и острыми клювами и ногтями. Я проболел две недели. В первых числах ноября я впервые после болезни вышел на улицу. Земля уже была укрыта недавно выпавшим свежим снегом. Дни стали еще короче, а в магазинах царила та же пустота.

К празднику 24-ой годовщины Октябрьской революции руководители города решили заменить не отоваренные крупы и другие продукты на пиво. Правда, из пива ни супа, ни каши не сваришь, но какой же праздник без хмельного? Как бы ни было тяжело и горько, но хоть пивом надо было порадовать голодающий народ. Весть о выдаче по карточкам пива быстро облетела весь город. Я тоже решил отоварить разноцветные купоны и сделать родителям подарок к празднику. В пивных ларьках Парголово и Шувалово пива не было, но мне очень хотелось принести его домой. На Удельной у пивных ларьков стояли огромные очереди, и я пошел в довольно глухое место Выборгской стороны. День был сырой, холодный и мрачный. Пронзительный ветер с Финского залива с неистовой силой раскачивал скрипящие уличные фонари и загонял людей в помещения. Нависшая над городом серо-белая облачность грозила вот-вот разразиться мокрым снегом или дождем. В Языковом переулке у пивного ларька стояла очередь в сто - сто пятьдесят человек. Она своей темной массой запрудила почти весь узкий и небольшой переулок. Я встал в конец очереди. Очередь двигалась медленно. Продрогшие люди, переминаясь с ноги на ногу, обхлопывали свои тела ладонями и постоянно прикидывали на глаз расстояние до заветной пивной точки. Они часто посматривали на небо. Им хотелось наполнить свои бидоны и чайники янтарной жидкостью до начала снегопада. Стояла непривычная тишина. Авиационных налетов не было. Лишь изредка где-то далеко гремели артиллерийские выстрелы.

Замерзающие на холоде голодные люди начали ворчать на нерасторопность продавщицы пивной точки, но это ворчание никакого воздействия на нее не производило. Продавщица- женщина лет сорока, тучная, с одутловатым лицом, одетая в серый халат поверх пальто, не обращала на недовольство людей никакого внимания. Ее толстые, красные от холода пальцы в обрезанных когда-то белых перчатках, медленно двигались, отыскивая нужные купоны и длинными, тускло поблескивающими ножницами вырезали их из карточек над раскисшей от влаги картонной коробкой. Затем она, повернувшись к бочке, принималась накачивать пиво ручным насосом. Делала она это перед наливом пива каждому покупателю толи потому, что плохо работал насос, толи для того, чтобы каждый получил свою долю пены. Потом, получив деньги, она медленно, как бы нехотя, отсчитывала сдачу. Стрелки часов над входом в булочную показывали 2 часа дня. Приближались сумерки, а очередь не уменьшалась. В ее хвост все подходили и подходили новые люди. Новички с конца очереди то и дело подходили к окну продавщицы и подгоняли ее, а она хриплым, простуженным голосом ревела:

– Проваливай отсюда, если не хочешь отоварить свои карточки, а если хочешь, чтобы не пропали твои купоны – стой и помалкивай.

На грубость продавщицы никто никакого внимания не обращал, и уходить из очереди не собирался. Между тем с приближением вечера температура воздуха стала падать и людская толпа, согреваясь, продолжала плясать и раскачиваться из стороны в сторону. Неожиданно из недр очереди кто-то крикнул:

– Смотрите – рама, рама! Рама летит в нашу сторону! Как по команде люди подняли головы к мрачному небу.

Фокс-Вульф-109, разведывательный двухфюзеляжный тихоходный самолет, за свою необычную конструкцию прозванный «рамой», вынырнувший из сплошной облачности, медленно снижался над заводской Выборгской стороной. В очереди кто-то предположил:

– Сейчас начнет фотографировать, а ночью жди бомбежку.

Рам никто не опасался. К ним привыкли. Они не бомбили, не стреляли из пулеметов и не швыряли зажигалок. Покружатся, посмотрят – и улетают: их дело – разведка.

Очередь не двигалась с места. Никто не намеривался бежать врассыпную или укрываться в парадных и подворотнях домов. Вскоре интерес к раме пропал, а она продолжала снижаться. В очереди кто-то съязвил:

– Наверное – продавщицу нашу фотографировать будет!

Люди снова устремили свои взоры к ларьку. Догадливому шутнику кто-то ответил:

– Есть кого фотографировать. Разве что в журнал «Квазимодо», если такой есть.

Раздались редкие смешинки. Но они тут же умолкли, когда вдруг с неба застучала длинная пулеметная очередь. Перепуганные до смерти люди на мгновение как бы застыли. Они тут же очнулись, когда до их сознания, пораженного наглостью расстрела, долетели крики и стоны раненых. Как тогда, три недели тому назад, на совхозном поле у Парголово, в небо неслись проклятья фашизму и мольба, обращенная к Господу, а рама, прошив беззащитное скопище людей по всей длине и ширине, развернулась и снова стала расстреливать бегущих и падающих людей. Голодные жители блокадного города, спасаясь от гибели, метались по переулку, сбивали друг друга с ног и обливались кровью. Белый, еще не успевший покрыться заводской гарью снег, окрасился в красный цвет. Меня как будто сильным воздушным потоком внесло в какую-то подворотню. Расстрел мирного населения продолжался недолго. В небе со стороны Новодеревенского военного аэродрома нарастал гул мотора. Краснозвездный истребитель И-16 на бреющем полете несся на перехват рамы. Гневный рев его двигателя нарастал с каждым мгновением. Рама не успела скрыться в облаках. Истребитель летел ниже рамы и быстрее ее. И когда истребитель оказался под ней, он свечкой взмыл вверх к раме. Короткая пулеметная очередь продырявила самолет-разведчик. Фокке-Вульф неуклюже дернулся и стал терять высоту. Он удалялся в сторону Черной речки, оставлял за собой густой шлейф бурого дыма. Наконец, яркое пламя вырвалось из чрева самолета-разбойника. Увидев кончину воздушного пирата, оставшиеся в живых люди, продолжали наблюдение за тем, как вершится возмездие. Вскоре их внимание привлекли звуки сирен. К месту трагедии с разных сторон города неслись автомобили скорой помощи. Они с визгом останавливались в начале переулка. Медики в белых халатах, выскочив из них, тут же начали перевязывать раненых и на носилках уносить их в машины. Вдруг по онемевшей толпе пронесся возглас: парашютист в воздухе! Парашютист!

Людские взоры снова устремились к небу. Истребителя в воздухе уже не было. Порывистый ветер постепенно стихал. Он медленно гнал в сторону изумленной толпы белый купол, под которым была видна черная точка парашютиста. С каждым мгновением точка росла как на дрожжах и через несколько секунд под куполом парашюта стала ясно вырисовываться человеческая фигура. Парашютист медленно раскачиваясь на ветру, проплыл над негодующей толпой и стал удаляться в сторону Ланского шоссе. Толпа в мгновение ока пришла в движение.

– Фашист с рамы! Схватить негодяя! Разорвать в клочья! – заревела она разом, кинувшись в погоню за парашютистом.

Люди, позабыв о пиве, тяжело дыша друг другу в затылок, бежали по переулкам и улочкам к месту возможного приземления фашистского летчика. Они спешили поймать бандита и свершить над ним самосуд. Парашютист уже скрылся за крышами домов, а обессиленные недоеданием, трудным днем и потрясением люди бежали и падали на скользких местах, поднимались, не обращая внимания на ушибы и вновь бежали, надеясь поймать убийцу. Неизвестно сколько бы они, обезумев от жажды мести могли бежать еще, если бы на их пути не встретилась другая группа людей, взволнованно обсуждающих недавно случившееся необычное происшествие.

– Подумать только, всего семнадцать лет сопляку- говорила статная женщина в сером шерстяном платке на голове.

– Кому? Кому? Спросил кто-то из прибежавших.

– Сморчку поганому, летчику со сбитой рамы, вот кому, ответил пожилой мужчина. Говорят он где-то, мерзавец, очередь расстрелял. А тут вот сам дрожал как осиновый лист, когда его дежурный МПВО (местная противовоздушная оборона) и милиционеры вон у того деревянного двухэтажного дома поймали.

…С тех пор прошло много времени и сейчас, на склоне своих лет, я нередко вспоминая трагизм первого периода Великой Отечественной войны и трагедию блокадного Ленинграда думаю, что никому неизвестно, какое количество людей спасли мастерство, отвага и героизм советских летчиков...»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.