Марианна НАНОБАШВИЛИ, Юлия СУХОРУКОВА, Елена ФЁДОРОВА, Светлана БРЕУС, Лидия КНЯЗЕВА, Мария СНЕГИРЁВА – участники МТК «Вечная Память»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ПРЕКРАСНАЯ ЕЛЕНА»
(рассказ)


 

Марианна НАНОБАШВИЛИ

Марианна НАНОБАШВИЛИ«Пока странствующая по онемелому телу боль возвращала Илью к ощущению жизни, где-то в подсознании мелькнула смутная радость. Остатки сонного оцепенения окончательно рассеялись. От абстрактного предвкушения замерло сердце. И что это сегодня намечается...

Старик протер глаза. Насадил очки на затуманенный фокус. Взглянул на часы – было ещё очень рано. С трудом привстал на постели. Скрипнула железная сетка, а может, и кости... Туго, словно скованный ржавчиной механизм, заработало сознание, пытаясь нащупать причину своего непонятного волнения...

Вот оно что! Ведь сегодня День Победы. Девятое мая...
 

На пол тяжело опустилась худая босая нога. Потом вторая. Старик передохнул. Осторожно встал. В припухших коленях стоном прокатилась боль.

Минут десять Илья одевался... Из ванной вышел на кухню, приготовил себе завтрак, заварил чай в запятнанном чайнике.

С Виктором он поговорит после концерта, вечером. Дело решенное.

Позавтракав, Илья ещё посидел на кухне, по-старчески мигая зелеными глазами. Долго теребил подбородок, глубоко задумавшись. Потом приподнял угол клеенки и выдвинул ящичек старинного стола. Дрожащая рука медленно притронулась к старой фотографии, погладила ее. Мелкими волнами нахлынули воспоминания.

Визит к фотографу тогда был целым событием. Он специально подстриг усики по моде, Елена купила новую шляпочку... Это была их первая фотография... И последняя...

Они были женаты всего лишь год, когда началась война... Им было нелегко с самого первого дня. Елена оказалась эмоциональной, утонченной натурой. Больше всего на свете она любила писать стихи и размышлять вслух о грандиозности мироздания, о бессмертии души, о Боге. Илью же, самоуверенного атеиста, раздражали, как он выражался, сентенции жены. Его уму было непостижимо, как современная, образованная женщина могла иметь такое примитивное мышление. Ему было непонятно ощущение «удивительного самовосприятия», или как это возможно «чувствовать мир извне, словно во сне», или «переживать по-разному различное местонахождение». Это последнее высказывание он еще как-то переносил, хотя сам называл аклиматизацией и ни в коей мере от нее не страдал – ни физически, ни духовно. Елену он считал девочкой экзальтированной, даже смотрел на нее чуть свысока. Частенько отпуская шуточти по этому поводу, Илья утешал себя тем, что от красивой бабенки и не требуется слишком много ума.

Теперь-то знает Илья, что Елена писала удивительные стихи – очень талантливые... Теперь-то он знает, как совершенны записанные в пожелтевшую ученическую тетрадку чернильные строчки... В тетрадку, забытую закомплексованной его насмешками великой поэтессой... Тогда духовные искания жены он называл словотрепом, даже стыдился ее таланта, который тогда называл навязчивым бредом... Елену же ласково-иронично называл Королевой Муз. Она вроде не обижалась, только загадочно и насмешливо улыбалась в ответ…»

 

УРЮПИНСК – ГОРОД-ГЕРОЙ

Юлия СУХОРУКОВА: «Так получилось, что в 2003 году к 60-летию Сталинградской победы я в содружестве с моей деловой партнёршей Ольгой Ивановной Ермиловой сделали книгу «Рядовые великой победы» на 640 страницах, собрав в неё воспоминания урюпинских фронтовиков. Таких участников войны, откликнувшихся на наше приглашение, набралось сто двадцать один человек. Среди этого количества очерков есть несколько, написанных родственниками уже умерших фронтовиков, есть и воспоминания, написанные фронтовиками давно и хранящиеся в Урюпинском краеведческом музее, есть и сведения, содержащиеся в широко– и малоизвестных книгах. Наша книга размахнулась на 640 страниц.

Я ставила перед собой цель создать широкое полотно, отражающее весь спектр участия жителей нашего города и района в той невероятно грандиозной эпопее, которая называется «Великая Отечественная война 1941-1943 годов».

Но на сто процентов задумка не удалась. Взялась я за это дело поздно. До 90-х годов книгоиздательская деятельность была сильно забюрокрачена и офлажкована. В 90-е годы мне пришлось издавать за свой счёт то, что сама за свою жизнь насочиняла «в стол». В 2000-м году созрела и сама, и время погнало в шею, чтобы взялась за книгу о войне.

Только много людей из тех, которые могли что-то порассказать, ушло из жизни за долгих пятьдесят пять лет после победы. Мы ухватили военное поколение за самый хвостик.

Наш город называется Урюпинск. О нём знает вся страна и, хочется думать, весь мир. Название стало нарицательным. Я встречала людей, которые были уверены, что такого города в реальности не существует, просто это символ Тмутаракани в смысле отдалённости, забитости и невежества. Когда моя сотрудница Валентина Нистратова поступала в ВШПД, на собеседовании её спросили: «Вы откуда, девушка?», и она ответила «Из Урюпинска», то экзаменатор ей заметил: «А вы не лишены чувства юмора». Он решил, что она то ли пошутила, то ли нагрубила на вступительных экзаменах…»

 

МАМИНА ВОЙНА

Елена ФЁДОРОВАЕлена ФЁДОРОВА: «Каждый из них, на чью долю выпала война, пережил – нет, прожил с в о ю войну…

Мама, моя дорогая мама, знала ли ты, что когда мы с тобой ссорились, я доставала твои старые «молодые» фотографии и плакала над ними горькими слезами: ну как я могла обидеть такую красавицу? А недавно я показала твои фото своей знакомой, и та восхищённо сказала: «Какие у них были лица! Какие красивые и чистые!»

Скажи, откуда у вас эта красота, этот отблеск чистоты – у вас, переживших самое тяжкое и грязное испытание – войну?

Война. Она ворвалась в ваши детство и юность, бесцеремонно распорядилась ходом ваших юных жизней, навсегда похитив то, что ждало вас в эти, потраченные войной годы.

Раньше тебе было проще и. главное, легче вспоминать об этом. Сейчас ты долго не можешь заснуть, разбередив свои воспоминания. Но я помогу тебе: ведь я помню всё, что ты рассказывала мне о войне. Осколки твоей войны остались и в моём сердце.

Ты родилась в Орджоникидзе – тёплом и дождливом городе, поэтому до сих пор так любишь пасмурную погоду. Город утопал в зелени, а от Столовой горы, глядящей на всех свысока, захватывало дух перед величием кавказской природы.

Вы жили на Бородинской улице, недалеко от базара, благоухающего запахами персиков, абрикосов и слив. Люди, окружающие тебя, говорили на разных языках, и, благодаря этому, с детства ты знала множество песен, стихов и считалок на осетинском, армянском, ингушском языках. Да и как могло быть иначе! Ведь с самого рождения тебя окружали люди, для которых эти языки были родными. Но все вы очень хорошо понимали друг друга, потому что жили дружно, окружённые стеной одного двора. Двери никогда не закрывались, потому что все беды и радости были общими. Но тогда вы ещё не знали, какая беда вскоре объединит вас ещё сильней.

родители Елены ФЁДОРОВОЙТы была самой младшей в семье. Два старших брата – Владимир и Борис – относились к тебе как к маленькой, а Зинаида – сестра-погодка была закадычной подружкой.

Владимир – высокий стройный красавец был модником и отчаянным парнем. Помнишь, как однажды, несмотря на грозу, он посадил тебя к себе на раму велосипеда, и вы помчались по Военно-Грузинской дороге, на которой и в хорошую-то погоду захватывало дух от зияющей пропасти и крутых поворотов. Ты прижималась к нему, закрыв глаза, и кричала от страха. Тогда Владимир остановился и сказал: «Будешь кричать – сброшу в пропасть!» Ох, и досталось же ему от вашей мамы, когда вы вернулись домой! А однажды к братьям пришли в гости их друзья. И когда все пошли танцевать, кружась парами по комнате, вы с сестрой, спрятавшись под столом, щипали за ноги приближающихся к вам танцоров. Это теперь весело, а тогда было не до смеха.

Вот так и жили – весело и дружно, пока не пришла она – война. Сказать, что это было неожиданным – неправда. Бориса и его одноклассников, заканчивающих в сорок первом году школу, обязали в течение трёх месяцев параллельно учиться в училище связи. Владимир тем временем поступил в Могилёвское пехотное училище. Он ещё с детства мечтал о военной службе, грезил о небе, но стать лётчиком не удалось: его забраковали по зрению. По окончании пехотного училища Владимира отправили на границу, как сказали, на учения. Там-то на них и обрушился первый удар грянувшей войны.

Поначалу весть о войне вызвала ликование. Вы, как ошалевшие, бегали по городу и кричали, что теперь-то мы покажем фашистам, отгоним их от границы. Ты мчалась по дороге к вокзалу, куда двигались толпы уходящих и провожающих на фронт, и громко кричала: «Бейте фашистов!» Ты тогда ещё не понимала, что по этой дороге тогда, в сорок первом, уходило от тебя твоё детство.

Когда же эйфория прошла и сознание прояснилось, люди с недоумением стали задавать друг другу вопросы: как же так? ведь у нас с ними мирный договор! как они могли напасть на нас? – Да вот смогли! Но появившиеся страх и сомнения не уменьшали вашей ненависти к фашистам.

Опустел и ваш дом. Борис, встретивший 22 июня своё восемнадцатилетние, прямиком с выпускного бала направился в военкомат вместе со своими одноклассниками. Впоследствии этот выпуск был назван героическим и вошёл в историю школы. Вернулись же обратно из него лишь несколько человек. Но тогда всё ещё было впереди. Но вы всегда, с самого первого часа войны, верили, что мы победим, обязательно победим.

После отъезда Бориса на фронт ход времени для вашей семьи стал измеряться бумажными треугольниками и сводками Совинформбюро. Несколько писем с фронта до сих пор хранятся у тебя: мелкий, бисерный почерк Бориса и круглый – Владимира. Эти карандашные строчки вопреки уже шести десяткам лет не исчезли и даже кажутся тёплыми от рук тех, кого уже нет на этом свете...»

 

МАЛОЛЕТНИЙ ПАРТИЗАН ПОЛЕСЬЯ

Светлана БРЕУС: «…Война ворвалась в наш дом внезапно, не спросив разрешения, и перевернула всю жизнь. Жила себе мирно в маленькой белорусской деревеньке Людвиново, что на Могилевщине, семья Микульских: отец с матерью да четверо сыновей. Троих на ноги уже подняли, а мне, младшему, одиннадцать стукнуло. Самый старший, Николай, в финской войне участвовал, а к началу Великой Отечественной служил в Прибалтике. Аркадий тоже военный, служил в Украине. Михаил учительствовал в соседнем районе, а я в школу ходил.

Перед самой войной Мишу призвали в армию, но в часть он не успел – немцы были уже в тридцати километрах от дома.

Не раздумывая, Миша ушел в партизанский отряд, который сформировался в деревне Тройчаны Любанского района (что по соседству с Глусским).

Отец за связь с партизанами был расстрелян в 1943 году. Миша забрал мать и меня в свой партизанский отряд. Мне поручили ухаживать за лошадьми, но иногда партизаны брали с собой в разведку. Немцы и палицаи не слишком придирчиво проверяли документы у детей, поэтому я приходил в деревню, узнавал, есть ли в ней немцы или палицаи, и возвращался с нужными сведениями к партизанам, ожидавшим меня в условленном месте в лесу.

В 1944 году началась блокада партизанского Полесья: партизанских отрядов Октябрьского, Любанского и Глусского районов. Женщин и детей увели подальше в леса, разместив в гражданском лагере, в заготовленных заранее землянках и шалашах. Внезапно немцы напали на наш лагерь, все бросились бежать к болоту, а я остался с партизанами. Весь день партизаны кружили по лесу, прячась от немецких пуль, а к вечеру, когда стрельба утихла, решили вернуться в лагерь, чтобы забрать оставшуюся там одежду. К тому же теплилась надежда отыскать оставшихся в живых. По дороге к лагерю, под елью, я увидел убитую маму. От страха и горя сжалось сердце, слезы застилали глаза. Похоронили маму под этой же елью, а я запомнил это место на всю жизнь. После войны мы с Михаилом отыскали эту могилу и перезахоронили отца с матерью на Глусском кладбище…

Я простудился и заболел. К тому времени партизанский отряд был окружен немцами, пришлось прорывать кольцо окружения. Больной и слабый, я идти совсем не мог и остался с другими такими же бедолагами в болоте. Немцы цепью шли по болоту, но мне удалось добраться до леса и спрятаться в землянке. Утром меня, совершенно ослабевшего, немцы и нашли. Почему-то не пристрелили, а повели с собой. По дороге нас перехватили партизаны, и я опять встретился с братом. Но встреча была короткой: партизаны наткнулись на немецкую засаду, ввязались в бой, а когда отступили, немцы нашли меня спрятавшегося в березовых корчах, и вместе с другими пленными повели в деревню Заболотье. Там нас заставили разбирать дома и бревнами гатить болото. Дня через три всех, кто был помоложе, повели к железнодорожной станции Ратмировичи. Этот день, 13 апреля 1944 года, я запомнил хорошо, потому что шел босиком, так как истер сапогами ноги. Пришлось сапоги снять: когда стал отставать, немцы пригрозили, что убьют. В деревне Ратмировичи всех погрузили в товарный вагон и повезли в Бобруйск. В вагоне дышать было нечем, и я ловил ртом из щели в дверях свежий апрельский воздух. Через день вместе с военнопленными меня увозили в Восточную Пруссию. Ноги распухли и так болели, что идти и стоять было трудно. Недалеко от Кёнигсберга находился интернациональный лагерь для военнопленных. Таких подростков, как я было в нем человек десять. Меня, ослабевшего, с опухшими ногами, поместили в барак для тяжелобольных, которых лечил русский врач. С неделю я отлеживался, потом стал помогать врачу – ухаживать за больными. Через три недели меня перевели в барак, который называли «поправочным»…

Мне хотелось услышать, что происходило в душе подростка, на которого война обрушила столько потрясений, что и взрослому, во всяком случае, не каждому, под силу вытерпеть и вынести. Я робко попросила Евгения Адамовича рассказать что-нибудь такое, что, может быть, не вошло в его повествование, но живо в памяти, не выброшено из сердца. Первое, о чем он заговорил – так это о не прошедшей с годами боли, вызванной смертью мамы. Боль эта усиливалась чувством вины. Он винил себя за то, что не побежал вместе с мамой к болоту, а остался с партизанами. Ему кажется, что если бы он был рядом с ней, она не погибла бы. Но он оставил ее, бросил. А она бежала с узлом одежды – одежды для него, чтобы он, ее сыночек, не замерз, не простудился, не заболел. Когда он говорил об этом, глаза его наполнялись слезами и голос срывался. И я поняла: никогда не пройдет его боль, никогда не притупится чувство вины. Они останутся с ним навсегда. И я не стала его ни переубеждать, ни успокаивать – слишком глубокой была рана, еще кровоточащая до сих пор. Есть раны, которые не лечит даже время.

Может быть, эта боль притупила в нем чувство самосохранения, потому что там, в болоте, замерзающий, больной, с опухшими ногами, он совершенно не думал о своей жизни. Или начал уже понимать, что от него ничего не зависит, даже собственная жизнь вроде бы не принадлежит ему. Будь что будет. Так думал он, готовя себя к смерти, когда сидел, оставленный партизанами, под кустиком на краю болота…

Не мучила ли его совесть? Кроме того, партизаны оставили в землянке больную, часто теряющую сознание медсестру Надю и малыша, постоянно кричащего и плачущего. Чей он? Как оказался один? И что с ним стало потом? Может быть, их расстреляли немцы? Или, накричавшись до изнеможения, малыш прилег возле потерявшей сознание Нади, и оба они уснули, чтобы не проснуться никогда? А ведь этой девушке было всего восемнадцать лет. Никто не знает об их судьбе. Как не знают о судьбе трехмесячного малыша, которого увидел Женя на кочке среди болота прятавшийся от немцев. Видел только, что немцы, шедшие цепью по болоту, взяли его с собой. Куда отнесли и кому отдали? Выжил ли он? И если выжил, то где он сейчас? Неизвестно и то, погибла ли его мать или оставила одного, спасаясь от немецких пуль. Никто никогда не узнает об этом. А Женя сидел под кустиком на раю болота и ждал немцев. Он знал, что они его застрелят непременно. Я так явственно видела его худенькую фигурку, одинокую, несчастную, что у меня заныло сердце. И слабый голос обреченного на смерть маленького человека стоит в ушах: «Иди, Миша, хоть один останься в живых».

Самопожертвование во имя спасения родного человека. Оказывается, это так просто и естественно. Без лишних слов, как само собой разумеющееся. Вот в этом и есть сила духа и мужества. Когда заговорили о жизни в немецком плену, Евгений Адамович пожал плечами:

– Как жили? Работали и голодали.

Потом, застенчиво улыбнувшись, попросил:

– Вы только не пишите, как я кур воровал, а то немцы обидятся.

Я успокоила его:

– Во-первых, немцы никогда не прочитают всего этого. А, во-вторых, им не обижаться на вас надо, а сгорать от стыда за своих предков.

Он, учитель, испытывал неловкость за свой неблаговидный поступок, который, как ему казалось, не может быть оправдан даже тем изнуряющим чувством голода, который сопровождал каждого пленного. Что лежит в основе его стыда? Может быть, воспитанное в раннем детстве убеждение, что воровать нельзя? Или передающаяся на геном уровне христианская заповедь «не укради»?

А ведь ничто пережитое не убило в нем этого чувства. Не смогло, значит, убить.

Есть в человеческой душе святые чувства, которые ничем не вытравишь. Где бы ни был маленький узник, его всегда тянуло в родные места. Сколько раз он мысленно обращался к ним, к той земле, где лежит отец с матерью. Может быть, это стремление подпитывало его энергию, поддерживало в минуты отчаяния. Жить в надежде, что обязательно исполнятся твои мечты, жить с этой Мечтой – это такой стимул для поддержания духа, особенно в плену.

В английской комендатуре ему предлагали остаться, обещали работу и неплохой заработок, обещали увезти в Англию, но Женя был непреклонен: только домой, скорее домой!

Когда мы заговорили о компенсациях, выплачиваемых потомками тех немцев, от которых так натерпелся пленник Женя, я не увидела даже намека на обиду за то, что получил он за один год и четыре месяца плена всего 1800 марок. «Значит плохой работник был», – шутит Евгений Адамович. Я же задаю себе вопрос: как умудрились расчетливые немцы подсчитать, что именно такова цена всех страданий пленного подростка? Что при этом учитывалось? Суточное содержание пленного, сложность и объем работы или еще что-то такое, что нам не понять? А физические и душевные муки? А риск быть убитым или умереть от истощения и болезней? Какой же ценой измерить горе детей, оставшихся без родителей, как это случилось с Женей? А оборванные без срока жизни? А океан скорби по всем, кто стал жертвой этой войны? Есть ли цена у всего этого? Пусть бы те, кто жаждет войны, сначала подсчитают, во что обойдутся им перечисленные и еще не учтенные затраты. Может, охота воевать отпала бы сама по себе.

…В его чистой душе и незлобном сердце, в умении жертвовать собой и неумении осуждать, в отсутствии чувства мести. Нет, это не всепрощение и не толстовское непротивление злу. Скорее всего, это смиренное принятие всего, что предначертано судьбой, что выпало тебе на твоем роду, но смирение это не унизило человеческого достоинства, не сделало рабом, не убило душу. Евгений Адамович сам несет свой крест, без ропота и жалоб. Когда я в который уж раз позвонила ему, уточняя детали, трубку подняла его дочь.

– Простите, я не слишком утруждаю отца, не причиняю ли ему боль его же воспоминаниями?

– Пожалуйста, звоните ему чаще, он после ваших разговоров просто меняется на глазах, моложе становится, бодрее.

Конечно же, не горькие воспоминания заставили Евгения Адамовича воспрянуть духом. Для человека важно, что он востребован, кому–то нужен, его ждут. Такое естественное человеческое желание. Если человек нужен, значит – он жив и есть смысл жить. Одно дело – когда ты нужен своим детям и близким, другое – когда ты нужен людям и обществу. Согласитесь, это несравненная ценность?

Я поняла, как важно для каждого, кого коснулась своим черным беспощадным крылом война, чувствовать чье-то участие. Может быть, оно дает им сил и бодрости, вселяет надежду. Тогда они верят, что не забыты. На первый взгляд, Евгений Адамович не совершил никакого подвига. Его бросало по дорогам войны, как кораблик без паруса в бушующем океане. Он не мог защитить себя, потому что был ребенком и сам нуждался в чьей-то защите. Беззащитный, беспомощный ребенок, волей судьбы брошенный в водоворот войны и чудом выживший. Но ведь не все можно списать на злой рок, кто-то еще должен быть в ответе за судьбы детей, за их детство и за их будущее…»

 

ТРАГЕДИЯ ДЕРЕВНИ ЛЯХОВО

герои рассказа Лидии КНЯЗЕВОЙЛидия КНЯЗЕВА: «…Много эпизодов рассказанных Николаем Тимофеевичем до сих пор сохранились в нашей памяти. Вот один из них. «Было это 13 апреля 1942 года. Партизанский отряд, расположенный в деревне Ляхово, занимался обычными делами. Пришедшие с задания бойцы отдыхали, свободные от дежурства приводили в порядок свое поношенное обмундирование, чистили оружие.

Недалеко от деревни на взгорке стоял партизанский дозор. Видимость была плохая, и бойцы всматривались в даль, внимательно прислушивались. И вдруг они заметили, что со стороны леса движется немецкая колонна.

Партизаны и местные жители по тревоге быстро заняли оборону. Карательный отряд численностью в 130 человек приблизился к деревне Ляхово и открыл шквальный огонь. Партизаны тоже метким огнем не давали врагу продвигаться вперед.

Неравный бой продолжался около трех часов. Кончились у защитников деревни боеприпасы, поредели партизанские ряды. Раненых переправили через реку местные жители в школу, где оказывалась медицинская помощь. Держать оборону дальше не было сил, и командование отряда приняло решение оставить деревню Ляхово, закрепиться на противоположном берегу реки.

Жители деревни остались на месте. У них было много раненых и убитых. Оборону держали в основном раненые партизаны, которые не давали противнику продвигаться дальше. Кончались боеприпасы, нужна срочная помощь...

В это время немецкие каратели согнали жителей деревни в один дом, а сами стали угонять скот, грузить на повозки хлеб, одежду. Затем подожгли дома. Запылал и тот дом, в который они согнали людей. О зверствах фашистов в Ляхове узнали в соседских деревнях, где стояли партизаны. Объявили тревогу. Я связался по телефону с командиром четвертой роты Н.И.Пашкиным. Штаб роты находился в деревне Холмы. Мы получили приказ – оказать помощь партизанскому отряду, что обороняется вдоль реки у деревни Ляхово. По боевой тревоге были подняты и другие партизанские отряды. По пути, в деревне Язвино, все партизаны соединились.

Дома в Ляхове догорали. Пахло гарью. Открыли огонь по противнику, который находился в горящей деревне. Враг занял оборону на взгорке, около кладбища. Нужно было отбить у противника забранный скот, хлеб и все остальное, что он награбил в деревне. Мы выслали пулеметный расчет и группу автоматчиков для того, чтобы зайти в тыл противника и ударить его по флангам. Задача была не из легких. На пути – река. Возле школы стоял сарай, и мы решили из него сделать плоты. Выполнить задание было поручено Аркадию Сенцову, Михаилу Николаенкову, Володе Азаренкову, Володе Беликову, Николаю Серегину, Ивану Гусеву, Васе Попову, Володе Туликову, Якову Азаренкову, Ивану Демьянову. Возглавил отряд Горшков и Шиховцов. По прибытии в назначенное место пулеметного расчета, автоматчики, находившиеся на флангах, открыли огонь по обороне противника. Каратели не ожидали такого нападения с флангов, и поэтому в панике начали отходить. Второпях грузили на повозки раненых и убитых солдат и офицеров. Враги не успели ничего взять, что собрали в деревне. Повозки с награбленным стояли посреди дороги.

Деревня Ляхово была сожжена. Кружились над пепелищем прилетевшие птицы. Скворцы искали свои скворечники. Их не было, они сгорели вместе с домами. На месте, где три часа тому назад стоял дом, мы увидели страшную картину: среди тлеющих бревен лежали кучи обгоревших трупов. Мы плакали.

В это кровавой трагедии мало кому из жителей деревни удалось спастись. Одна женщина спаслась: раненая, в загоревшейся одежде, она перевалилась через подоконник горящего дома, потушила на себе одежду и легла среди убитых на огороде, прикинувшись мертвой. Удалось спастись и девочке лет 13-14. Под прикрытием дома выкатилась из окна, как клубок пламени и поползла к канаве с водой, где и пролежала до прихода партизан.

Мне запомнилась на всю жизнь белокурая женщина, совсем еще молодая. На ее руках был грудной ребенок. По всему было видно, что она отказалась идти в тот дом, куда сгоняли фашисты всех людей деревни Ляхово. Каратели расстреляли ее посредине улицы. Истекая кровью, мать крепко прижала к груди ребенка. Крохотная девочка, не понимавшая ужаса, молчала, пока от материнского тела исходило тепло. Партизанка Храмченко, из роты Н.И.Пашкина, с трудом освободила ее из безжизненных, окоченевших рук матери. Где та девочка? Какова ее судьба?

За годы Великой Отечественной войны мне много пришлось видеть жестокости, но такую трагедию, как в деревне Ляхово Ельнинского района, забыть нельзя, где заживо сгорело 387 человек»…»

 

ХОЧУ УСПЕТЬ…

отец Марии СНЕГИРЁВОЙМария СНЕГИРЁВА: «Мучительно больно смотреть, как угасает близкий человек, хочется сказать ему напоследок что-то хорошее, признаться в том, как он нам дорог, как его судьба повлияла на нас, детей. Сегодня я должна успеть сказать слова признания своему отцу, Жданову Василию Ефимовичу. Как часто мы сдерживаем свою сентиментальность, боимся показаться слабыми, смешными, и куда охотнее поздравляем подружек и коллег по работе. А родители? А вот же они… Рядом… Успеем… А ведь можно и не успеть!

Воспоминания детства. Они с лёгкостью выдают мне малейшие детали. И чаще всего память услужливо перелистывает следующие страницы. Мы, дети, примостившись рядом, по вечерам слушаем рассказы своего отца о его далёкой сибирской жизни. Ах, как ясно мы представляли и глухую тайгу, и заблудившихся мальчишек, ушедших за кедровыми шишками, и ладный быт крепкого сибирского села, где жили большими дружными семьями… Пока не прокатилась жестокая и беспощадная коллективизация… Мы просили рассказать нам хоть что-нибудь, и отец «загибал сказульки», а мы не всегда понимали, где правда, где выдумка, но друга детства – Ваньку Ченокаева – знали как родного и не переставали удивляться их мальчишеским забавам. Много лет спустя я поняла, что характер отца закалялся тогда, в тех лишениях, трудах, радостях и тревогах, там знали, что такое дружба, верность, взаимовыручка и твёрдость. Белоручек, бездельников, неумех деревня отторгала, поэтому парни росли крепкими, спорыми в работе, самостоятельными, при этом наивными и честными…»

 

ХРАНИЛ СОЛДАТ ОГОНЬ ПОБЕДЫ

Светлана ВОДОПЬЯН: «До чего же прекрасно это весеннее утро! Светит солнышко, бегут наперегонки к Друти быстрые ручьи. И хотя старое дерево и шумит пока голыми ветвями, всё равно уже точно знаю, что через неделю-другую клейкие листочки выпустит из почек черемуха. А там и зацветет она, старая черемуха, как раз к празднику Победы, белое облако окутает её. Никуда не деться – весна!

А пока что знакомая улица посёлка встретила меня молча, затаённо. Как жалко, что она не такая, какой была 20 лет тому назад, когда звенела голосами детей и когда шли по ней на празднование дня Победы мои ветераны, что жили здесь, по-соседски…

Но сейчас улица молчит, дети, которые каждый день наполняли луг и берег маленькой речушки Ситня, улицу гомоном и смехом, выросли, разъехались, ветераны «ушли в свои дивизии» и только осталась на улице бывшая связная Надежда Егоровна Патрончик, которая многое уже не помнит, и только, услышав доносящиеся звуки духового оркестра в День Победы, молча вытирает платочком слёзы и думает о чём-то своём. Трудно одной без соседей вот так встречать праздник, но что делать -- такова жизнь. Только греют сердце дети, внуки да правнуки.

И хотя уже больше 14 лет я не живу на той улице, сердце моё осталось там, в засени старых клёнов и широкого раздолья луга со старыми, в два обхвата ольхами, которые в задумчивости любуются разливом маленькой Ситни и зарослями жёлтой кувшинки, вспоминая минувшие годы…

Трогаю рукою шершавый ствол, и кажется мне, что в этот мир выйдет из дома мой бывший сосед, бесконечно мною уважаемый человек, ветеран войны и труда Николай Илларионович Хващинский. И снова поведем мы с ним разговор про житье-бытьё, и я опять попрошу его рассказать о том времени, в которое так не хотят в большинстве своём возвращаться даже в мыслях те, кто прошёл фронтовыми дорогами – к далёким дням войны.

Но Николай Илларионович рассказал бы мне всё, посидев в тишине, прикрыв глаза, он повёл бы свой неспешный рассказ, как это делал и раньше. Мне только бы осталось воспроизвести этот рассказ и поделиться с читателями радостью и болью, пережить это всё заново…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.