А.ТАРАСОВ – О МУЖЕСТВЕ ПОЖАРНЫХ, В.ГОРГУЛОВ – ОСЕНЬ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ, В.ГОРЯИНОВ – ОСОБИСТ, С.ШЕЙКИНА – ПАМЯТЬ ВСЕГДА ЖИВА, А.ФАТЕЕВ – ПЛЕННИКИ ВОЙНЫ
СЕНАТОР
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR


    ON PAGES

    БЛАГОСЛОВЕНИЕ

    ВОЙНА и НАШ МИР

    ОБЗОР ПИСЕМ

    ЛАУРЕАТЫ КОНКУРСА

    МЕМОРИАЛ «ПЛАЧ РОССИИ»

    
ФОНД МАРШАЛЫ ПОБЕДЫ
    
    
СЕНАТОР в Яндекс.Ленте
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTABENE

«О МУЖЕСТВЕ ПОЖАРНЫХ»
(рассказ)


 

Александр ТАРАСОВ

«Становится то время легендарным

И многое напишется о нем.

Я расскажу о мужестве пожарных,

О тяжком их сражении с огнем».

С этой поэтической строфы Анатолия Сорокина я хочу начать рассказ о вкладе многотысячной армии советских пожарных в Великую Победу. Увы, на сегодняшний день это, пожалуй, наиболее малоизвестная страница Великой Отечественной войны, хотя борцы с огнем буквально каждый день совершали беспримерные подвиги. Не случайно многие иностранные туристы, любуясь нашей северной столицой, отказываются верить, что под непрерывными артобстрелами прямой наводкой и бомбардировками с воздуха ленинградцы смогли сохранить неповторимую красоту города на Неве. Но стоит ли винить их в этом?! Они просто не знают, что осуществлению варварского гитлеровского плана «Фойерцаубер» («Волшебный огонь»), конечной целью которого было уничтожение Ленинграда в беспощадном пламени, помешали пожарные, а вместе с ними и все жители трехмиллионного города.
 

Двенадцатого сентября 1941 года газета «Ленинградская правда» писала в передовой статье: «…Мы должны быть стойкими до конца в борьбе с ненавистным фашизмом, стойкими, как отважные воины, как наши бесстрашные пожарные…» Пороховые погреба, над которыми вдруг всплеснулся огонь, горящие Бадаевские склады, Пулковская обсерватория, завод «Красный нефтяник», военные госпитали, Государственный архив, жилые дома, Гостиный двор – каких только жутких пожаров не случалось в суровую военную годину в осажденном Ленинграде. В самое трудное блокадное время бойцы службы ноль один обращались в штаб обороны с просьбами не о хлебе и топливе, а о дополнительном выделении пожарных рукавов, чтобы успешнее бороться с огнем.

Как известно, в 1943 году при налете на Гамбург был создан зажигательными бомбами сплошной очаг горения на площади в двенадцать квадратных километров. И это при том, что там было все: и вода, и техника, и специалисты. А в Ленинграде, в 1942-м, когда очаги загорания и тушить-то порою было нечем, пожары от «зажигалок» редко выходили за пределы одного дома, да и сами бомбы тушились тут же, на месте падения. Это делали не только пожарные, но и жители города, которые заблаговременно были обучены практическим приемам борьбы с зажигательными авиабомбами. Вот как емко и точно сказано о противопожарной обороне осажденного Ленинграда в книге Б. Кончаева и М. Скрябина «В борьбе с огнем»: «Тогда никого не надо было убеждать, что огонь – это враг. Тогда все без объяснений понимали это и делали все, чтобы уничтожить его».

Десятого июля 1942 года был объявлен Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении ленинградской пожарной охраны орденом Ленина, в котором так определены ее заслуги: «За образцовую подготовку противопожарной обороны Ленинграда, за доблесть и мужество, проявленные личным составом пожарной охраны при ликвидации пожаров, наградить городскую пожарную охрану НКВД города Ленинграда орденом Ленина».

Летописец блокадного времени писатель Николай Тихонов написал в газете «Ленинградская правда»:

«Удивительный город Ленинград!.. Простые люди, его населяющие, в обыкновенное время казавшиеся самыми тихими и мирными тружениками, встали в уровень с героями, достойными благодарности потомства…

К таким незаметным с виду относятся и ленинградские пожарные, скромные и беззаветно храбрые люди, бойцы и защитники великого города. Они молча хоронили своих убитых, перевязывая своих раненых, они, не зная отдыха, работают день и ночь, оберегая Ленинград…»
 

ОСЕНЬ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ

Борис ГОРГУЛОВ: «Дул западный ветер, резкий, порывистый, и, не переставая, сёк мелкий дождь. На утоптанной дорожке сада поблёскивали лужицы.

Ветки на яблонях чернели глянцем, – листья с них облетели и только на молодых побегах всё ещё держались: не хотелось им падать на сырую, холодную землю.

Я сидел за столом в старом дощатом домике возле окна, пил чай и глядел сквозь заплаканные стекла в сад. В щели меж досок задувало, чувствовалась прохлада сырого воздуха; пар, поднимавшийся из чашки, уносило на комнату.

Мне было немного грустно, но почему – не стал разбираться, как делал это раньше. В текущей жизни, время от времени, такое случается. Видимо, и сейчас произошло что-то подобное. В глубинах моего подсознания появилось какое-то движение, созданное внутренним состоянием. Оно-то и подвело меня к этому чувству – к той лёгкоё печали, которая всегда связана с прошлым. Но что мне нужно от прошлого? Может, и ничего. Но тогда, зачем это сожаление, почти неуловимое, о несбывшемся. Прошлые надежды сейчас кажутся смешными, даже больше – глупыми. Я увидел, какое несоответствие имело место между ними и тем настоящим, которое существовало тогда, когда и они, – теперь не хочется говорить об их иллюзорности, ибо она во многом зависела от моих знаний и от склонности воображения.

Сад шумел, и ветер гудел над землёю низким, прерывистым гулом. Тучи спешили на восток. Взгляд мой временами задерживался на них, пока они не скрывались за крышей дома. Они были то тяжёлыми и свинцовыми, плывшими очень низко, и воздух темнел от них, ещё больше насыщаясь сыростью и холодом, и при этом казалось, что вся их масса замедляет движение и хочет остановиться; то они, приподнявшись вверх, светлели, и было видно, как за ними шлейфами тянулись растрёпанные космы облачности.

Внезапный порыв ветра заставил содрогнуться домик. Сильнее зашумели деревья, донёсся треск ломающихся веток. Моя сущность вздрогнула, насторожилась и стала прислушиваться, но не столько к тому, что творилось вокруг, сколько к собственному состоянию, которому показались знакомыми очертания, пронёсшегося мгновения.

Реальность покинула сознание, – её место заняло то, что пришло из памяти. Оно пробралось сквозь события минувших лет, лежавшие там пластами, и я увидел прошлое, где тоже шёл дождь, дул ветер и по небу проносились тучи, и день был сырой, осенний.

Мне с сестрой в тот день мама не разрешила выходить из дому, и мы сидели в комнате, уткнувшись носами в заплаканные стёкла окон, и глядели, что твориться за ними. По улице нёсся кусок жести, сорванный с крыши какого-то дома, и никак не мог остановиться: ему не было за что зацепиться на безлюдной и голой улице. Его пронесло мимо и потащило дальше,– он исчез из наших глаз, и только его неприятный, cкрежещущий, звук всё ещё долетал некоторое время к нам.

Со стороны шоссе, – оно было ближе к реке и пересекало там нашу улицу, – доносился гул машин и танков. Мама говорила нам: то отступают немцы. А те немцы, которые жили в нашей большой комнате, уже отступили: они собрались и ушли ещё утром.

Когда стемнело, мы закрыли ставни, – открытой оставили одну: ту, что была на кухне, – кухонное окно глядело на огороды. Дверь заперли на засов и крючки, – боялись отступающих, особенно тех, что будут уходить последними.

Свет в доме не жгли и печку не топили, в комнате было прохладно и темно. Сидели одетыми и держались ближе к маме, разговаривали шепотом и не баловались. Одежда немного стесняла, хотелось раздеться, но не раздевались: нужно было быть готовыми к любой неожиданности.

Хотя было темно, но было ещё рано, чтобы ложиться спать, и мы, сидя на кровати, слушали сказку, которую рассказывала мама. Сказку эту я слышал не раз, – она про Кощея Бессмертного, – но всё равно было интересно её слушать. Мама рассказывала, а сама прислушивалась к звукам на улице.

Когда она закончила рассказывать, мы собрались было ложиться спать, но услыхали топот ног, а затем удары в дверь и в ставню чем-то тяжёлым. Мы замерли и не шевелились. Удары следовали один за другим, потом прекратились, и снова послышался топот, на этот раз он стал удаляться, а когда стих, я услышал, как шумел ветер, как хлюпала в луже вода – в неё стекала с крыши струя.

Кто были те, которые стучали? Немцы? Грабители? Или, может быть, уже наши солдаты? Это так и осталось для нас загадкой.

Спать легли одетыми, даже в обуви, на одну кровать втроём. На табурет возле кровати мама положила топор, и от его соседства сразу сделалось жутко.

Мы уснули и проснулись, когда в дверь снова застучали, на этот раз стучали очень настойчиво. Мама подхватилась сразу, за ней – я, и только сестрёнка продолжала спать – пришлось будить её. Втроём мы прошли на кухню. Там мама открыла окно, подсадила меня и сестрёнку на подоконник и сказала, что пойдёт узнать, кто стучит, и, если это немцы, будем убегать. Но, если она не вернётся к нам, а закричит, мне нужно самому спрыгнуть за окно, снять сестру и уходить с нею подальше от дома.

За окном шел дождь, было темно, я прислушивался и, когда услышал чужие голоса, спрыгнул за окно, снял сестрёнку и с ней двинулся в темень. Я уже отошел от дома, когда услышал, что нас зовёт мама, и вернулся.

– Вернулись наши, – сказала она.

Зажгли керосиновую лампу, окно на кухне завесили. Пришедшие были грязными, мокрыми, на шапках у них я увидел звёздочки.

Дверь поминутно хлопала: входили всё новые и новые люди. Раз она хлопнула очень сильно: то ею хлопнул ветер и обдал прохладой…

Звук из прошлого так явственно послышался мне, что я невольно глянул на дверь домика: мне показалось, что та хлопнула, а на самом деле она не открывалась. А вот прохладой обдало: ветер навалился всей массой на моё укрытие и сквозь щели просочился в помещение…»
 

ОСОБИСТ

Виктор ГОРЯИНОВ: «Немцы тогда, в конце лета, нас здорово потрепали. Шёл третий месяц войны, и они маршировали на восток и на север. Напирали из оккупированных Латвии, Литвы и Эстонии. Как по маслу, двигались по накатанным дорогам Прибалтики, заставляя нас относить линию обороны всё дальше – вглубь. Через Даугавпилс и Резекне, форсировав реку Великая в районе города Остров и не встретив особого сопротивления, устремились в сторону Луги, на Ленинград. Наш бронепоезд, ощетинившийся зенитными установками, среднего калибра пушками и пулемётами, как толстая неповоротливая гусеница, неуклюже пробирался, отступая, через недавние пограничные Валгу и Печоры на Псков. Пока немцы не отрезали нас от своих, мы должны были выйти к Луге, чтобы поддержать оборону наших войск. Я уже не первый год был на службе, понюхал пороху и кое-что повидал. За спиной была Финская кампания сорокового года с её нелёгким боевым опытом, первыми смертями и потерями. Эта малая война ума-разума нам всем прибавила и кое-чему научила, хотя бы тому, чтобы мы зря головы под пули не подставляли, поостереглись безносой особы. Но остерегайся – не остерегайся, смерть рядом с нами, точно по пятам ходила, её можно было встретить всюду: снизу – от мины, сверху – от бомбы, спереди и сбоку – от пули снайпера или снаряда. После Финской рвался домой, дослужив, вернуться. Но был оставлен, как тогда говорили, до «особого», подразумевая распоряжение или приказ или всё, вместе взятое. А тут, глядишь, - новая напасть подоспела. Было мне на начало войны полных двадцать три, а через месяц – двадцать четыре сровнялось. Не мальчик, а закалённый обстрелянный и сознательный боец Красной Армии, младший техник в составе поездной команды.

Война – это, прежде всего, вши. Появляются они невесть откуда, плодятся видимо-невидимо даже в нашем металлическом насквозь составе, попробуй-ка – с ними – повоюй! А воевать приходилось. Как-то в Финскую ещё было дело: в мороз протопили мы, как следует, баньку на одном из хуторов и устроили борьбу с нашим главнейшим противником. Мылись-парились, жарили его на стальной печке-бочке в той баньке от души и всей полноты чувств, среди которых первой числилась ненависть к нему из-за расчёсанных тел. И надо же – откуда ни возьмись, самолёт вражеский появился – дым-то из трубы далеко видать, чем не ориентир для противника? Как стал он на баню пикировать, как начал сверху очередями пулемётными поливать – не хуже того кипятка! Выскочили мы на свет Божий в чём мать родила, распаренные, как варёные раки, кинулись в разные стороны в снег – рассредоточились. То-то потеха финнам была! Покружил самолёт, покружил, пока мы чуть дуба в снегу не дали – и к себе, назад подался. Пережили мы испуг и скорей обратно в своё пристанище - за то же самое дело принялись. Парились – парились, пока озноб по коже не пошёл. Но зато потом целый месяц в нашем взводе вошь не объявлялась. После той самой бани я твёрдо уяснил, что самая страшная вещь на свете кроме вшей, паника. Когда человек самообладание теряет, не владеет собой, он, каких хочешь, бед натворит, как в беспамятстве. Как же мне опыт мой на большой войне пригодился – словами передать нельзя. Сколько раз из беды выручал и от скольких неприятностей избавил – не подсчитать. Не теряй головы при любых обстоятельствах – вот главный закон войны. Не блюдёшь его, как положено, – пиши - пропало, сгинешь не за понюх табаку! Я позднее, когда до Победы рукой подать было, окончил командирские краткосрочные курсы, и молодых ребят во взводе этому правилу наставлял и дрючил их беспощадно, если они забывали его, ударялись в панику…

– Вам всё ясно, товарищ Дралюк?

– Так точно, товарищ бригадный комиссар!

– Выполняйте и помните: любой случай дезертирства, самовольного оставления боевой позиции или техники, сдачи врагу в плен при любых обстоятельствах не может оставаться безнаказанным и должен караться самыми суровыми мерами, по законам военного времени. Только так мы сможем предотвратить надвигающуюся катастрофу. Только жёсткие, беспощадные меры к предателям Родины смогут остановить врага и спасти нас от полного поражения. И никаких рангов в этом вопросе не должно существовать. Боец бежит с позиции – его стреляйте, полковник – полковника тоже. Никому никакой пощады. Иначе – гибель. Это самим понять и подчинённым вдолбить нужно. Ясно?

–Так точно!

– Приказ №270 от 16 августа вам довели до сведения? В нём всё ясно и чётко расписано: сдающиеся в плен командиры и политработники объявляются злостными дезертирами, члены их семей немедленно подлежат аресту, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишаются государственный пособий и помощи. Ещё раз повторяю: вы всё поняли? Вы осознаёте степень ответственности, что возлагает на нас Государственный комитет обороны и лично товарищ Сталин?

– Понял, товарищ бригадный комиссар! Разрешите идти?

– Идите. И не забывайте ни на минуту о выполнении этого приказа.

Военный - с большими красными звёздами на рукавах кителя над шевронами и чуть меньшими – в петлицах, с глубоко врезавшимися, будто сабельные следы, морщинами на щеках, тяжёлым усталым взглядом не высыпающегося много ночей подряд человека – проводил уходящего, Затем подошёл к висевшей на стене карте и с минуту обозревал синие стрелы, нацеленные на север и на восток. Он озабоченно нахмурился: враг всё ближе и ближе подступал к Москве и Ленинграду.

Из служебного дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Гальдера:

«8.07.1941 г. (17-й день войны).

… Непоколебимым решением фюрера является сровнять Москву и Ленинград с землёй, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом вынуждены будем кормить в течение зимы. Задачу уничтожения городов должна выполнить авиация…»

«11.07.1941 г. (20-й день войны).

Группа армий «Север». Танковая группа Геппнера отражала атаки противника и продолжала подготовку к дальнейшему наступлению сильным правым флангом в район юго-восточнее Ленинграда».

« 22.07.1941 г. (31-й день войны).

Снова наблюдается большая тревога по поводу группы армий «Север», которая не имеет ударной группировки и всё время допускает ошибки. Действительно, на фронте группы армий «Север» не всё в порядке по сравнению с другими участками Восточного фронта».

Военная удача дело переменчивое и ненадёжное. 8 сентября генерал армии Жуков после успешно проведённой операции под Ельней на Смоленщине был вызван к Сталину. На вопрос, куда он думает отправиться теперь, получив ответ «обратно на фронт», Сталин предложил:

– Езжайте под Ленинград. Он в крайне тяжёлом положении. Немцы, взяв Ленинград, и соединившись с финнами, могут ударить в обход с северо-востока на Москву, тогда обстановка ещё больше осложнится.

В записке, отправленной с Жуковым командующему Ленинградским фронтом маршалу Ворошилову Верховным, содержалось: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву».

Немцы наступали яростно и ожесточённо, они не давали нам ни минуты отдыха. Наши бойцы отбивали атаки, как могли, но петля окружения всё ближе подползала к Ленинграду, затягивалась всё туже. Мы маскировали свой бронепоезд со всем тщанием и умением, чтобы не стать мишенью для вражеских самолётов, но не всегда это удавалось.

… В то утро старшина Безенчук объявил неожиданное построение в десять ноль-ноль, и мы ломали себе головы: с чем оно связано? Шепотком от одного к другому катилась весть: поймали двух дезертиров, которых будут судить на месте судом военного трибунала. Неяркое сентябрьское солнце бабьего лета, будто нехотя, выползло из-за ближайшего леска, освещая нехитрое убранство полустанка, на котором вчера остановился наш состав, чтобы скоротать ночь. Команда бронепоезда выстроилась в каре (я уже знал, что это слово означает построение квадратом). С одной стороны, где предполагалось начальство, из штабного вагона был принесён стол, драпированным красным сукном, и стулья к нему. Больше другого моё внимание привлёк окоп, вырытый почти у самой насыпи. Я никак не мог сообразить: для чего его вырыли почти у самой дороги? От кого тут хорониться и обороняться? И только чуть позже мне стало ясно, что это ведь вовсе не окоп. Мурашки и лёгкий озноб поползли под исподним по телу.

«Ведут! Ведут!» – послышались голоса в строю.

– Отставить разговоры! – это прозвучала команда начальника бронепоезда полковника Томеркулова, и мы все разом притихли. Мимо выстроившейся команды, получившей боевое крещение на линии Манергейма, у финляндской границы, вели двух дезертиров, двух отщепенцев, двух предателей и трусов. Один был лет тридцати, в разорванной гимнастёрке, с явно выделявшимся кровоподтёком под левым глазом и в кровь спекшимися губами. Другой – совсем мальчишка, стригунок, весь худенький и тоненький, как тростинка, в чём только держится душа? Скорей всего, совсем недавно призванный по мобилизации и попавший сходу в самое пекло военных действий. Он всё озирался вокруг, как будто не мог взять в толк: зачем его сюда привели и что от него хотят дальше? Те, кто встречался с его пытливо-вопросительным взглядом, поспешно отводил глаза в сторону: уж мы-то все догадались, чем всё это может кончиться, и потому-то так страшились этого прицельного взгляда карих глаз, слегка наивного выражения чистого юношеского лица. Странное дело: по уставу я должен был, если не ненавидеть, то, по крайней мере, презирать их обоих, оставивших боевые позиции, трусов и предателей, спасающих свою шкуру, как приходилось мне читать в то время в листовках, плакатах и газетах. Но, взглянув мельком, кроме жалости и даже сочувствия к арестованным, ничего не испытал. Да разве я один? Другое дело – никто из нас не мог в том признаться ни себе, ни стоящим рядом. Такое было время, и мы ничего не могли изменить в нём. Мы глядели на них и молчали, и наше молчание было суровее любой кары, ожидавшей их. Оно означало неприятие и не сулило ни пощады, ни прощения. Более того, мы хорошо понимали, что волею обстоятельств и той же самой прихотливой и непредсказуемой боевой фортуны могли сами оказаться на их месте.

Первый из конвоируемых двумя красноармейцами с винтовками наперевес шёл медленно и чуть прихрамывал, другой – молодой – долговязо семенил за ним, пытаясь попасть в ногу, но это ему плохо удавалось. Он глядел на своего напарника так, точно искал у него поддержки. Тот почувствовал это, понял и, желая ободрить, кивнул головой: держись, мол, брат!..

Капитан с малиновыми петлицами войск НКВД подошёл к начальнику бронепоезда, козырнул ему и спросил:

– Разрешите приступить, товарищ полковник?

Георгий Тариэлович Томеркулов, наш боевой командир, начавший службу прапорщиком царской армии, нервно и брезгливо поморщившись, дёрнул шеей:

– Приступайте! – и тут же, следом, скомандовал:

– Бронепоезд, смирно!

Мы застыли в каре. Далее, после короткого и непонятного нам замешательства, возникшего среди наших командиров (мы только видели, что они с чем-то не соглашались, возражали что-то капитану с малиновыми петлицами, чем он был весьма недоволен), объявили состав трибунала – пофамильно, с указанием должностей и званий, и зачитали приговор. Мы точно все оказались не только зрителями, но и участниками какого-то серьёзного и особого ритуала. Из приговора явствовало, что пулемётный расчёт, а именно – рядовой Никонцев Степан Нефёдович, 1908-го, и рядовой Сиротенко Павел Романович, 1922 года рождения при отражении атаки фашистских захватчиков на вверенном им рубеже нарушили военную присягу, оставили боевую позицию и не сумели обеспечить отход своих товарищей без потерь, за что приговариваются именем Союза Советских Социалистических Республик к высшей мере наказания – расстрелу.

Приговор обжалованию не подлежал и должен был приведён в исполнение без промедления. Осуждённых спросили про последнее желание. Никонцев попросил капитана развязать ему руки и дать выкурить самокрутку. Кто-то из офицеров протянул папиросу, но, вдруг испугавшись, что его могут обвинить в сочувствии дезертиру, разом устыдившись своего порыва, смутившись, смял её в руках и табак посыпался мимо пальцев Никонцева. Тот крякнул от досады и, не спеша, будто оттягивая то, что ему предстоит, с удовольствием, жадно затягивался во всю силу лёгких. Его второй номер, услышав последние слова приговора, будто впал в беспамятство и бессмысленным взглядом озирался кругом, как бы ища у окружающих сочувствия. «Не хочу, не хочу!» – рыдающим голосом негромко твердил он одно и то же, как заговор или заклинание, и всем нам, не раз смотревшим смерти в лицо, стало жутко от его причитаний. Леденящий лёт крыльев смерти будто бы явственно прошелестел за каждым из нас и зацепил, ощутимо задел томящихся в квадратном строю.

Никонцев, жалея, поглядел на него, и произнёс так, что все услышали, обращаясь к капитану:

– Ну ладно – меня. Но хотя бы мальчишку пожалели, пацан ведь совсем! Молоко на губах не обсохло. Ты, капитан, сейчас передо мной безоружным хорохоришься. А попробовал бы ты хорохориться, когда на тебя немецкие танки прут, а ты с «Максимом», у которого ленту заело, да ещё вот с этим парнишкой рядом – сосунком необстрелянным.

– Хватит разговоров, - оборвал его капитан. – Лейтенант Петрецов, приказываю привести приговор в исполнение.

Никонцев, сопровождаемый красноармейцами, подошёл к вырытой яме, заглянул в неё краем глаза и выпрямился:

– Вот и смертушка твоя пришла, - презрительно произнёс он.

Это были его последние слова.

ДОНЕСЕНИЕ. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Начальнику особого отдела пулемётно-стрелковой роты

16сентября 1941 года.

г. Урицк, N-ской части 42 Армии

«Доношу Вам лично, что 15 сентября сего года при наступлении немецких войск на Урицк мною были задержаны и взяты под стражу красноармейцы Никонцев С.Н. и Сиротенко П.Р., 1908 и 1922 годов рождения соответственно, покинувшие боевые позиции на подступах к городу. Как показал на допросе первый номер пулемётного расчёта боец Никонцев, во время отражения танковой атаки и наступления немецких автоматчиков попаданием снаряда разбило пулемётный щиток и перекосило затворную раму, в результате чего пулемёт системы «максим» оказался бездействующим, выведенным из строя, а он вместе со вторым номером рядовым Сиротенко панически бежал, оставив позиции, не обеспечив прикрытия бойцов своей части, что позволило танкам противника ворваться в г. Урицк. Это подтвердил на допросе Сиротенко П.Р.

Считаю, что данные действия рядовых Никонцева и Сиротенко подпадают под статью об измене Родине в соответствии с Приказом Верховного командования № 270 от 16 августа 1941 г. и подлежат по закону военного времени рассмотрению в трибунале».

Старший уполномоченный

N-ской воинской части отдельного батальона войск НКВД

капитан Светицкий В.И.»

Настала очередь второго несчастного. И тут случилось непредвиденное: на глазах у всей команды бронепоезда, весь какой-то хлипкий, нескладный, но вёрткий, он бросился к ногам лейтенанта и, хватаясь за его сапоги, обнимая ноги и целуя ему руки, громко зарыдал:

– Дяденька, дяденька! Не убивай меня, пожалуйста! Я жить хочу, я солнышко бачить хочу, мамку свою любимую, у неё, кроме меня, никого нету, – он залился навзрыд горькими слезами отчаяния.

Лейтенант брезгливо отдёрнул свою руку, будто боясь испачкаться, и ногой оттолкнул Сиротенко.

– Дяденька, дяденька, – лихорадочной скороговоркой снова зачастил тот, – ради Христа, не убивай, пожалей меня и мати мою. Я, что хочешь, тебе зроблю, як пожелаешь, слушать тебя буду, только не убивай! – и он снова пытался целовать руки и сапоги особиста, цепляясь за них, от ужаса уже не соображая, что все его мольбы и просьбы напрасны и бесполезны. Слова, а точнее – состояние их произносившего, казалось, возымели обратное действие: вместо жалости и сочувствия ещё большее раздражение, жестокость и гнев его судей.

Зрелище даже для нас, повидавших много всего, было невыносимо.

– Да прекратите, наконец, этот балаган! – срываясь на фальцет, вскричал капитан НКВД. – Дайте ему спирту хлебнуть, для храбрости, иначе мы здесь до вечера проваландаемся.

Кто-то из наших, кажется, старшина, подал капитану фляжку. Один из конвоиров забрал её у него, подошёл, протягивая руку, к Сиротенко:

– На-кось, глотни чуток, ничего, ничего, это сейчас пройдёт, успокойся.

Тот непонимающе уставился на протянутую ему фляжку.

–Давай - давай, не упрямься. Сказано тебе: лучше станет, подкрепись! – он чуть ли не насильно сунул в рот обречённому горлышко, открутив крышку и придерживая её в другой руке.

Сиротенко поперхнулся спиртом, резко закашлялся, видимо, тот попал ему в нос, обжигая и раздражая слизистую. Сопли и слёзы, смешавшись, текли по его покрасневшему лицу и, испытывая чувство неловкости и стыда перед массой людей, он пытался вытереть их рукавом нательной рубахи, что плохо получалось. Расстреливаемого подвели к яме. Он встал на её краю и как-то совсем по-детски, беспомощно и обезоруживающе улыбнулся. Мне кажется, от всего пережитого он уже плохо что соображал, к тому же тяжкий спирт-сырец ударил ему натощак в голову и сразу сильно опьянил. Правая штанина его выцветших галифе предательски потемнела.

– Вот же ещё и об…ся, гад, - прошелестел чей-то сочувственно-осуждающий шепоток в строю.

«Дяденька, не уби…» – эхо выстрела поставило точку в самом начале неоконченной им последней фразе. Нет, не фразе, а в предсмертной просьбе – мольбе.

Я стоял вместе с другими недалеко от приводившего в исполнение приговор особиста (так мы мысленно окрестили Петрецова между собой, даже если он и не служил в особом отделе). Когда лёгкое, словно невесомое, щупленькое тело Сиротенко сползло в яму, лейтенант, стоявший к нам спиной, привычным движением хотел сунуть пистолет в кобуру, висевшую сзади на ремне. Я смотрел на него и не мог понять, почему оружие никак не попадёт на место, зрение у меня отличное было, и я (и не только я!) ясно различил, что рука лейтенанта дрожала, а, точнее, ходуном ходила… Кисть и пальцы трясло, будто бы он держал ими не пистолет, а провод под напряжением. И не мог он, ну никак не мог сдержать « колотун» и попасть в кобуру пистолетом.

«Да, Петрецов, нелёгок твой хлеб-таки», – подумалось мне в ту минуту. Но делиться такими мыслями в солдатском строю не положено.

Потом нас, нескольких бойцов, вызвали из строя – закопать расстрелянных дезертиров. Настроение от увиденного у всех было паршивое и подавленное. Оттого торопились и скорей забросали неглубокую их могилу землёй. Мы с Петей Стукаловым сверху хотели насыпать холмик земли, чтобы сделать всё по-христиански, по-человечески, но капитан накинулся на нас чуть ли не с матюгами:

– Куда вы ещё-то землю сверху сыпете?! – срывая голос до неприличия, он подбежал к нам. – Сровнять всё, чтобы следа не было видно. И места тоже!

Да, жестокое и суровое было время.

– Трифон Акимович, – подозвал он особиста. – Иди-ка, брат, приложись, – он налил из той же самой фляжки полстакана спирта лейтенанту и протянул ему. – Давай, не церемонься! Что с этими изменниками цацкаться, давить и давить их, гадов ползучих, надо.

И он вдобавок злобно и грязно выругался, давая нам всем понять, что никакой пощады и снисхождения предателям Родины не было и не будет…

Сейчас, на склоне своих лет, а прожил я большую, сложную и не слишком сладкую жизнь, бывает, возвращаюсь в своё прошлое. Память начинает подводить меня, что ж, немудрено: мне ведь совсем близко осталось до круглой даты да какой! Впору стихами говорить: мол, я большой охотник жить лет до девяноста. Доживу ли? Кто знает? Лица многих своих друзей боевых начал забывать: они колеблются, расплываются в памяти, точно в пламени коптилки или свечного огарка в блиндаже. Что поделаешь – шестой десяток лет минул со дня Победы нашей. Но что удивительнее всего: события первого военного лета и осени видятся ясно, как наяву. И то, как свои убивали своих, только лишь для устрашения, я до гробовой доски не забуду. И, как дрожала рука особиста, как он пистолет в кобуру не мог засунуть, тоже. Вот только фамилию его теперь не припомню. Вернулся он с войны или нет – Бог ведает. Может, сложил где-то голову, как другие, а, может, до больших чинов дослужился – бывало и такое. Всё же человек в нём жил, раз не так легко ему было человека угробить. А вот фамилия мальчишки, которого он с лёгкой руки капитана-энкавэдэшника на тот свет отправил, на всю жизнь, как осколок, у меня в башке застряла: жалостливая такая фамилия – Сиротенко. Всё-таки можно его было пожалеть, в штрафную отправить, что ли? Жестокое было время, и люди были жестокие…»
 

ПАМЯТЬ ВСЕГДА ЖИВА

Светлана ШЕЙКИНА: «Сколько всего пережила моя страна, моя Россия. Ее земляное тело было вспахано множеством снарядов, отчего в некоторых местах подолгу не могла взойти трава. Она похоронила в себе тысячи своих детей, которые сражались за неё не жалея своих жизней. Всё это сделала она, Великая Отечественная война, которая стала самым страшным событием в моей жизни...

Я часто гуляю по своей деревне, вспоминая то время, смотрю кругом и вижу, что земля даже сейчас помнит те ужасные годы, в которых мы боролись, чтобы победить.

Моё сердце не может стучать спокойно, когда наступает июнь. Воспоминания очень болезненны, потому что в то время, когда никто не мог спать спокойно, всегда в душе были переживания за близких, которые остались одни. Они были словно маленькие дети, которых все оберегали. Мы знали, что идя на войну, прежде всего спасали их, не позволяя врагу подобраться ближе.

Я был на войне и повидал многое: радости и горести, победы и поражения, друзей и врагов, страх и мужество. Я хочу поведать историю, которых было немало, я поведаю свою историю и историю своей войны.

Семнадцатого января тысяча девятьсот двенадцатого года я родился. Жил я в деревне, находившейся в Курской области. Мать моя была крестьянкой, а отец рабочим. Помимо меня в семье было ещё двое детей: мой старший брат и младшая сестрёнка. Жили мы небогато, но на жизнь хватало. Когда мне исполнилось двадцать лет, я женился, построил себе избу и зажил своей семьёй. Ещё с детства у меня был друг Фёдор, с которым мы вместе вели своё хозяйство. Родителей у него не было, поэтому все, что он делал, это было лишь для его собственной семьи. Бывало придем мы с ним с поля, сядем на лавочки, закурим и подолгу разговариваем о том, что ждёт нас впереди, что жить нам будет проще и куда легче. Федька часто говорил: «Вот наступит сороковой год, Василий Евдокимович, и заживём мы припеваючи, дадут нам новую технику для поля. Работать уж не станем, а будем только петь и отдыхать за жизнь, в которой у нас не было ни дня отдыха...» Я только слушал его и представлял, что так и случится, и с нетерпением ждал этого года, обещающего, как я думал, много хорошего.

Наступил 1941 год, газеты трезвонили о войне в Европе. А мы были уверены, что нас эта война не коснётся, ведь мы дружим с Германией, у нас договор, а договоры не нарушаются.

15 мая 1941 года у сына Фёдора был день рождения. Его сыну исполнилось восемнадцать лет. Тогда мы гуляли всей деревней, словно в нашей жизни было какое-то очень важное событие. Вообще в том месяце мы справляли все дни рождения и праздновали многие праздники, словно боялись, что долго не будем так радоваться, что, даже если радость и будет то так радоваться мы уже не будем.

Июнь был очень жарким, особенно в середине. 21 июня солнце невозможно пекло, мы не могли даже работать на поле, потому что нам не хватало воздуха от духоты. Я помню, что рано заснул, и мне чудился странный сон. В этом сне я видел горы; синее, синее небо, которого никогда не видел раньше; белый снег, от которого веяло теплом. Видеть снег летом не очень хороший знак, но я не знал, что этот знак говорил о таком неприятном событии.

Вечером двадцать второго числа по радио сообщили, что немцы бомбили Киев. Никто не мог поверить, что наш друг в одно мгновение стал нашим врагом, который поступил очень подло. Было страшно подумать, что война все-таки доберётся до нас. Но она стояла на пороге нашего дома и была там незваным гостем...»
 

ПЛЕННИКИ ВОЙНЫ

Андрей ФАТЕЕВ: «Умирая, Варвара Силина так и не открыла Нине, кто ее настоящий отец. Было это в 1992-м, когда война стала уже далекой историей…

О том, что Антон Силин не был ее отцом, Нина узнала еще подростком. На пыльном чердаке в старых корзинах среди маминых книг брат-погодок откопал пожелтевший документ.

– Нинка, ты будешь реветь. Не реви… – издалека начал Толя и протянул сестре свидетельство об усыновлении. В нем говорилось: «Морозова Нина Михайловна родилась 16 апреля 1946 г. в Тюмени. Усыновитель – Силин Антон Васильевич».

Пораженная такой новостью Нина наказала брату молчать о находке. А сама потом долго плакала в подушку…

Нина Антоновна упорно хранила свою тайну, исподволь присматриваясь к отчиму. Тот же относился к ней с особой заботой, выделяя из всех четверых детей. Частенько просил: «Сыграй-ка мне, Нинша». И слезы наворачивались на глаза, когда она выводила «Враги сожгли родную хату». Замечая незаурядные музыкальные способности, Антон Васильевич старался поддержать ребенка. Классный столяр, душа тюменской Зареки, он работал вечерами и по выходным, чтобы скопить денег на обучение дочки. Когда Гагарин полетел в космос, Нине купили импортное пианино за сумасшедшие по тем временам 1300 новых рублей. А через несколько лет отправили в столицу. Нина оправдала надежды: окончила музыкальное училище имени Гнесиных, написала учебник по сольфеджио, стала преподавателем. Но по-прежнему боялась спросить кого-либо о родном отце.

Антон Силин и Варвара Морозова оказались в Тюмени перед войной. Их судьбы типичны для той смутной поры. Семью «зажиточных крестьян» Силиных из нижнетавдинской деревни Сосновка раскулачили в 1929-м. Вдова с тремя детьми перебралась под Тюмень, приютили добрые люди. Антон, с малолетства привыкший к крестьянскому труду, освоил в городе столярное дело. Со временем купили за Турой развалюху, которую оставшийся за старшего Силин своими руками привел в божеский вид.

Мать Нины родителей не знала вовсе. Вятка, самый разгар гражданской войны. Трескучие морозы «дали» подкидышу фамилию Морозова. А 4 декабря 1918-го - день святой великомученицы Варвары, которой молятся об избавлении от скоропостижной и внезапной смерти – стал днем рождения ребенка. Варя, воспитанная в детдоме, окончила Семеновский лесотехникум, и 20 августа 38-го начинающего технолога-мебельщика направили в Тюмень. В артель «Победа» (ныне фабрика «Заречье»). Антон появился в артели через год.

Это была любовь с первого взгляда. Парень, не умевший даже расписываться, боготворил образованную Вареньку. А та полюбила Антона за открытую душу, золотые руки, сибирское хитрованство и готовность помочь нуждающимся. Варя переехала в дом Силиных. А 5 декабря 1940-го у молодых родился первенец – дочь Валентина.

Однако счастливая безмятежная жизнь продолжалась недолго. 26-летнего Антона в последние дни апреля сорок первого призвали в стройбат. В Закарпатье, насильственно присоединенном к СССР по договоренности Сталина и Гитлера, Силин возводил оборонительные сооружения против заклятых союзников. Там его и застигла война. Из всего оружия у новобранцев-строителей – лопаты. Три месяца отступали они под натиском немецких войск. С запада на восток через всю Украину. Пока в сентябре их часть не попала в окружение.

Антон Васильевич Силин умер в 1989-м. О нем до сих пор напоминает добротный дом на улице Маяковского в Тюмени. «Папы столько лет нет, а дом, построенный им на совесть, все стоит», - с грустью говорит Нина Антоновна. Три года спустя не стало мамы. Родители унесли с собой разгадку тайны рождения дочери. Не в силах больше в одиночку разгадывать эту загадку, Нина вызвала на откровенный разговор сестру отчима, ошеломив ее неожиданным вопросом о своем кровном отце.

Тетя Анна призналась, что родной отец Нины – военнопленный румын, работавший с матерью на фанерокомбинате. Варвара встречалась с ним после войны, потеряв последнюю надежду на возвращение пропавшего мужа. Но неисповедимы пути Господни. В 47-м, когда Нине не было и года, Антон Силин вернулся. Всю войну он провел в немецком плену, а после, как и миллионы других советских военнопленных, вместо родных краев попал в сталинские лагеря. Без права переписки. В Сталинске на шахтах Кузбасса подорвал здоровье и его уже больного туберкулезом отпустили домой.

Разговор супругов был не из легких. Однако вдосталь хлебнувшие лиха родители посчитали, что пришла пора добра и счастья, а не расставания. Антон Силин удочерил Нину, а Варвару Морозову взял в законные жены. Детям же решили ничего не говорить, спрятав от людских глаз подальше свидетельство об усыновлении.

Оглушенная рассказом тетки, Нина Антоновна поспешила на фанерокомбинат в надежде найти свидетелей тайного знакомства матери. По воспоминаниям женщин, проработавших не один десяток лет с Варварой, пленные жили в лагере, огороженном забором с колючей проволокой. Он располагался по соседству с комбинатом. Любопытные девчонки с крыш близлежащих домов наблюдали, как иностранцы мылись на улице, делали зарядку. Варин румын был высок, молод, хорош собой. Он всегда насвистывал мелодии, пел русские песни. Работал бригадиром в отряде военнопленных и поэтому имел более свободный режим. Особенно после мая 45-го. Однако как звали того румына женщины не знали.

Дальнейшие поиски зашли в тупик. Нине Антоновне не смогли помочь ни в загсе (в документах апреля 46-го вместо фамилии отца стоял прочерк), ни в областном управлении КГБ. Не принесли результата запросы в столичные архивы. Трудно найти человека, не зная его фамилии.

Пленных в Тюмени видели многие. Тогдашние мальчишки, а ныне убеленные сединами пенсионеры, вспоминают, как правило, уже послевоенные годы. В деревянных башмаках, изрядно поношенных мышиного цвета кителях и галифе исхудавшие бойцы некогда грозного вермахта мостили булыжниками вечно утопающий в грязи центр города.

Содержали немцев в бараках, что сами же пленники сколотили на стадионе «Спартак», через дорогу от гостиницы «Заря». На изможденных «фрицев» глядели с поразительным сочувствием. Пацаны подбрасывали им стянутую из дома краюху хлеба или нажаренные матерью драники. Хотя почти у каждого с войны не вернулся отец, брат или дядька. Гораздо хуже относились к поволжским немцам, высланным в Тюмень ранней осенью 41-го. С криком «Фашисты!» подростки бросались на приезжих одногодков. К малолеткам присоединялись взрослые. Сходились стенка на стенку. Сколько крови пролили в тех кулачных боях!

Жили в войну кучно. На квартиры к горожанам подселяли семьи инженеров, врачей, преподавателей, эвакуированных в Тюмень вместе с заводами, госпиталями, учебными заведениями. Сутками и стар и млад стояли за хлебом, записывая химическим карандашом на ладони номер очереди. Матери ходили по окрестным деревням, силясь выменять муку, молоко для ослабленных детей. Ребята постарше добывали крапиву, лебеду и такие вкусные корни репейника. В логу, где проходили стрельбы пехотных училищ, собирали гильзы от винтовочных патронов. Из гильз умельцы мастерили зажигалки, продавая их затем на рынке.

По домам строгали лучины, выручавшие длинными вечерами. Электричество шло исключительно на нужды оборонных заводов. Керосин было не достать. Когда взрослым удавалось принести бензин, случался праздник. Вся семья собиралась вокруг коптилки, заправленной горючей смесью. Чтобы та не взорвалась, в нее подмешивали крупную соль.

В летнюю жару пацаны покупали на водокачке ведрами воду, а затем продавали ее по копейке за кружку. Спекулировали трофейными сигаретами, получаемыми от странных типов. Учились курить. Те, кому удавалось пробиться с бархоткой и щеткой для чистки обуви к гостинице «Заря», чувствовали себя истинными героями. В «Заре» останавливались приезжие артисты. И через их детей доставали контрамарки в цирк на классическую борьбу. Мальчишки играли в футбол сшитым из тряпок мячом, в чеканку, выигрывая друг у друга мелочь. Услышав громкий голос «Старье берем», мчались к тележке вошедшего во двор инвалида. Деньги шли в кучу, мужик доставал один пугач на всех и несколько пробок, заправленных серой. По вечерам бегали в кино. Вновь и вновь смотрели «Чапаева», «Истребителей», «Подвиг разведчика».

Сколько себя помнит Нина Антоновна, в гостиной родного дома на самом видном месте всегда висела коллекция семейных фото, с любовью подобранная матерью. Ее надежно защищало стекло старинной резной рамы. В самом центре красовалась открытка с видом неизвестного города. В мае 2000-го, после смерти родителей и сестры Валентины, Нина Антоновна с братом решились перебрать давние снимки.

Взгляд остановился на той самой почтовой открытке. Перевернув ее, Нина Антоновна с удивлением обнаружила текст на смеси немецкого и русского: «Stockholm, 27 VIII 46. Werte Frau Moroзова!..»

Сделанный перевод гласил: «Стокгольм, 27 августа 46 г. Милая госпожа Морозова! Я нахожусь сейчас в Стокгольме. Поеду в Нью-Йорк. Позволяю передать привет вам и вашим знакомым. Из Нью-Йорка я напишу вам подробнее. С наилучшими пожеланиями я, ваш …». А вот фамилию отправителя разобрать не получилось. Полустертая роспись походила на русское – «Яков Исакович».

Столь неожиданная весточка из прошлого заставила Нину Антоновну вновь приняться за розыски. Последовали запросы в Главный информационный центр МВД РФ, в Российский государственный военный архив, в организации Красного Креста - США, Германии, Швейцарии, России. «Должен же кто-то был фиксировать освобожденных военнопленных, приезжавших в Стокгольм и уезжающих в Нью-Йорк», - полагала она. Но ответы следовали один не утешительней другого. Из военного архива, например, сообщали: «По вашему письму изучена отчетность по персональному учету военнопленных и интернированных (списки содержащихся и выбывших в другие лагеря, госпитали, на родину) за период с 1944 по август 1946 включительно по лагерю №93, г. Тюмень. К сожалению, военнопленный или интернированный по имени Яков Исакович в вышеуказанных списках не значится».

Но Нина Антоновна не сдавалась. Кропотливая работа с архивными фондами, рассекреченными в последние годы, открывала совершенно незнакомые страницы истории.

Провинциальная Тюмень за счет эвакуированных заметно разрослась. В первые месяцы войны город принял более двух десятков заводов, особых конструкторских бюро из Москвы, Подмосковья. Размещались они в наспех возводимых бараках, а также в цехах действующих предприятий – за счет уплотнения производств. Сам термин «уплотнение» стал символом тех лет. Уплотняли не только производство, но и людей, их квартиры, время, саму жизнь…

Место уходящих на фронт рабочих занимали жены, дети, заключенные многочисленных исправительно-трудовых колоний, спецпереселенцы, мобилизованные колхозники. Работая по 14 и более часов в сутки, засыпая от изнеможения у станков, они давали фронту торпедные катера, десантные планеры, мотоциклы, минометы, снаряды, медикаменты, лыжи, полушубки, валенки, шапки. На Урал поставляли аккумуляторы и электрооборудование для танков, прочей техники. В Тюмени на авиазаводе Олега Антонова доводили до кондиции американские истребители «Эйркобра» и «Кингкобра», бомбардировщики «Бостон», поставляемые в СССР по ленд-лизу.

Инженерное хозяйство Тюмени не справлялось с обеспечением производств. Пожелтевшие протоколы партийных собраний предприятий, напечатанные или написанные чернилами на кальке, картоне, кусках обойной и оберточной бумаги, до сих пор хранят дух времени…»
 

ПРАВО ПОБЕДИТЕЛЯ

Виктор ГОРЯИНОВ: «Нет, сейчас он не боялся ничего. Ветки деревьев надежно прятали его в укрытии, и он внимательно наблюдал за каждым малейшим движением на переднем крае обороны немцев, чьи окопы были аккуратно и надежно огорожены кольями с натянутой на них колючей проволокой. Поднимавшийся из низины туман, как союзник в его тайной нелегкой работе, маскировал его не хуже, чем балахоны, которые им выдавал старшина, когда они отправлялись в разведку зимой по заснеженной целине в Западной Белоруссии. Теперь, уже два месяца, они воюют в Восточной Пруссии. Оставили за собой границу, и все здесь казалось чужим и непривычным: от аккуратных, покрытых темно-коричневой черепицей крыш, кое-где разрушенных, кое-где уцелевших, - до самой земли, которая легко поддавалась саперной лопатке, а тем более штык-ножу. Не то, что дома, где вместо песчаника сначала шли плотный и неподатливый суглинок да глина. Он почему-то вдруг вспомнил сейчас ребят, с которыми шагнул в окопы сразу после освобождения их из-под немцев: Серегу, Коляна, Севку. Они были одногодками, жили по-соседски в окрестных деревнях - Барышёве, Клушине и Хохлове и, как только их освободили от немцев, сразу оказались под ружьем.

Серегу и Коляна убило той же осенью сорок третьего, когда шло наступление на Белоруссию и новичков-новобранцев, переживших оккупацию, не жалели и не щадили, отправляя в бессмысленные лобовые атаки. Опыта военного у них было маловато, молодой горячности вдоволь, вот и не убереглись, ткнулись головами в заиндевевшие болотные кочки и остались навеки в гниловато-застойных гатях под Оршей.

Ему и Севке повезло. Они по воле случая уцелели, проползли и протопали Белоруссию, перевалили через границу. Севку, правда, осколком не так давно зацепило, и он отлеживался в госпитале в Барановичах, о чем недавно и сообщил ему полевой почтой в треугольном послании. И надо же так, что самые интересные, скорее всего, подробности безжалостно вымарала в его письме военная цензура, так что понять - что к чему - из письма было непросто, оставалось только догадываться.

…Немцы вошли в их деревню два года назад, в начале сентября. Но уже за неделю до того не утихала тяжелая артиллерийская канонада со стороны города и шоссе, которое было от села километрах в пяти, а железная дорога проходила совсем под боком. Низко, на бреющем полете изредка над нею проносились тупоносые «ястребки», пытавшиеся преградить путь тяжело груженным вражеским бомбардировщикам, на низкой басовой ноте тоскливо брунжавшим над дорогой в те дни. Направление фрицы держали на Москву, до нее отсюда было рукой подать. Методично отбомбив столицу, они так же стройно и невозмутимо летели часа через два в обратном направлении. И, казалось, ничто не сможет их остановить, и такому, раз и навсегда заведенному порядку не будет скончания, ничто не сможет противостоять ему, нарушить его методичный, пунктуальный, размеченный по часам и минутам ритм. Только изредка огрызались одинокие зенитки, и напрасные винтовочные выстрелы вносили разнообразие в этот монотонный, непреодолимый, непрестанный гул. Пружина отступления продолжала неудержимо и неотвратимо сжиматься, оставляя на полях сражений разрозненные и разбитые мощным ударом вермахта русские роты, батальоны, полки, соединения, бригады, корпуса…

Немцы были шумные, возбужденные, весело галдящие, оживленные. Передовые части вермахта, отборные солдаты и офицеры. Они внесли суету и сутолоку в дремотное и размеренно-спокойное существование деревни, в заведенный веками и лишь откорректированный при советской власти уклад, начиненный сельскими хлопотами и заботами…»


Pinterest

SES - AddMe
Яндекс.Метрика




СЕНАТОР в Яндекс.Ленте
© «СЕНАТОР» – Федеральный информационно-аналитический журнал.
® Свидетельство Комитета РФ по печати № 014633, от 1996 года.
Учредители: ЗАО «Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (г. Москва);
                      Администрация Тюменской области (г. Тюмень).
Тираж – 20 000 экземпляров, объем журнала – 200 полос.
Полиграфия – европейская,SCANWEB (Finland).
Телефон редакции: 7(495) 764 4943.

Все права защищены и охраняются законом – © 1996-2012.
Мнение авторов необязательно   с о в п а д а е т   с мнением редакции.
Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно
с разрешения редакции или со ссылкой на федеральный аналитический
журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА».
Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.
Адрес для писем: senatmedia@yahoo.com – г. Москва.

©1996-2009 Федеральный аналитический журнал «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»: анализ экономики и политики, истории и культуры, науки и искусства, бизнеса, финансов и торговли. | ЭКСКЛЮЗИВ: интервью президентов, премьер-министров, спикеров и других особо важных персон. | ВЛАСТЬ и ОБЩЕСТВО: парламентаризм, законотворчество и демократия. | ЭНЕРГЕТИКА и ТРАНСПОРТ – факторы социально-экономического развития регионов. | ДИПЛОМАТИЯ: межгосударственные торгово-экономические и культурно-деловые отношения. | НАША ПЛАНЕТА: необузданный мир войны или философия гуманизма. | ЛАКОМЫЙ КУСОК: геополитика и проблемы территорий. | ПАНОРАМА: международное право и международные отношения. | ЭКОЛОГИЯ – природа и человек. | ОБЩЕСТВО: наши нравы и проблемы морали. | ЯЗЫК и СЛОВО: литература и современная публицистика – это и многое другое на страницах федерального журнала «СЕНАТОР».