О.АРТЕМЬЕВА – ВНУКИ ВОЙНЫ, Виктор РЫБАЛКО – СУПРУГИ И ДЕТИ ЛИХОЛЕТЬЯ, Юрий ЛОПАТИН – В ДОНСКИХ СТЕПЯХ, ПРОПУСК НА ЗАПАД, Е.СМИРНОВА – К МИРНОЙ ЖИЗНИ
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ВНУКИ ВОЙНЫ»
 

Ольга АРТЕМЬЕВА

Ольга АРТЕМЬЕВА«Саша с детства не выносила немецкого языка. Она родилась в год тридцатилетия окончания Великой Отечественной Войны. Великое и могучее государство под названием Союз Советских Социалистических Республик выделяло тогда государственные средства на фильмы и книги, посвященные той войне. Телек смотрели все. А по телеку, с утра до позднего вечера, кричали ахтунг, хендэ хох, звучал треск пулемета. Любимой игрой мальчишек была войнушка. Маленькие детки – маленькие бедки. Взрослый стреляет по настоящему, ребенок целится и тк тк тк тк тк тк тк тк тк ...противник убит. Никто не хотел играть в фашиста. Зато все хотели быть нашими. Внимание! Внимание! Говорит Германия! Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом! Как-то на уроке русского языка и литературы, разбирая некое литературное произведение, учительница сказала: «Не бывает плохих людей. Все люди хорошие». У Саши все похолодело внутри. Застенчивая от природы девочка так и не смогла произнести вслух то, что терзало и мучило, вопрос который был риторическим и никогда не нашел бы ответа. А как же Гитлер?..
 

Патриотизм появляется самостоятельно. Пока любимая бабушка днем готовила борщ, девочка смотрела телевизор. Шло очередное заседание политбюро ЦК КПСС. И девочка заворожено глядела в экран, своей душой притрагиваясь к чему-то серьезному, взрослому и родному. Замечательное, доброе – предоброе лицо с широченными бровями. Звонкие, внушающие уважение своей мощью и однородностью, аплодисменты. Гигантский зал с президиумом. Родная речь. В день, когда Сашина семья оказалась в Чехословакии, малышку сразу отвели в магазин с нарядной детской одеждой. А после, красивая пара с очаровательной дочуркой пошли гулять на площадь. Невысокие пряничные домики, мороженое в вафельных стаканчиках, другие тети и дяди, другое все. И вдруг перед Сашей возник любимый образ, которому она не раз аплодировала вместе с другими, членами политбюро. На центральной площади города в то время находился магазин советской книги, на фасаде которого висел гигантский фотопортрет Леонида Ильича Брежнева. Радости девочки не было предела. Она вырвалась из рук родителей и побежала по площади к любимому лицу с криками: «Товалищ Брежнев! Товалищ Блежнев!» Недобрыми взглядами провожали ее чешские товарищи. Счастливая фигурка, наконец, остановилась и легла на массивную грудь с орденами.

Отслужив пять лет в Оломоуце, военный врач – Сашин папа, два Сашиных брата, Сашина мама и сама Саша вернулись в Москву. Сменив школу, Саша поняла, что изменилась не только школа, но и ее жизнь. Москва стала совсем другой. Может быть потому, что уже не было бабушки (она умерла незадолго до их возвращения). И Саша украдкой писала ей открыточки, думая, что бабушку где-то спрятали от нее, потому что смерть никак не хотела пониматься. Потому что была далека от ребенка. Все вокруг пахло жизнью. В посланиях менялись слова, но смысл был неизменным. Бабулечка, покажись хоть на секунду, пожалуйста! Жизнь продолжала казаться игрой даже тогда, несмотря на сильную беду мамы, ее слезы, на переезд в Москву. Просто игра из понятной и доброй трансформировалась в загадочную и печальную. Однажды ее отправили вместе с другими девочками на Митинг Мира. Стояла солнечная слякотная погода. На Калининском проспекте выстроились люди в ряд. Некоторые из них держали транспаранты. Через несколько дней, после уроков девочку окружили одноклассницы с газетой «Правда» в руках. На странице главной газеты была сфотографирована наша героиня вместе с другой девочкой с плакатом с текстом на английском языке, который по-русски звучал так: «Я и моя семья голосуем за мир во всем мире». Прибежав домой с газетой в руках, Саша ринулась к маме, и рассказав ей обо всем, получила в ответ старый выцветший выпуск той же газеты, в котором была фотография ее дедушки – большого военоначальника, генерал-полковника…»


 

СУПРУГИ И ДЕТИ ЛИХОЛЕТЬЯ

Виктор РЫБАЛКО

«Батины фронтовые медали и ордена я растерял в шестом-седьмом классе, в том вороватом возрасте, когда что-то заставляет противиться отцу. Подумаешь – награда! У всех мужчин-фронтовиков они есть! Зато медаль – лучшая бита в игре «Стеночка». Небольшая круглая ямка – это кон. Он примерно в метре от любой крепкой стенки или, чаще, деревянного столба электросети, а бита – любая монета. Надо было так умело ударить по столбу, чтобы она, отскочив, попала точно в ямку. Мимо – клади копеечку в «кон-ямку», а очередь уступи следующему. Увесистый кругляш медали гулко бил в сухой столб, и тот, напружинившись, резко отбрасывал его. Медальку легче «пристрелять», чем легкие монетки, и самые ловкие игроки пользовались только ими. Я, когда терял их, не задумываясь, брал очередную из крашенной шкатулочки на шифоньере…

А когда вырос, ужасно расстраивался, вспоминая об этом. Стал интересоваться судьбой дедовых наград: может, они сохранились? Дед по материной линии, Михаил Максимович Болотин, проживал в станице Павловской Краснодарского края. Оттуда в сентябре 1941 года был призван на фронт. Он из семьи бывших революционеров, когда-то живших в Курской области и носивших фамилию «Болотов», укрывшихся от преследований царского режима в казачьем крае.

В рассказах родственников дед Михаил всегда окружён ореолом восхищения. Между двух крошечных окошек бабушкиной хатки до сих пор висит увеличенная его фотография в деревянной рамке под стеклом, сделанная перед войной. Рядом с ним – такая же фотография моложавой женщины с толстой косой, лежащей на плече. Это бабушка. В отроческие годы я взглядом всегда выбирал деда. Бабушка Даша – она рядом, сколько хочешь общайся! Только коса тоненькая, седенькая, свёрнута в узелок на затылке, и лицо в морщинках. А дед – не намного старше моего отца, смотрит серьёзно. Заговорить бы с ним, послушать спрашивающие интонации его голоса, как бы советующиеся со мной, ребёнком, скреплённые, однако, уверенной мужественностью души сильного человека, прижаться к нему...

На этой фотографии ему ровно тридцать семь лет. Белая сорочка, тёмный пиджак. На голове – четкий пробор черных волос. Я твёрдо знаю, что это – мой дед. Но таким он непонятен мне. Мой, знакомый и очень родной, - большой, решительный, с казацким грубоватым юморком, в мастеровой одежде, вкусно пахнущей каким-то мужским ремеслом, - живёт во мне внутри. Он придуман мной ещё с малых моих лет по рассказам родных, и его образ не меняется. А этот, на фотографии – он для своей жены и дочерей. Только когда-то казался мне стариком, почти ровней бабушки. А потом я сам стал старше деда. Он же постепенно молодел, и сквозь твёрдые мужские черты неожиданно начало проступать увядающее овальное лицо моей мамы.

Дочери любили вспоминать о нём. Но каждая подстраивает эти воспоминания под свой характер. Тетя Валя, по мужу Полуэктова, старшая дочь, сейчас живёт в Краснодаре, давно на пенсии – всегда подчёркивала его справедливую натуру. Он не боялся самому председателю сельхозартели артели правду в лицо говорить. И тот уважал его, терпел неуступчивого артельщика, потому что дед знал хорошо грамоту и счёт – в те годы редкость на необузданных просторах Кубани. И часто помогал председателю составлять расписки и обязательства. Потом она сама пошла по этой линии, выучилась на бухгалтера.

Маме моей Флоре (Рыбалко), средней дочери, для краткости и удобства чаше называемой «Лорой», тоже краснодарке, вспоминается, как заливисто он пел, сколько казачьих и украинских песен знал, на гармошке и на баяне играть умел. Его песни, бывало, с ближайших улиц приходили послушать. Вспоминает самую любимую им песню:

«…Як умру, так поховайтэ мэнэ на могыле.

Сэрэдь стэпу широкого на Украйнэ милой…»

Маме достался художественный талант деда. Она обладает абсолютным слухом и необычно цепкой памятью, позволяющей ей тут же запоминать мотив и все слова понравившейся новой песни, услышанной на концерте или по радио. Мама умеет играть на гитаре и аккордеоне, обладает не сильным, но очень красивым голосом, когда-то украдкой писала стихи о «тяжкой женской доле». Эх, если б не годы и нынешняя немощь! И сейчас спела б и сыграла!

Она вспоминает, как в коммуне, где их семья жила до войны, отец по собственному проекту с помощью мужчин соорудил фонтан: огромная кирпичная чаша, облицованная голубыми блестящими плитками. Из похожих на малахит стеклянных кусков в центре фонтана горка, из неё высоко бьёт толстая струя. На бортиках – раскрашенные бетонные фигурки: змея, лягушка, утка, черепаха, сидящий мальчик. У всех животных разинуты пасти. Из них, и из расставленных в стороны ладошек мальчика в стеклянную горку брызжут сильные струйки, разбиваясь на водяное облако с радугой.

Ещё вспоминает папино восклицание: раз в клубе показали журнал перед кинофильмом, как в подвале наводили аппарат на предметы и людей, а в комнате видели их изображение, и он сказал: «Цэ брэхня! Такого нэ бувае!». Вот бы удивился телевизору! А бабушка дожила, смотрела его, и больше всего любила футбол, болела за команду «Кубань»…»


 

В ДОНСКИХ СТЕПЯХ

Юрий ЛОПАТИН

«Свадебное платье русской зимы украсило серую донскую степь. Точно карликовые ивы, стояли припорошенные снегом ковыли, в ожидании ветра замерли беспокойные колобки перекати-поле, в плену белого наста томилась сухая низкорослая трава. Ядреный мороз, как дотошный инспектор, долго не оставлял в покое тысячекилометровую территорию. Он проникал всюду. Прорывался даже в нетопленые землянки, где от него пытались спастись потерявшие бравый вид парни из Баварии, Пруссии и других земель. Немцы сожгли борта и шины ставших бесполезными автомобилей мотопехотного полка еще пять дней назад. Здесь, в ледяном котле, время отсчитывало последние дни шестой армии еще пока генерал-полковника Паулюса. Но даже сам командующий, и не помышлявший о фельдмаршальских погонах, не знал, когда наступит конец бессмысленному сопротивлению. В потрепанные части - куда смогли - доставили приказ Паулюса, составленный на основе радиограммы Гитлера. Солдатам необязательно было знать его полное содержание, поэтому в полку подготовили собственный приказ.

Командир батальона капитан Макс Штайгер выбрался из своей подземной обители. Ему показалось, что снаружи, в лучах восходящего зимнего солнца, теплее, чем там, где он мечтал хотя бы на несколько минут ощутить подобие сна. Приказ решено было зачитать побатальонно, чтобы не допустить большого скопления людей, которые могли стать легкой добычей русской артиллерии. Подразделение встало в каре в небольшой ложбине, полуокруженной разбитой техникой. Его трудно было назвать батальоном: от силы сотня солдат. Командир первой роты доложил о том, что подчиненные капитана Штайгера построены. Макс оторвал руку от пилотки и после выдавленной из захлебывающихся холодом легких команды начал зачитывать преамбулу и пункты документа:

– ...Фюрер еще раз подтвердил, что он не оставит на произвол судьбы героических бойцов на Волге. Германия располагает средствами для деблокады шестой армии.

Приказ учитывал требование главного командования сухопутных войск:

– Капитуляция исключается. Каждый лишний день, который армия держится, помогает всему фронту и оттягивает от него русские дивизии.

Отрываясь на мгновения от текста, Штайгер вглядывался в небритые лица солдат. Потухшие взоры, отрешенность. Где былая выправка этих воинов великой Германии, в составе своих войск за неделю-другую завоевывавших целые страны? Некоторые поверх пилоток, с которыми они входили еще во Францию, повязали шерстяные платки русских крестьянок. Но у капитана язык не поворачивался сделать им замечание. Он продолжал чисто механически озвучивать пункты безумного приказа, несущего на себе печать берлинского маразма. По воле фюрера винтики германской военной машины должны были действовать безотказно в любых условиях. Требовалось драться под Сталинградом до последнего солдата.

Штайгеру показалось, что подчиненные бросают завистливые взгляды на его обувку. Как он не додумался на время построения снять с сапог трофейные меховые шапки, перешитые и спасающие теперь его стопы! Завидуют... А что они хотели? Чтобы их командир лишился пальцев и околел в землянке, как отживший свой пятнадцатилетний век пес? Кто бы сейчас стоял перед ними и доносил до них требования командования о продолжении борьбы в окружении?

Комбат вдохновенно дочитал последние строки и отдал распоряжение еще раз проверить оружие, наличие боеприпасов. Кто знает, может, завтра – послезавтра армия пойдет в прорыв, и закончится это позорное существование. Но смогут ли выполнить задачу эти не имеющие зимнего обмундирования обмороженные солдаты, получающие по пятьдесят граммов хлеба в сутки? Еще до Рождества выдавали в два раза больше, а теперь... Лошадей давно съели. Их разбросанные по степи и обклеванные птицами кости солдаты собирают и вываривают, чтобы сделать бульон покрепче. В Сталинграде хотя бы есть собаки и кошки. Здесь славные воины Германии охотятся на редких ворон. Где обещанное главнокомандующим ВВС Германии Герингом снабжение войск по воздуху? Тяжелые мысли давили на Штайгера сильнее накатов полкового блиндажа, к которому он держал путь.

В эти дни Германия замерла в предчувствии страшной катастрофы на Волге. Даже официальная пропаганда в бравурной риторике и привычном словоблудии допускала вполне соответствующие обстановке выражения. В одной из сводок промелькнула фраза: «Подразделения и части 6-й армии, еще способные вести бой...» Дойчланд должна была понять: конец близок.

Многое из того, что происходило под Сталинградом, было известно в генеральном штабе сухопутных войск вермахта. Во время совещания генерал пехоты Цейтцлер был хмур и немногословен. Он кратко подвел итоги, странно втягивая голову в плечи, будто школьник, боящийся неминуемой прививки. Затем вдруг распрямился и сказал:

– В условиях, когда шестая армия испытывает ужасные лишения, считаю постыдным получение продпайка в полном объеме. Я урезаю его до уровня пайка солдата, сражающегося в Сталинграде.

Встал заместитель начальника генштаба сухопутных войск:

– Господин генерал, я принимаю такое же решение.

По паркету заскрежетали ножки отодвигаемых от стола стульев. Накладываясь друг на друга, как безумие звуков в какофонии, застреляли слова:

– Господин генерал, я также...

– И я урезаю...

– И я...

К горлу Цейтцлера подкатил комок. Генералы и офицеры стояли навытяжку и теперь уже молча. Мысленно они переносились туда, на Волгу, где погибали десятки тысяч военнослужащих вермахта. Да, генштабисты проявили товарищескую солидарность с окруженными. Но если бы они знали, что охранявшие Паулюса солдаты были в куда лучшем положении, чем подчиненные капитана Штайгера, которым перепадало по кусочку мерзлого черного хлеба, напоминавшего не раз использованное хозяйственное мыло...»


 

КУРЛЯНДСКИЙ «ЯЗЫК»

«Одуванчиковая поляна золотистым ковром расстилалась перед ногами. Миниатюрные подсолнухи победно возвышались над стелющимися по земле листьями подорожника, но окрепшим под весенним солнцем вездесущим муравьям не составляло труда штурмовать эти притягивающие ароматом вершины. Цветки одуванчика были настолько хороши и девственны, что Василий, решив после обеда подремать на траве, нашел самый зеленый пятачок поляны и, укладываясь, старался не повредить стебельки желтоголовых пушистиков, напоминавших двухдневных цыплят. Покой лесной лужайки, заслоняя ее от малейшего дуновения ветерка, охраняли могучие сосны. «Почти как у нас под Сызранью, только Волги не хватает», – подумал Василий. Ему так и не удалось ощутить прелести полусна: что-то подняло его с места и заставило идти в расположение полка.

Он осторожно ступал по растительному ковру, опасаясь расплющить кирзовыми сапогами нежные творения природы. В какой-то миг ему захотелось, как в детстве, нарвать одуванчиков и, прижимая к лицу, понести букет... Василий присел на корточки, потянулся к бархатистым шляпкам, но лишь провел по ним ладонью, поперек которой пролегал глубокий шрам. Три месяца назад он, вонзая нож в спину солдата, едва не лишился пальцев. Острие финки, пробив шинель, уткнулось во что-то твердое, и соскользнувшая с рукоятки рука молнией пронеслась по лезвию. Ему удалось перехватить нож левой пятерней и всадить клинок в шею часового.

За сосняком показались позиции стрелкового полка. Сооруженные два дня назад землянки были надежно замаскированы дерном и кустарниками, и только передвижение одиночных фигур выдавало присутствие здесь подразделений. Накануне немцы, с ожесточением дравшиеся за каждый метр литовской земли, неожиданно отошли. Командир стрелкового полка подполковник Вербакас при занятии нового рубежа принял решение не отрывать траншеи, а ограничиться выставлением боевого охранения. Из штаба дивизии поступали сведения, что блокированная советскими войсками с суши и частично с Балтики группа армий «Курляндия» продолжает спешно эвакуировать часть своих дивизий через море, пытаясь заштопать прорехи в берлинском кафтане. Значит, в ближайшее время потребуется дожать гитлеровцев и выйти к побережью, на разных участках которого еще в октябре сорок четвертого закрепились наши передовые части.

Только Василий зашел в расположение роты связи, как к нему подбежал рядовой Мишканис:

– Товарищ старший сержант! Берлин наш! Генерал Вейдлинг или ...Вайдлинг, будь он неладен, со своим штабом сдался в плен!

– Это что же, Миша, отвоевались... Все? - не поверил Василий.

– Связистам пришло сообщение. Я вас, Василий Николаевич, уже минут десять ищу: командир полка вызывает. Зашел к ребятам, а тут такое... Мишканис вдруг погрустнел:

- Выходит, орден я теперь не получу. У брата есть, а мне придется с одной медалью домой возвращаться... Василий хоть и был всего на два года старше солдата, по-отечески попытался успокоить мальчишку, которого, если бы не военная форма, любой принял бы за школьника.

– В наградах ли дело, Миша...

– Ага, у вас вон и Золотая Звезда, и четыре ордена.

– С твоими способностями на «гражданке» можно стать Героем Соцтруда, – усмехнулся старший сержант, похлопал Мишканиса по плечу и поспешил к блиндажу командира полка.

– Где ты шатаешься, Федоров? – с совсем не прибалтийский горячностью набросился на командира взвода разведки подполковник Вербакас. Василий молчал. Не проронили ни слова начальник штаба подполковник Решетов и замполит майор Пахолюк. В блиндаже, подавляя запахи земли и дерева, стоял аромат трофейного одеколона. Решетов потянулся за лежавшей на столе пачкой “Беломора”, нервно завертел ее в руках. Ему хотелось закурить, но Вербакас терпеть не мог запаха табака. Не почитал он и спиртное. До направления в действующую армию Вербакас возглавлял партизанский отряд. В это трудно было поверить: в полку и при прежнем командире с дисциплиной было в порядке, но с приходом нового гайки закручивались еще сильнее. При этом значительно увеличились боевые потери.

Гримаса раздражения не сходила со свежевыбритого лица строгого командира, в свои тридцать с небольшим лет выглядевшего не старше Федорова, которому четыре месяца назад исполнился двадцать один год. Наконец комполка сменил гнев на милость:

– Ты у нас, Федоров, Герой, поэтому...

– У нас все герои.

– Не перебивай! Подберешь лучших разведчиков и с ними возьмешь “языка”.

– Так ведь война закончилась. По рации передали.

– Для вас закончилась, а для нас - нет,- медленно, чуть ли не по слогам произнес фразу Вербакас, обнажая неулавливавшийся прежде акцент. -Контрразведка подтвердила сообщение. Но сдача Берлинского гарнизона - это еще не капитуляция всей Германии. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда вперед. И чтобы офицера мне. Только офицера!

– Вечером будет.

– Каким вечером? Сейчас же!

– Но ведь это верная смерть! - позабыв о субординации, возмутился Федоров. – До сумерек еще несколько часов.

– Я приказываю немедленно взять “языка”!

– Есть взять “языка”! - козырнул Василий и через секунду вдохнул свежий воздух.

– Я что-то не так сказал? - обвел взглядом подчиненных Вербакас.

– Вероятность гибели людей большая, Вальдас Артурович, – потирая седые виски, сказал начальник штаба. - Когда до прихода Федорова мы говорили об этом задании, я не предполагал, что на его подготовку не останется времени.

– Не будет это выглядеть как провокация? - поднял глаза от стола замполит.

– А немцы нам не устроят провокацию? – вспылил командир полка. - Мы должны знать, что у них на уме...

– Был партизаном, им и остался… – выйдя из блиндажа, вполголоса выругался Федоров. Он вспомнил, про большие потери, понесенные его взводом в последних боях, и то, как предсказуемо действовал переведенный под новый год в штаб дивизии командир полка полковник Филатов. Берег людей, даже когда возникала угроза гибели подразделений. В середине октября 1944 года на правом берегу Немана в районе Клайпеды стрелков тяжелым прессом сдавили два эсэсовских батальона. Вражеские снаряды, словно грифы добычу, рвали землю уже у КП полка…»


 

ПРОПУСК НА ЗАПАД

«Майор Шабаев был вне себя: недельная работа, проведенная им и его помощниками - капитанами Искриным и Хацкевичем, пошла насмарку. В течение дня поразделения стрелкового полка подполковника Ведерникова, тыкаясь о передний край обороны противника, как слепые котята о фанерные стенки посылочного ящика, понесли большие потери. И это при том, что во всей полосе дивизии других серьезных боевых действий не велось. Начальник отдела контрразведки “Смерш” дивизии полковник Кривцов устного доклада от Шабаева не принял, и вот теперь офицер пыхтел над донесением.

Раздражал шум работающего где-то в стороне, но все же выше головы электродвижка, напоминавшего гул приближающейся эскадрильи «юнкерсов» или «хейнкелей». Люксов одной лампочки-сорокаваттки для освещения землянки явно не хватало, к тому же какой-то умелец прицепил стеклянную грушу слишком высоко над столом. Тень-дельфин, словно дразня, прыгала по листу бумаги одновременно с движениями руки. «Докладываю, что в течение дня 27.6.1943 г. потери полка по предварительным данным составили до 200 человек убитыми, около 600 ранеными. Пропало без вести более 50 человек. Потери уточняются. При этом выбыло из строя 38 процентов осведомителей и 43 процента завербованных мною агентов. Принимаю меры к восстановлению разрушенной структуры взаимодействия подразделений части с органами «Смерш».

Старший уполномоченный полка майор В. Шаба...»

Последняя буква «а» поглотила остаток чернил с копьеобразного пера. Шабаев окунул его в чернильницу, в задумчивости поднес к нижней части листа. Фиолетовая капля, скользнув по серебристому наконечнику ручки, шлепнулась на бумагу. Клякса мгновенно увеличилась в размерах, приняв очертания Курского выступа, в который с весны вгрызались войска Центрального и Воронежского фронтов.

–... твою мать! – майор вогнал перо в свежеструганную доску стола.

В резерв полк не выводили. Оставили на прежних позициях. А через день прибыло пополнение.

– Наша песня хороша, начинай с начала,- грустно усмехнулся Шабаев, ставя задачи своим подчиненным. Повернулся к Хацкевичу: – Ты, Коля, – во второй батальон, Миша пойдет в третий, а я займусь первым. Действуем по прежней схеме. Времени в обрез. Вечером жду докладов.

В окопчик, через который раньше прошли уже сотни солдат, по одному запрыгивали новобранцы. Нужно было поговорить как можно с большим количеством людей, чтобы бойцы не заподозрили, будто контрразведчики кого-то к себе приближают.

– Разрешите, товарищ майор? - веснушчатый паренек с оттопыренными ушами приложил руку к пилотке, из-под которой выбивались рыжеватые лохмы. С возвышения он казался летучей мышью, зависшей над замешкавшимся жуком-носорогом.

– Давай, солдат, без лишних церемоний,- Шабаев, поежившись, указал на выступ в окопе напротив себя, на котором лежал кусок горбыля. Смершевец снял фуражку, проборонил пятерней зачесанные назад темно-русые волосы, еще раз окинул взглядом неказистую фигуру бойца. Под широченными рукавами знакомой с хозяйственным мылом гимнастерки угадывались ручонки-тростинки.

– В госпитале обмундирование подменили,- будто уловив ход мыслей офицера, с хрипотцой выдавил солдат.

– Воевал? – удивился Шабаев.

– Так точно! Под Воронежем. Хотел в свой полк вернуться, да кому это надо...

– Ранен был предыдущий хозяин гимнастерки, а ты, стало быть, болел?

Боец замотал головой, погладил тонкими пальцами желтую нашивку:

– Неа, моя это.

– А ну-ка дай красноармейскую книжку,- офицер требовательно вскинул руку. Завладев документом, стал читать: – Никульшин Константин Филиппович, год рождения – двадцать первый, стрелок, сквозное пулевое ранение мягких тканей плечевого пояса.

Шабаев поморщился: “Какие еще к черту мягкие ткани... Как в него вообще пуля могла попасть? Может, самострел?” Контрразведчик испытывающе посмотрел на парнишку:

– С нашим братом раньше не доводилось общаться?

Внутреннее волнение выплеснуло на конопатую мордашку опрашиваемого багряную волну, в которой на миг утонула четвертьдюймовая родинка на левой щеке. До Никульшина дошло, о чем его спрашивает суровый майор:

– В конце сорок второго с нами в полку беседовали особисты.

– Ну и как? - скользнул по солдату пронзающим взглядом смершевец. Никульшин пожал щуплыми плечами. “Что-то он темнит,- подумал Шабаев. - А может, растерялся парень. Чего это я на него наседаю, как удав на кролика.

– Ты комсомолец? – неожиданно спросил майор.

– Комсомолец, – боец протянул красную книжицу.

– Вот что, Костя, – доверительно произнес старший оперуполномоченный. – Вижу, парень ты неплохой. Фронтовик. Не зря тебя определили в первое отделение первого взвода первой роты. Это большая честь. Хотелось бы, чтобы ты стал моим помощником.

– Как это?- поперхнулся слюной Никульшин.

– Будешь докладывать мне о настроениях в подразделении.

– Нехорошо это как-то, – заерзал на горбыле солдат.

– Майор вскипел:

– А хорошо, когда какая-то мразь высовывает руку из окопа и ждет, пока в нее свинец прилетит или через мокрую тряпку стреляется? Вот ты как пулю схлопотал?

– В бою.

– А некоторых не устраивает передовая. Им бы поскорее в тыл. Или того хуже – к врагу. Ты знаешь, есть такие негодяи, которые убивают сослуживцев, руки кверху - и айда к немцам!

– Не слышал про такое, – вытаращил бледно-голубые глаза солдат.

– С мое поживешь, так не то что услышишь – увидишь, – майор на несколько секунд замолк, оценивая, какое впечталение на рыжего произвел его словесный натиск, потом уже спокойным голосом продолжил: – Ты, Костя, настоящий советский человек. На тебя вся надежда. Тебе ведь можно верить?

– Можно, – выдохнул парень.

– Ну и лады. Иди. Скоро встретимся. Зови сюда следующего.

Майор Шабаев делал запись в блокноте, когда над окопом возникла фигура очередного бойца. Контрразведчик движением головы указал ему на место, еще хранившее тепло Никульшина. Боец был из тех, кого называют здоровяками, в новеньком, издающем запахи вещевого склада, обмундировании.

– Из запаса? – непроизвольно улыбнулся Шабаев.

– Из запаса,- угрюмо отозвался солдат. Серебристые вкрапления на висках указывали на то, что он старше Шабаева, поэтому смершевец не решился “тыкать” новому собеседнику:

– Ваши документы.

Боец нехотя полез в карман гимнастерки.

– Дронов Михаил Семенович, – приглушенным голосом через полминуты начал читать Шабаев. – Девятьсот десятого года рождения... Ровесники, значит. В кавалерии служили?

– В дивизии Жукова в Слуцке, –оживился резервист. – Вот тогда была армия!

– А сейчас она чем же плоха? - насторожился майор.

– Да порассказывали нам уже. Немец потеряет пару танков, и назад, ищет, где больнее ударить. А наши краскомы пока всех своих не положат – не опомнятся. Понабрали в командиры кого попало...

– Откуда такая информация? – свел брови смершевец.

– Так я и сказал! – заартачился солдат.

А ты случаем не сидел? – подкатившая к сердцу злоба заставила старшего оперуполномоченного полка забыть о вежливости.

– Не доводилось. А вот вся моя родня сидела у речки Парабель в томской тайге и не знала, как ей выжить, пока я срочную тарабанил. Приезжаю в свое село на Алтай, а в доме другие люди живут. Твоих кулаков, мол, сослали.

– Ожесточился, значит. А командиры тут при чем? Ты ведь с ними еще ни разу в атаку не ходил. Или, думаешь, в тыл тебя отправим за разговорчики? - начал кипятиться Шабаев. - Ошибаешься, еще похлебаешь солдатских щей.

– С вашими щами... В теплушках ехали впроголодь и на передовой толком накормить не могут.

– Еще что скажешь? - взбеленился майор.

– Потом, при встрече, как обживусь,- ухмыльнулся Дронов.

«От этого чего хочешь жди,- мысленно простонал контрразведчик. - Что его может удерживать здесь?»

– Женат? – с надеждой посмотрел на бойца Шабаев.

– Было дело.

– Что значит «было»? Разведен?

Дронов кивнул.

– А дети?

– Нету.

«Все. Потенциальный перебежчик», – электрическим зарядом полоснуло в мозгу. Майор до хруста в суставах сжал кулаки и, не в силах бороться с рефлекторной игрой желваков, произнес:

– Вот что, Дронов. Я тебя беру на особый контроль.

– Берите, – равнодушно изрек боец.

– Ты, я вижу, ничего не боишься,- опять начал повышать голос контрразведчик. - Посмотрим, как ты, такой смелый, проявишь себя в бою. И предупреждаю: никаких закидонов. Если что – расстрел на месте!

До сотни человек опросил в тот день майор Шабаев, но ни одна из встреч не врезалась так глубоко в память, как беседы с Никульшиным и Дроновым. Работу старшего оперуполномоченного и его подчиненных прервало появление над нашими позициями вражеского самолета. Уже во втором эшелоне обороны его сбили зенитчики, но груз, сброшенный им, был пострашнее бомб: несколько дней полковник Кривцов, его заместитель, контрразведчики полков, следователи, взвод охраны, комендант и даже шифровальщик, точно оголодавшие волы, паслись у траншей и в нейтральной полосе, не пропуская ни одной былинки, но задачу выполнили - все немецкие пропуска, предназначенные для сдачи советских солдат в плен, собрали…»


 

СБОРНИК СТИХОВ

Юрий РЫПОЛОВСКИЙ

МОЯ РОДИНА

«Страна берез и голубых рассветов,

Страна широких золотых полей,

Страна, где птицу не догонит ветер,

Страна, где столько дорогих друзей –

 

К стране я этой полностью причастен,

Ее я Родиной своей зову.

В ней мир рожден для радости и счастья,

Не надо войн ей страшную грозу!»

 

ПОСЛЕДНИЙ ФРОНТОВИК

«Давно прошла Великая война –

О ней мы помним в праздники и в будни.

Я твердо знаю, что моя страна

Вовек солдатский подвиг не забудет!

 

Нам не найти былые рубежи, Они землей сырой зарубцевались,

Встречал в полях я доты и «ежи»,

Они тотчас мне бой напоминали…

 

Наступит день в двухтысячном году,

Героев Родины напомнит фото:

У белых яблонь в розовом цвету

На миг застынет ветеранов рота.

 

Придет История, возьмет в Музей

Тот драгоценнейший и редкий снимок.

И скорбь, и грусть наполнят душу мне

Под звуки Марша и родного Гимна.

 

Последний фронтовик! Кем будет он?

Пускай о нем расскажет нам Эпоха!

Пускай в гранит он будет воплощен

И в даль грядущую глядит нестрого!»


 

К МИРНОЙ ЖИЗНИ

Елена СМИРНОВА

«По мирному договору, заключённому 12 марта 1940г. в Москве, к СССР от Финляндии отошли районы Северного и Западного Приладожья и Карельского перешейка. В 1941г. они были оккупированы финскими войсками и находились в их руках вплоть до лета 1944г., когда произошло общее наступление советских войск на данном участке фронта.

10 июня 1944г. началась Выборгская наступательная операция войсками Ленинградского фронта и с 21 июня Свирско-Петрозаводская наступательная операция подразделениями Карельского фронта. Их целью было разгромить группировки финских войск на Карельском перешейке и в Южной Карелии.

Военные части Ленинградского фронта под командованием генерала армии Л.Я.Говорова в составе 21-й и 23-й армий при поддержке кораблей Балтийского флота и самолётов 13-й воздушной армии перешли в наступление на Карельском перешейке. В результате упорных десятидневных боёв советские войска прорвали три полосы мощной глубоко эшелонированной финской обороны, 20 июня овладели г. Выборгом и восстановили довоенную государственную границу. На данном участке фронта противник понёс очень большие потери в людях и технике. Поэтому финны были вынуждены подтянуть к району боёв свежие подкрепления из Южной Карелии, облегчив тем самым наступление войск Карельского фронта между Онежским и Ладожским озёрами.

Главный удар в Свирско-Петрозаводской наступательной операции наносился 7-й армией под командованием генерал-лейтенанта А.Н.Крутикова из района Лодейного Поля вдоль Ладожского озера в направлении Олонец – Питкяранта – Сортавала с выходом на государственную границу. Помимо этого, войскам 7-й армии нужно было одновременно вести наступление вдоль западного побережья Онежского озера в северном направлении на Петрозаводск. Части 32-й армии под командованием генерал-лейтенанта Ф.Д.Гореленко должны были наступать из района северо-восточнее Медвежьегорска в направлении Суоярви и Петрозаводска. Остальные войска Карельского фронта (14, 19, 26-я армии) готовились к переходу в наступление в случае переброски сил противника из Северной в Южную Карелию. Также в Свирско-Петрозаводской операции участвовали Онежская и Ладожская военные флотилии, 7-я воздушная армия и 19 партизанских отрядов.

На главном направлении, в районе р. Свирь, войска 7-й армии развёртывали успешные боевые действия. На первом этапе наступления (с 21 по 30 июня) части Карельского фронта освободили более 800 населённых пунктов Ленинградской области и Карелии, полностью очистили от врага Кировскую железную дорогу и Беломорско-Балтийский канал.

С первых чисел июля 1944г. в рамках Свирско-Петрозаводской наступательной операции начался второй этап событий – Сортавальская операция. Она имела большое значение не только в военном, но и в политическом плане. Чем ближе советские части продвигались к финляндской границе, тем упорнее становилось сопротивление противника. Финны разрушали мосты, дороги заваливали баррикадами из спиленных многолетних деревьев, минировали чуть ли не каждый квадратный метр оставляемой территории. Например, на дорогах от Лодейного Поля до Олонца сапёры наступавших войск обнаружили и обезвредили 40 тыс. мин…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.