«Мне казалось, что мои пятки и пальцы примерзли к стелькам ботинок, а тощие икры, туго завинченные в резьбу обмоток, превратились в осиновые колчужки, прикрепленные скрипучими шарнирами к бедрам.

Добрел я до деревушки в семь подслеповатых хатенок. Пройти мимо, не соблазниться их теплом, запахом домашних щей, означало – взять с бою эти крепости и двигаться дальше.

Конечно, благоразумней было бы зайти в хатенку, похлебать чего ни будь горячего, отогреться в тепле и со свежими силами двигаться дальше, догонять свою роту.

Да, – подумал я, – благоразумней, для сильного человека, а я… разомлел бы от блаженства и наверняка по слабости своей остался переночевать, чего доброго, еще на одну ночку и… потерял бы свою роту, обрел бы военный трибунал.

Облокотившись на ветхий плетень у первой хаты, я готовился к штурму семи крепостей. Выдумывал разные страшные события, пугал ими свою солдатскую совесть. Думал, что может быть, в эту ночь, когда я будет спать на пуховой перине, наевшись душистых горячих щей, в моей роте не хватит в цепи одного человека, и через эту щель просочатся вражеские автоматчики, посекут пулями моих друзей, будет тяжело ранен мой душевный друг, конопатый Мишка Ивнев. И опять не хватит одного человека, чтобы помочь ему, и он истечет кровью.

От этих мыслей по моему промороженному телу пробежали раскаленные мурашки, и он, оторвавшись от плетня, двинулся.

Первая крепость уже была позади, когда я услышал, как призывно громыхнула щеколда.

Это уже вторая крепость.

Пожилая женщина вышла на крыльцо. У нее в руках был большой чугунок, из которого валил душистый пар.

Из трубы третьей хаты, на которой красовался железный петух с распущенным хвостом, поднимался дымок. Я услышал запах теплого хлеба. За окном, занавешенным дерюгой, кто–то тренькал на балалайке.

Я решительно прибавил шагу.

Четвертая крепость осталась позади, пятая, наконец – последняя. Седьмая.

Передо мною лежала размолотая танками дорога, бездонная грязно–лиловая мгла. Мне показалось, что я стоял на краю пропасти. Еще шаг и… загремлю в тартарары.

Не понимал я, как мои ноги, таясь от солдатской совести, вкрадчиво понесли к крыльцу.

Не громыхая на мерзлых досках крыльца, они подтащили меня к двери.

Я надел рукавицу, чтобы глуше получился стук, чтобы его не услышали…

Услышали.

Винтовочным затвором лязгнул засов.

Я ждал выстрела, хотел быть убитым.

– Проходите же, – женщина взяла меня под руку и повела в дом.

В комнате, когда растаяли клубы пара, я увидел перед собой девчонку с клетчатым полушалком на плечах, с русой косой. Она улыбнулась:

– Садитесь.

Я ждал выстрела.

Она взглянула на мои ботинки, всплеснула маленькими ладошками:

– Вы, наверно, обморозили ноги. Разувайтесь. — Почти силой стащила с меня шинель, усадила на табуретку, опустилась на колени, стала расшнуровывать ботинки:

– Надо поскорее разуться. Ну же, ну!

Я опьянел от тепла. Закружилась голова…

Громыхнул брошенный на пол ботинок, за ним другой. Размотав обмотки, она засучила до колен мои солдатские штаны.

Я с ужасом смотрел на свои синие, в гусиной коже ноги.

Она взяла кружку с какой–то мазью и, шумно дыша, стала массировать мои ноги, втирать мазь. Раскраснелись ее щеки, покрылись испариной.

Моего тела никогда еще не касались женские руки, кроме маминых, а теперь чужая девчонка, мягкими, розовыми ручками…

Я сгорал от стыда за свою беспомощность, но ничего не мог поделать – комок моего смерзшегося тела таял, расплывался.

Ей лет восемнадцать, ему – двадцать. Нам бы гадать друг о друге на ромашке, пить березовый сок.

Слабый человек – фантазер и мечтатель. Это хоть немного помогает ему поднять себя поближе к уровню сильных. Вот и я – уже считал, что эта девчонка – та, о которой я мечтал, читая Тургенева…

Я хотел ей сказать об этом, но ее не было в комнате.

Мои ноги уже были закутаны одеялом, портянки и обмотки сушились на дверце духовки.

Она вошла с миской супа:

– Поешьте горяченького, не стесняйтесь, – сказала она, села напротив меня, скрестив руки на груди. – Вам обязательно надо хорошенько поесть.

Я был очень голоден, но ел почему–то нехотя, всё думал, как сказать девчонке, что жизнь – это поиски… что я нашел… мы нашли…

Кто–то постучал. Она пошла открывать и вернулась с солдатом. Он был такой же, как я: промороженный, голодный, наверно, тоже взял с бою шесть крепостей, а на седьмой срезался.

Девчонка, как и меня, раздела, разувала, смотрела на него большими серыми глазами, говорила что–то ласковое, успокаивающее.

Я сбросил со своих ног старенькое и такое теплое одеяло. Нарочно шумно обувался, одевался, но девчонка не замечала – своими маленькими руками растирала ноги другого солдата. Раскраснелись ее щеки, к потному лицу прилипла прядка волос. Солдат, приоткрыв рот, с дрожью вдыхал теплый, пахнувший горячим супом воздух. На его лице блуждала странная улыбка блаженства и страдания.

Я громыхнул у двери автоматом, чтобы девчонка услышала.

Не услышала.

Ей было некогда.

Я буркнул «прощайте», вышел и долго стоял на крыльце. Не стоял, а, казалось, висел в холодной пустоте. Один на один со своей тоской. Вернее, весь я, сердцем своим – это тоска, а руки, ноги, туловище – футляр для нее. Тяжелый, скрипучий, неудобный.

Я подумал: тоска по небу научила человека летать, тоска по прекрасному сделала поэтом.

Поправил я вещмешок за спиной, вскинул поудобнее автомат и зашагал.

А что если бы девчонка приласкала, промурлыкала что ни будь про любовь, про её первейшую вечность… Что было бы с конопатым Мишкой Ивневым, что он подумал бы обо мне, а что сказала бы мама?

Как–то смешно и странно, но я боялся мышей и крыс, мне очень неприятно бывает, даже боязно оставаться одному в квартире…

Сейчас передо мною лежала степь.

Она была совершенно пустой, если не считать, что по ней бродила война.

Я оглянулся и громко сказал:

– Девчонка… А как тебя зовут?! Возможно, мне удастся стать сильным, тогда я приду в эту седьмую крепость, а пока – спасибо тебе. И не только от меня…»