Виталий МОРОЗОВ. МОЯ ВЕЛИКАЯ ВОЙНА – сборник рассказов о военном детстве, воспоминание о том как началось Великая Отечественная война – журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МОЯ ВЕЛИКАЯ ВОЙНА»
(сборник рассказов)
 

Посвящается светлой памяти моей супруги – первой читательницы этих рассказов
и доброго тонкого критика – Антонины Михайловны Морозовой.

«О том, что знаю лучше всех на свете,

Сказать хочу, и так, как я хочу».

А. Твардовский.

Виталий МОРОЗОВ

Виталий МОРОЗОВВ субботу 21 июня 1941 года я поднялся рано утром вместе с отцом. Он еще с вечера обещал взять меня на покос. Потому что рядом с луговиной, где косили мужики, обнаружил небольшую земляничную полянку.

Поднялся я ни свет – ни заря как раз для того, чтобы набрать земляники да угостить этой самой сладкой ароматной ягодой бабушку, маму и остальных наших домочадцев.

– Молодцы-мужики. Во время собрались на покос. Теперь и с сеном будем, и с ягодами, – полушутя похвалила бабушка.

– Постараемся не подкачать, – ответил отец.

Косари шли быстро. Я, в пробежку, еле поспевал за ними. И всю дорогу прислушивался к «взрослым» разговорам. Мужики много шутили, рассказывали разные байки, подтрунивали один над другим. Потом бригадир завел разговор про сенокосные дела. Все тужили, что небывалый летний разлив реки загубил лучшие покосы в пойме и теперь приходится обкашивать кусты на дальних лядинах. И на ходьбу много тратится времени, и трава «не та». К тому же мало ее тут. И припозднились порядком. Не успеешь глазом моргнуть, как наступит уборочная страда.

– Что-то сильно парит с утра. Как бы дождя не было, – тревожился отец.

– Не дай Бог! Со вчерашнего дня в валах на земле лежит много подкошенной травы. Боюсь бабам не справиться. Хоть бы в кучи успели сложить, а метать придется завтра – в воскресный день, – сказал бригадир таким тоном, как будто дает наряд.
 

Мужики не спорили. Давно известно, что летний день-год кормит. К тому же в колхозе никогда не бывало выходных по воскресеньям. Поблажку давало начальство только в престольные праздники. Тогда хоть палкой гони, все равно никто не пойдет на работу. Говорят, грех, Бог накажет.

Отец показал мне земляничную полянку, а сам заторопился к косарям. Они собирались докосить эту лядину сегодня по росе. Да еще хотели вместе с бабами сложить подсохшее сено в копны и сколько-нибудь сметать. Стоговища подготовлены заранее, а лошадей для обвозки копен позже пригонят ребята-подростки. Так заблаговременно распорядился бригадир.

Полянка с земляникой оказалась не больше нашего домашнего двора. Но спелые ягоды краснели в невысокой траве так густо, что у меня поначалу разбежались глаза.

Осмотревшись, я решил, что начну с ближнего края и буду подряд неширокими «лентами» собирать все до ягодки.

С утра по холодку собирал быстро. Поначалу немножко мешала роса на траве. Мужикам она помогала косить, а у меня к мокрым рукам липнул всякий мусор. Но трава постепенно подсохла. Скоро донышко в моей корзинке сплошь закраснело от ягод. Из корзинки тянуло таким земляничным духом, что я временами не выдерживал, и лакомился сладкими ягодами. Донимали только редкие комары. А ближе к полудню началась настоящая напасть. Густым роем налетели слепни. Я не столько собирал ягоды, сколько отмахивался руками и ногами. И все равно больно жалили зловредные насекомые.

В корзинке ягоды прибавлялись мало, а на поляне в траве их оказалось больше, чем я сначала подумал. Возникли сомнения – управлюсь ли. Но я твердо решил: звать на помощь отца не буду. Пусть лучше ягоды остаются.

Косари работали почти рядом. Иногда ветерком доносило с их стороны давно знакомые звуки сенокоса: вжик – вжик – вжик. А когда кто-нибудь начинал править косу оселком, я это не просто хорошо слышал, но как бы даже видел точные резкие движения наждака по лезвию и, думая, что это отец, ежился от страха. Мне и дома всегда казалось, что так можно одним разом отрезать палец, а то и всю пятерню.

Когда мужики ударили оселками по косам, я понял, что это сигнал к обеду и с печалью обнаружил: корзинка не заполнена и наполовину.

Подошли женщины. Принесли молока с колхозной фермы, хлеба, картошки со свежепосоленными огурцами и квасу. Мужики особенно обрадовались хорошему прохладному питью.

Обедали, весело балагуря, подшучивая над девками.

Но внезапно пришлось кончать обед.

«Гляньте-ка, с запада туча ползет. Не зря жарило, как в пекле. Давайте скорей хоть в кучи сено сложим», – озабоченно сказал бригадир.

Побросав еду, все схватились за грабли да вилы. Я тоже побежал с корзинкой добирать землянику.

Жара палила невыносимо. И стояла такая тишь, что не шелохнется ни веточка, ни травинка. К мелким слепням добавились оводы размером с майского жука. Они жужжали под ухом, как бомбовозы, норовя ужалить в любое открытое место. Но я успевал отбрыкиваться и собирать ягоды. Даже про тучу забыл.

Она напомнила о себе сильным порывом ветра. Молодые дубки так затрепетали своими фигурными листьями, что, казалось, сейчас вспорхнут, как внезапно вспугнутые птицы.

У меня в корзинке оставалась свободной одна верхняя лучинка. И рядом еще краснела полоска ягод, которой хватило бы целиком наполнить корзинку. Я брал ягоды горстями вместе с травой. Ветер поднял вороха мусора. Задрав голову кверху, я с ужасом увидел черное небо и внезапно возникшие сумерки вокруг. И все-таки я собирал землянику до тех пор, пока не напугала очень яркая вспышка молнии и сразу следом – страшный удар грома.

Схватив корзинку, я побежал к косарям. Не успел сделать и десятка шагов, как хлынул ливень. Он в первые же мгновения вымочил насквозь всю одежду, и я почуял озноб в теле. Как будто из жаркой бани попал сразу в ледяную купель.

Подходя к косарям, я увидел, как отец с большой тряпкой в руках бежит мне навстречу. На самом деле это оказалась не тряпка, а мешок, в котором привезли сюда хлеб. Отец укрыл меня мешком с головой и потащил к ближайшему стогу сена. Только затолкав меня в приготовленную раньше ямку, он перевел дух и не спросил, а скорее утвердительно сказал: «Небось, вымок до нитки и продрог весь. Ничего, сейчас согреешься». У него тоже с одежды вода текла ручьями. Но, будто не замечая этого, отец мял меня своими огрубелыми ладонями, стараясь согреть.

– Ну вот и перестал дрожать. В сене тепло. Скоро совсем согреешься. А там – дождь кончится, – пойдем домой.

– Когда он кончится? Вон хлещет, как из ведра. И гроза какая... Гром не переставая грохочет. Я бы один умер со страху.

– Со мной не бойся. Я тебя не дам никому в обиду. И грому-молнии тоже. А дождь кончится скоро. Такая сильная гроза надолго не затягивается, – пояснил отец.

Тут я вспомнил про свою корзинку с ягодами. Стал шарить руками, выискивая ее среди сена. Когда нашел, то сильно расстроился. Потому что сверху все ягоды были засыпаны сенной трухой.

– Ничего, бабушка поможет перебрать. Там остались еще ягоды или все собрал? – спросил отец.

– Остались. Если бы не гроза, как раз целую корзинку домой принести мог.

– Не горюй, пойдем с тобой завтра, и тогда соберешь все остатки, – утешал отец.

Не знал тогда он, никто не знал, что «завтра» у нас не будет.

Вернувшись домой, топили баню. Бабушка все твердила отцу, чтобы топил жарче. «Надо мальца хорошенько напарить. Иначе, не дай Бог, заболеет промокший да продрогший», – с тревогой в голосе говорила она.

В баню, мы пошли с отцом первыми. Он плеснул кипятку на каменку и хлестал меня на полке свежим веником до тех пор, пока я мог терпеть. Потом долго парился сам, а я отдыхал в предбаннике.

После того как я помылся, отец еще раз намылил мою голову душистым мылом и напоследок заставил снова залезть на полок. Потом мы окатились прохладной водицей, и пошли домой.

После бани бабушка согрела самовар, и мы допоздна сидели за чаем. Отец за вечер выпил два стограммовых шкалика «Московской особой», оживился и готов был вести беседу хоть до утра.

В тот день и, особенно, вечером, я заметил какую-то незнакомую перемену в отце. Будучи суровым и хмурым в обыденной жизни, он как-то необычно ласкал меня, носил на руках сестер – Иру с Идой: то по очереди, то двоих вместе. Целовал их в щеки и в волосы. Ира, довольная, громко смеялась и даже визжала от щекотки. А маленькая, всего год от роду, Ида, недовольно сопела и попискивала иногда.

Первый раз я в тот вечер заметил, как отец нежно поглаживал маму и говорил ей много хороших добрых слов.

Видно какое-то предчувствие обуяло им.

Но мы не знали, что будет завтра. Не ведали, какая страшная беда подходит вплотную к нашему порогу. Не догадывались, сколько горя и слез поджидает нас впереди.

Так и спать легли, ничего не зная – не ведая.

Засыпали за полночь. Начинался новый день.

Страшный день…

Утром 22 июня 1941 года на покос собрались одни женщины. Так накануне распорядился бригадир. Договорились, что косьбы в этот день не будет. И так подкошено очень много травы. Лишь бы справиться все высушить да сметать.

Как только сошла роса, все деревенские женщины сушили сено и клали в копны. А ребята-подростки сразу их обвозили.

Мужики подошли к раннему обеду. Вместе с женщинами перекусили, попили чаю у костерка, а потом дружно взялись метать сено в стога. Работа шла споро.

Здоровые мускулистые селяне легко кидали сено трезубыми вилами, поддевая сразу по полкопны. Стога росли один за другим, как грибы после дождя. А молодые деревенские парни не сбавляли темпа.

– Ну что, мужики, успеем сегодня все сметать? – спросил подошедший бригадир.

– Должны успеть, если дождь не помешает, – ответил отец.

Про другие помехи никому и в голову не приходило. Решили, если понадобится, работать хоть до сумерек, но сено на земле не оставлять.

Опять палило солнце, и мужики поговаривали, что быть грозе. Но надвигалась другая гроза. Пострашнее той, какую предрекали мужики.

На костре доваривался суп с бараниной. Закипало ведро воды для чая. Женщины-кухарки, орудовавшие у костра, предупредили всех, что обед готов.

Мужики дометали очередной стог и собрались на ручей ополоснуться холодной водой перед обедом.

Но в этот момент подбежал посыльный из сельсовета, отдал бригадиру какую-то бумагу и, обессиленный, рухнул у костра, не проронив ни слова.

Женщины, весело ворковавшие неподалеку, сразу притихли, как будто почуяв неладное.

– Гляньте-ка, бабы, наш бригадир аж с лица спал. Видно худую весть принес прибежавший парень, – тревожно заметила Полина Виноградова.

– Не дома ли у нас чего стряслось? Боюсь не ребята ли чего там натворили, – с беспокойством сказала бригадирша Люба.

«Скорей, все сюда!» – что есть мочи заорал бригадир.

Собравшиеся, было, на ручей разгоряченные люди, нехотя подходили к костру. Столпившись вокруг бригадира, все ждали что он скажет. И он сказал каким-то не своим, тихим угасающим голосом: «Все, мужики… Кончайте работу. Приказано сейчас же явиться всем в сельсовет. Война…».

Это последнее слово ударило каждого, как обухом по голове. Мужики, женщины, подростки, ребятишки-все, кто оказался в этот недобрый час на покосе, стояли словно окаменелые. Нестерпимо долгими казались эти мрачные минуты безмолвия. Даже ветер перестал шелестеть листвой, затихнув в тревожном ожидании.

Первым пришел в себя Степан Кудрявцев – молодой парень с пышной русой шевелюрой.

– Как тут кончать, когда столько сена на земле. И тучи опять поволокло с заката. Коровы без сена останутся, – посетовал он вслух.

– Какие коровы… Бабы без мужиков останутся. Сейчас все быстро собирайтесь и пойдем в деревню, – спокойно, твердым командирским голосом, приказал бригадир.

В деревне, не позволив зайти домой, бригадир погнал всех мужиков к сельсовету. Следом туда же пошли и женщины.

А у сельсовета уже гудела толпа. Там собрались все сельчане от мала, до велика. Подошедшие с покоса люди сразу услышали незнакомые слова: «Всеобщая мобилизация».

У входа в сельсовет, недалеко от крыльца, стояла машина-полуторка с откинутым задним бортом. В пустом и, казалось, просторном кузове за маленьким столом сидели двое военных в форме НКВД. Они громко выкрикивали фамилии мужиков и молодых парней, те подходили по очереди к машине, получали повестки, расписывались в толстой тетради, понуро, не проронив ни слова, отходили в сторону, но домой не шли, как будто поджидали каких-то новых лучших вестей.

Когда повестки кончились, один военный поднялся из-за стола и, обращаясь к собравшемуся народу, сказал короткую речь:

– Товарищи! Пришел наш черед защищать Родину с оружием в руках. Сейчас вы все получили повестки. Там указано кому, в какой срок явиться в райвоенкомат. Первых пятерых, которым приспела пора призыва на действительную службу, мы увезем сегодня.

Он прочитал по тетрадке фамилии первых новобранцев, приказал им идти сейчас домой и дал два часа на сборы. Остальных просил быть готовыми к отправке завтра и послезавтра.

– В последнюю очередь, но не позднее, чем к концу недели, будут призваны семейные мужики, - предупредил военный.

– Как добираться до района? Ехать-то не на чем, все лошади в работе, – кто-то выкрикнул из толпы.

– Председателю колхоза дано указание, чтобы всю эту неделю, каждый день, выделял по две-три подводы, а если понадобится, то и больше, для новобранцев. Ему разрешено приостанавливать любые работы в колхозе, чтобы полностью обеспечить транспортом мобилизуемых сельчан.

Ближе к вечеру увезли первых молодых ребят. Они даже перекуску собрать, по-хорошему не успели. Хотя в повестке было сказано, чтобы взять еду на двое суток. Их проводили как-то второпях. Родители будущих воинов, которых в спешке увозили в кузове на машине НКВД, еще не успели понять, что случилось. Даже испугаться не успели. Никто в деревне тогда не знал, что немцы уже бомбят наши города, что стонут раненые и гибнут сотнями необстрелянные бойцы Красной Армии. Не скоро все это узнают люди.

Тогда никто не понимал, зачем эта война? Для чего она? Кто зачинщик. Никто даже не держал в мыслях, что заберут сразу всех и большинство навсегда. Поэтому первых парней-новобранцев провожали буднично, без слез и причитаний. Провожали так же, как еще недавно на финскую войну. Думая, что скоро все вернутся.

Осознание всего случившегося, как большой беды, пришло позже, к концу недели, когда стали брать всех подряд, словно мести под метелку; не пощадили даже пожилых мужиков, обремененных семьями.

Именно в этот день пролилось море слез человеческих и столько же «зелена вина». Плакали те, кто оставался. Пили – уходившие.

Обычно в деревне редко кто покупал водку в магазине. И выпивали, как правило, только по праздникам. Да не водку, а самогонку. Водку покупали либо приезжие, либо деревенские, но по какому-нибудь неожиданному случаю.

Вот и тогда горе пришло невзначай. Это как похороны, а потом обязательные поминки. Только похороны случаются редко и в каком-то одном доме. Тут беда пришла разом во все дома, во все семьи.

И мужики потянулись в магазин. Раньше всего разобрали «Московскую особую» в поллитровках и четвертинках, которые у нас по старинке назывались сороковками. Дальше дело дошло до стограммовых шкаликов («боевые сто грамм»), оставшихся после финской войны. Этими мелкими бутылочками набивали карманы, тащили охапками в руках и ворохами в кепках. Стеклянный звон исходил от мужиков, спешащих со шкаликами по домам, чтобы выпить прощальную чарку и тем притупить хоть немного боль расставания.

В пятницу 27 июня 1941 года, около полудня, мужиков провожали целой деревней. Провожали всех до последнего.

Громадная толпа вместе с рекрутским обозом медленно двинулась от сельсовета по направлению к Шешенскому полю.

Сдержанные разговоры полушепотом, скрип немазаных тележных колес, женские всхлипы, перемежающиеся с причитаниями и криками навзрыд – все это напоминало похоронную процессию. Только горя и слез было больше. Потому что уходили сразу все мужики, и никто не знал, суждено ли будет кому из них возвратиться. Вот и не выдерживали многие женщины, у которых тихий плач временами сменялся воем в голос. Знать чуяли они близкую беду.

Медленно двигался печальный обоз, увозивший все мужское население деревни. На телегах сидели только малые дети, старики и кое-кто из мужиков, перебравших во время прощальной трапезы. Следом за обозом маленькими кучками шли провожающие вместе со своими уходящими на войну мужиками. Шли семьями, целыми семьями, которые в таком виде доживали последние минуты. Слава Богу, что об этом тогда никто не знал. Иначе умерли бы от горя провожающие и могли не выдержать многие из уходящих мужиков.

Шли, тихо разговаривая. Иногда в разных местах разговоры прерывались то редкими всхлипываниями, то громкими рыданиями.

Но большей частью шли медленно и почти безмолвно.

Замыкали шествие двое военных на рослых конях. Все в портупеях и с наганами на боку. Это те самые, что вручали повестки. Они не торопили шествие. Ехали, чуть приотстав и зорко оглядывая толпу.

Первые подводы скорбного обоза вышли за околицу и, скрипя колесами, уже двигались по Шешенскому полю, а сопровождающие их конники еще метались среди растянувшейся толпы у последних домов на краю деревни, как будто опасаясь, не вздумает ли кто сбежать и скрыться в густом придорожном сосняке.

С каждым шагом, с каждым мгновением все дальше позади оставалась деревня, в которой родилось большинство уходящих мужчин. Они тут выросли, нашли своих суженых, обзавелись детьми и вот теперь уходили в неизвестность. Уходили не по своей воле, не по своей нужде.

Большая тревога и неутоленная печаль переполняла души уходящих селян. И все-таки большинство из них надеялись, что вернутся. Ведь не было еще случая, когда кто-то уходил и не возвращался. Многие мужики прошли действительную службу, финскую компанию, лесоповал под Рыбинском – и все вернулись домой. До этого у некоторых стариков была первая мировая война, а следом – гражданская. И всех Бог миловал. Потому и не могли подумать уходящие мужики, что бывают войны, с которых не возвращаются. Да и войн таких, наверное, раньше не было. А те, какие случались, обходили наши глухие места стороной. Потому многие и не теряли надежду, обещая своим близким, что скоро вернутся.

Другое настроение было у моего отца. Он шел молча. Нес на руках самую младшую мою сестренку. Иду и ни разу не улыбнулся ей, уснувшей на ходу. Я время от времени заглядывал ему в лицо и с трудом узнавал. Мне все время казалось, что отец сейчас заплачет, а его, так тяжело переживающего разлуку, возьмут да пожалеют и отпустят обратно домой.

Мужики заранее договорились прощаться на середине Шешенского поля. Все равно расставание неминуемо. Лучше уж побыстрее кончить эти муки. Ради женщин, которых надо пожалеть может быть в последний раз.

Не успел Матвей Иванов по старой бригадирской привычке скомандовать женщинам, что пора возвращаться домой, как из толпы провожающих вышел мой отец. Он повернул назад и медленными тяжелыми шагами пошел в сторону деревни. Все сразу замерли оторопело. Даже на какое-то время прекратился плачь женщин. Казалось, что люди не только онемели, но и перестали дышать.

Лишь один из верховых военных сперва заерзал в седле, а потом резко повернул лошадь вслед за отцом, чуть не передавив растерявшихся женщин.

Но отец, сделав десяток шагов, остановился. Оставшись один среди поля, он распрямился во весь рост, чтобы в последний раз взглянуть на Понизовье, крайние дома которого еще виднелись среди сосен. Всем показалось, что он очень долго сосредоточенно смотрит на широкое это поле, на дома вдали, на голубое небо без единого облачка. Наверное, хотел он запомнить эти родные места, где прошло детство и, какая ни есть, вся жизнь.

Отец снял шапку, низко поклонился в сторону деревни и, трижды перекрестившись, промолвил тихо: «Прощай, Понизовье! Может, больше мне не видать тебя…».

Когда отец повернулся и пошел обратно, все ужаснулись, увидев его обезображенное горем лицо и ручейки слез, текущих из глаз. Даже начальник в седле, ринувшийся было за отцом, не посмел сказать ни слова и замер, как по команде «Смирно!». Наверное, он впервые по-человечески осознал, какая беда надвигается на людей.

Отец молча подошел к нам, вытирая слезы ладонями больших своих рук. Мы с сестрой Ирой стояли около мамы, держась с двух сторон за подол ее юбки. Младшую нашу сестренку Иду, которой недавно исполнился год, мама держала на руках, прижав к груди.

Отец взял меня на руки, приподнял высоко, поцеловал, сказал, что я уже большой и должен во всем помогать маме. Потом он поднял и поцеловал сестру Иру. А когда пришел черед младшей, отец дрожащим голосом сказал: «Эта и помнить меня не будет».

Мама стала его успокаивать, вытерла платком нескрываемые слезы с глаз, и тут раздался громовой голос военного начальника: «Все, женщины, прощайтесь и по домам! Иначе мы и к вечеру не доедем».

Отец трижды поцеловал маму и на прощанье проговорил уже спокойным голосом: «Береги детей. А мне что будет, то будет». И пошел к своей подводе. Больше он ни разу не обернулся назад.

Подводы с рекрутами все удалялись, убыстряя шаг. А мы – оставшееся население деревни – стояли, не шелохнувшись, и молча смотрели им вслед.

Когда обоз, увозивший последних мужчин, скрылся за поворотом в соседней деревне Шешено, только тогда, еле опомнившись, все побрели домой. Не знали мы тогда, что не увидим больше своего отца, что даже не получим от него никакой весточки. Ничего мы тогда не знали…

 

МАКСИМЫЧ

МАКСИМЫЧПриближался светлый праздник Пасхи. В тот год она была поздняя и пришлась на 25 апреля. Дед Васька загодя предупредил, что Пасху отметим. «Война притомила всех. Круглые сутки уже какой год тянем непосильную лямку. Надо хоть один день дать отдых душе и телу», – сказал он и велел понемногу готовиться к празднику.

Начиная с Чистого четверга, женщины взялись за уборку в доме. Даже половину, занятую военными, вычистили и вымыли, как в прежние довоенные времена. С особым усердием мыли полы, затоптанные десятками ног. Сначала их смачивали теплой водой, “чтобы отмокла грязь”. Потом долго терли веником-голиком, подсыпая дресвяный песок. Когда несколько женщин, задрав до колен длиннополые юбки и прихватив по голику под правую ногу, проходили из конца в конец большой горницы, надраивая половицы, их ритмичные движения напоминали какой-то странный танец, явно доставлявший удовольствие. А уж про пользу и говорить нечего. Из-под веника, несмотря на черную грязь, которая соскребалась с пола, все чаще стали выглядывать чистые доски. А в конце, под лучами весеннего солнца, пол засиял удивительной желтизной.

После мытья, как только полы успели хорошо просохнуть, их сплошь застелили полосатыми домоткаными половиками. И в доме до срока воцарилась праздничная обстановка.

В Христово воскресенье раньше всех встала бабушка. Она убрала с пола постельники, обернулась к божнице, припала на колени и, низко кланяясь, стала читать молитвы.

«Христос воскрес из мертвых,

Смертью смерть поправ,

И сущим во гробех

Живот даровав.

Вознесся еси, восславился еси

И указал яко еси

Путь должникам своим».

Молилась бабушка долго. Я, чтобы не мешать, потихоньку вышел на кухню. Там никого не было. Один дед Васька, которого все в деревне и в районе звали уважительно Максимыч. Накормив во дворе скотину, он собирался умываться.

Мне давно хотелось узнать, как он, с такой широкой бородой во всю грудь, свисающей почти до пояса, ухитряется мыть лицо по утрам. Я думал, что ему придется отдельно мыть бороду, стирая ее, как белье, и отдельно лицо.

Устроившись в уголке за дверью, я с большим любопытством смотрел на деда.

Первым делом он доверху наполнил медный рукомойник водой из котла. Потом я увидел, как, набрав воду в свои огромные ладони, он резко плесканул ее себе в лицо прямо на взлохмаченную бороду. И сразу стал растирать ее, как бы расчесывая пальцами, словно гребнем. И снова плескал в лицо водой, потирая, комкая и теребя буйную растительность. Он проделывал это много раз, до тех пор, пока не кончилась вода. И каждый раз покрякивал, пофыркивал, выражая приятность этого привычного занятия.

После умывания, дед Васька, сняв с гвоздя большое холщовое полотенце, долго растирал им лицо, а потом, как промокашкой, сушил бороду. Затем, принарядившись в новую клетчатую рубаху-косоворотку и оглядев себя в треснувшее пополам зеркало, он вышел к женщинам, которые убирали в комнате.

– Поздравляю всех со светлым праздником пресвятой Пасхи! Христос воскрес!

– Воистину воскрес! – ответили женщины хором.

Максимыч перекрестился, глядя на иконы, прошептал слова короткой молитвы, а потом сказал: «Вы тут приберитесь, а в обед за общим столом все вместе отметим праздник. Поблагодарим Бога, что живы пока».

Осенью сорок второго года всех жильцов нашей деревни спешно вывезли на пароконных подводах. Сказали, что немец опять прет в нашу сторону, что линия фронта рядом и надо быстрее убираться отсюда. На сборы дали всего час. И взять смогли только узелок теплых вещей да корову.

Тогда у нас впервые прозвучало незнакомое слово «эвакуация». Случилось это уже после того, как нас освободили из под немцев. В начале войны про нас видно просто забыли. А теперь объявили, что вывозят от линии фронта. Но куда, не сказали. Наверное, увезли бы далеко. Выручил случай. В райцентре не могли найти человека на должность зав. базой райзаготконторы. Зам. пред. РИК а Рослов, вызвал маму и предложил эту тяжелую, хлопотную работу. Мама согласилась. Лишь бы остаться в райцентре, недалеко от дома. Рослов написал записку Максимычу, сказал, что тот должен определить нас на житье в деревне Юшино, которая рядом с райцентром.

Нас привезли в Юшино. Красноармеец, шагавший рядом с повозкой, остановил лошадей у ворот большого дома, где жил Максимов Василий Максимович.

Хоть исполнял он должность бригадира колхоза, но и односельчане, и районное начальство заглаза звали Максимыча хозяином. Он один правил делами колхоза и населением окрестных деревень. Как потом узнали, хорошо правил. «Крепкий старик. Рука у него твердая. Побольше бы таких в тылу и на фронте. Скорее бы немца одолели», – вспомнились слова Рослова, сказанные маме. Тогда же он добавил: «Это бородатый мужик, который только что вышел от меня и с ним вы, наверное, едва не столкнулись у двери».

Теперь Максимыч вышел нам навстречу, сухо поздоровался и спросил: «С чем пожаловали?». Вместо ответа мама отдала ему записку.

Максимыч вынул из бокового кармана очки в кожаном футляре, аккуратно их приспособил на носу, развернул листок и стал читать. Когда прочитал, то окинул строгим взором нашу подводу с привязанной к телеге коровой и прорычал густым басом:

– Корова, видать, не кормлена и не доена сутки. Я принесу свежего сена, а ты возьми у хозяйки ведро и подои. Да, живо! А то молоко перегорит, еще и с коровой намаешься.

– Нам бы где-нибудь на житье устроиться, – негромким голосом попросила мама.

– Делай, как я сказал. Потом ребят накорми. Хлеба я велю дать, а молока сколько-нибудь сама надоишь.

В это время невпопад заговорил красноармеец, правивший подводой и привезший нас сюда.

– Ты, дед, давай, выгружай эвакуированных! Я тороплюсь. Надо засветло обратно успеть.

– Тут и вокруг, на сколько глаз хватит, командую я. А твое дело исполнять, – спокойным ровным голосом сказал Максимыч. – Пойдем во двор, возьми сена и дай лошадям; тоже, видно, давно не кормлены. Потом разберемся.

Разбирались долго.

Дом, куда нас поселил Максимыч, недавно чуть не разбомбили немцы. Он стоял без окон и дверей, с залитыми кровью половицами. Человеческой кровью.

В этом доме, как потом писали в районной газете, «от бомбежки коричневых пиратов, Щербакова Вера умерла». Ее кровь так и не смогли до конца отмыть с половиц наши мама и бабушка.

В таком доме предстояло жить. А, как говорят, на носу была зима.

Пока мы жили в этой хоромине с дырками от осколков бомбы в стенах и почти без крыши, – все это время от холода страдали больше, чем от недоедания.

Когда стали совсем замерзать и почти все заболели, Максимыч пожертвовал нам баню, которая раньше топилась по-черному. Он же нашел и помог установить печку-буржуйку. И дров для начала дал. Но их хватило не надолго. Мы снова стали замерзать, опять одолели болезни.

Эта зима сорок второго – сорок третьего года, была для нас, пожалуй, самой тяжелой за всю войну.

Скоро после Рождества установилась ясная солнечная погода и немцы возобновили бомбовые налеты на мост через реку Сережу. По большаку Торопец – Холм, через этот мост непрерывно шли колонны с военными грузами к фронту. Бомбежки продолжались каждый день, а по мосту они попасть не могли. Мост находился в нескольких сотнях метров от бани, где мы жили. И одна бомба чуть не угодила в наше прокопченное насквозь жилище. Вернее, она разорвалась не так уж и близко, но этого хватило, чтобы сдвинуть с места верхние венцы банного сруба и снести крышу. Хорошо еще, что не рухнул потолок и мы остались почти невредимы.

Тогда и взял нас дед Васька в свой дом. Сжалился над нами. Хотя там одну половину занимал взвод зенитчиков, а в другой половине, кроме хозяев, уже жили три семьи эвакуированных, таких же бедолаг, как и мы.

– Ты, иди работай спокойно, – сказал маме дед Васька в первые же минуты, как мы поселились в его доме. – Я велю хозяйке, чтобы дала ребятам похлебать горяченького. Завтра сама что-нибудь сваришь. Заодно с соседками по несчастью познакомишься у шестка. Может и поссоришься потом. Но если хочешь тут остаться, со всеми придется жить в ладу. Иначе худо будет.

– Постараемся, – ответила мама. – Мне еще с начальством придется объясняться за опоздание. Сейчас с этим очень строго.

Чтобы накормить всех, каждое утро на кухне, куда выходило чело русской печи, собирались четыре стряпухи, не считая хозяйки. Каждая из них следит за своим чугунком в пылающей огнем топке. И всякая норовит свой чугунок придвинуть поближе к огню, а соседский потеснить в сторону загнетка. Самые проворные лезут в печку с ухватом, не глядя на других. Некоторые даже осмеливаются потеснить хозяйку. Начинается тихая перебранка, готовая быстро перерасти в настоящий скандал.

Василий Максимович появляется на кухне как раз в тот момент, когда рассвирепевшие женщины готовы от ругани перейти к рукопашной.

– Цыц! Вы, бабы, не гневите Бога и меня тоже. А то ведь вышвырну на мороз! Всех! – предупреждал Максимыч и уходил.

На кухне сразу воцарялся мир.Еда во всех чугунках поспевала к сроку. Женщины за общим столом кормили детей, обедали и мирно, доброжелательно вели беседы.

Потому что был хозяин в доме. Хороший хозяин!

Там мы пережили зиму и дождались Пасхи.

На дворе была весна сорок третьего года.

По случаю Пасхи, баба Маша повесила на окна кисейные занавески и под иконами в переднем углу зажгла лампадку. Весь дом уже с утра заполнился вкусными запахами. В этот день женщины, как обычно суетились на кухне. Но не было в печке множества чугунков. Дед Васька выделил большой кусок мяса и мисочку топленого масла, чтобы приготовить общий праздничный обед.

Пасхального пирога не пекли. Не нашлось пшеничной муки. А вот яйца сварили все, что успели снести к той поре хозяйские курицы. Сварили не как обычно, а в воде с луковой шелухой. Яйца получились очень красивые, густого вишневого цвета. Дед пересчитал их и с печалью заметил: «На всех не хватит». Тогда он три яйца положил на блюдце и поставил под иконы, а остальные велел по яичку раздать детям. И еще он распорядился сначала накормить детей, а потом уже устроить застолье для взрослых.

У нас дома и тут обычно все ели из большой общей деревянной миски. На этот раз баба Маша правильно сообразила, что лучше всем дать отдельно, чем потом утихомиривать свары из-за каждого кусочка мяса. Она вытащила из буфета все, какие нашлись, фаянсовые тарелки, зачастую с отбитыми краями, положила туда по маленькому кусочку мяса, а потом налила из большого чугуна наваристых жирных щей. И всем дала по краюхе свежевыпеченного хлеба с хрустящей нижней корочкой. Еда оказалась настолько вкусной, что все быстро опустошили и даже вылизали тарелки. Туда же нам наложили рассыпчатой гречневой каши и дали по ложке растопленного коровьего масла. А напоследок угостили клюквенным киселем, сваренным на меду. Обед получился необыкновенно сытный и вкусный.

Насытившись, мы вышли из-за стола, чтобы освободить место взрослым. Я собрался убежать на улицу, но там моросил дождь. Вернувшись домой, нашел уютное место, где можно переждать непогоду. Устроился на широкой лавке возле кровати хозяев. Там, спрятавшись за плотной ситцевой занавеской, стал наблюдать за всем, что делалось в доме; стал прислушиваться к любому звуку, стараясь ничего не пропустить.

За стеной, в комнате военных, раздались гитарные переборы. А я думал, что она пуста. Еще рано утром всех этих постояльцев куда-то строем увел хохол-старшина. Значит, дома остался лейтенант, который командовал военными, а сейчас в одиночестве разгоняет тоску-печаль.

Максимыч перед праздничным обедом появился, как бы сейчас сказали, в парадном наряде. Вместо будничной фуфайки или холщовой рубахи, на нем был суконный френч темно-зеленого цвета. На груди красовались георгиевские кресты и золотая медаль «За храбрость». Таких я раньше не видел. Не знал, что кресты называются «Георгиевскими» и что при царе Николае Втором они считались высшей боевой наградой.

Максимыч поставил на стол четвертную бутыль мутноватого самогона и пошел приглашать к столу лейтенанта. Тот поблагодарил за приглашение, но вежливо отказался: «С удовольствием бы, но не могу. Служба! Круглые сутки служба!»

За столом собрались женщины и Максимыч. Он разлил самогон в граненые стаканы: женщинам по половинке, себе целый.

– Ну, что ж, бабы, с праздником вас! Дай Бог всем здоровья и сил! Выпьем за то, чтобы скорее кончилась эта проклятая война. Чтобы к следующей застолице все вы были дома и сидели по лавкам вперемешку с мужиками.

Выпили молча. Некоторые сразу всплакнули. Горько им было. Горько и печально. Потому что никто не знал, сколько продлится война и сколько горя она еще принесет в каждый дом. Не знали эти женщины, что у них впереди, не знали даже, как будут жить завтра. А, главное, они не знали, но внутренним чутьем чуяли, что давно уже все стали вдовами.

Даже богатый стол не принес радости. Все понимали краткосрочность этого события. Завтра начнутся будни, как тогда говорили, суровые будни войны. Пройдет этот легкий дурманящий хмель, исчезнет желтизна намытых полов, выветрятся запахи сытного праздничного обеда.

А что останется? Какие беды-печали еще лягут на женские плечи? Какие утраты и передряги еще предстоит пережить? Этот праздник им казался не сегодняшним, а каким-то чудным образом пришедшим сюда из тихой довоенной жизни. Поэтому не было за столом обычных раздольных песен, не было веселых шуток. Только слезы украдкой. Говорили шепотом, как будто не на празднике, а на поминках.

Максимыч налил себе еще полстакана, выпил медленно короткими глотками, отрезал острым ножом кусочек розового шпика, взял головку чеснока и потом долго молча жевал.

– Вы не печальтесь, бабы, – сказал он с дрожью в голосе, – армия наша, вон как немцев стала колотить; значит, есть сила, значит, воевать научились. Не то, что первое время, когда без толку гибли и к немцам в плен попадали тыщами. Теперь наши солдаты частенько сами немца бьют. На войне все от живого человека, от солдата зависит. Не ружье, не танк немца бьет, а солдат. Значит жив он и крепок, коли супротив ихнего напора и ихней техники выдюжил. Я всю первую германскую в окопах провоевал. И ведь жив. Здоровьем тоже Бог не обидел. На войне выживает тот, кто головой маракует. Под пули лезет храбрый дурак, а умный солдат норовит не только врага порешить, но, главное, думает, как себя для другого боя сберечь.

– Видно ты, Максимыч, не только беречься, но и воевать хорошо умел. Вон, глядите-ка, бабы, вся грудь в крестах. Такие награды, наверное, зря не давали. Может расскажешь, как все было, коли к слову пришлось, – попросила мама.

– Долгая это история. Война, первая германская, не один год нас в окопах держала. Всего не расскажешь. Я только про последний золотой крест… К нему еще полагалась золотая медаль «За храбрость». Вот она. Ленточки на колодках все прохудились, а кресты да медаль сияют. Тут недавно собирали пожертвования «в фонд обороны». Про мои награды речь завели. Мол, золото – дорогой металл. На него целый танк построить можно. Уговаривали отдать. Но я отказал. Потому что все награды мне очень дороги. Они моей кровью окроплены.

– И правильно сделал, – почти хором одобрили женщины, – рассказывай дальше

– Я вам расскажу про золотой крест и медаль. Для солдата тогда не было наград выше этих.

– Расскажи, расскажи, – загудели женщины.

– Сперва надо сказать, что на действительную службу я попал еще до войны. Тогда и подметил меня наш командир роты. Выделил одного из всех и отправил учиться. В Питер, в школу «Гвардейских подпрапорщиков». Вначале я обрадовался, а потом не раз приходило в голову: лучше бы рядовым служить. Нагрузку давали такую, что к вечеру дух вон. Хотя и силен я был тогда, ох, как силен! Двухпудовой гирей играл, будто мячиком.

– Да ты и сейчас, хоть в годах, но при силе, – заметила мама.

– Сила, конечно, есть, но не та. Последнее время поясница подводит, частенько болит. Иногда согнуться не могу. Тогда молодой был, все мог. Определили меня в группу, где учили минному делу. Но прежде грамоте добавили порядком. А дальше, где не хватало учености, помогала смекалка. Учили с раннего утра и чуть не до отбоя. Торопились. Видно чувствовали приближение войны. Зато кормили, как на убой. В столовой белые скатерти, чистота, дорогая посуда. Хлеба черного и булок – ешь, сколько хочешь. И приварок хороший готовили. Одного мяса полагалось на душу по фунту в день. Потом и солдатам на фронте такой же паек назначали. Может, ситный хлеб да масло не каждый день давали, а остальное досыта.

– Не то, что сейчас, - перебила рассказчика мама, вспомнив, как бабушка скормила дома весь хлеб голодным красноармейцам.

– Тогда война была полегче, а Россия, – богаче. Но и тогда война наделала много бед. Грянула она, как всегда, исподтишка. Толком не доучив, нас выпустили, в звании старших унтер-офицеров. Я сразу попал на фронт. За отличие в первых же боях, мне скоро присвоили очередное звание подпрапорщика и назначили командиром взвода минеров. Ох, и попортил же я со своими ребятами фрицевских мостов да переправ. Много хваленой немецкой техники утопил в наших реках. Самих фрицев порешили немало. Ни одного рядового солдата во взводе не осталось без наград.

– Сейчас бы таких храбрецов, может, давно бы выгнали немцев с нашей земли, – вступила в разговор долго молчавшая моя бабушка.

– Храбрецов и сейчас хватает. Не хватает ума. Особенно командирам. Даже по нашим сводкам с фронта, которые слышишь из «тарелки» репродуктора, можно понять, что многое делается не так, как надо. Иной раз на явную погибель гонят командиры своих бойцов. Тут прошлой зимой видел, как узбеков при всей амуниции заставляли на лыжах ходить. Они отродясь снега не видели, а их на лыжи. Стоят врастопырку, а двинутся с места, как коровы на льду. Жалко смотреть. Пошлют их на фронт, а получится на убой. Когда я учился, а потом служил, нам каждодневно твердили, как библейскую заповедь: «Берегите солдат!» Я перед вами, как перед Господом Богом могу сказать: ни одну солдатскую душу не загубил по недоумию, трусости, либо недогляду своему. И сам за чужие спины не прятался. Зато уважали и солдаты, и офицеры. Награды заслужил, животом рискуя. Ранен был много раз. По госпиталям валялся. Но раны на мне заживали скоро, как на собаке.

– Ты про золотой крест расскажи. Небось, много немцев положил, коль дали такую награду? – спросила мама.

Максимыч налил еще себе в стакан мутной жидкости из бутыли, выпил, крякнул несколько раз, занюхал хлебом и начал.

– Было это под Перемышлем. Давно было, а вспоминаю сейчас, как про вчерашнее. Тогда мы успешно наступали. Но на пути наших войск оказалась горка: невысокая, круглая, как пуп торчит среди полей да перелесков. И справа и слева от горки фронт далеко продвинулся вперед, а тут, посередке, все застопорилось. Бьют фрицы с этой горки, как бешеные. Из пушек и пулеметов бьют. Головы не поднять поверх окопа. Того и гляди, насквозь прошьют. Стал у нас этот пуп, как бельмо на глазу. Ротный сказал, что немцы там ДОТ соорудили. Так разведка донесла. Говорят, немец-паразит всю горушку в железобетон заковал. Тяжелые гаубицы выкатили на прямую наводку, долбили фугасными и бронебойными снарядами, - и хоть бы что. Как наша пехота чуть из окопов высунется, навстречу сразу шквал огня.

– А как же вы все-таки одолели немца? – спросила бабушка, стараясь не пропустить ни единого слова рассказчика.

– Ротный вызвал меня в штабную землянку и приказал взорвать ДОТ. «Коль вы минеры, вам и карты в руки, – сказал ротный, – только смотри, чтобы осечки не вышло, это приказ командующего, весь фронт на нас смотрит с надеждой» – предупредил он и спросил, как я думаю организовать это дело. Тут я и доложил свою давнюю задумку: сделать со стороны овражка невидимый подкоп, заложить побольше заряд и рвануть. План понравился командиру роты, только он предупредил: «Помощи ждать не от куда, обходись своими силами!» Единственное, что обещал: «Артиллерия будет изредка обстреливать ДОТ, делая вид, что никак не может одолеть эту преграду».

Максимыч подробно рассказал, как рыли тоннель. Начали с овражка, по дну которого протекал ручей. Все делалось при строжайшем соблюдении тайны. Даже свои не знали про это секретное задание. Работали только ночами, посменно. Наравне со всеми работал командир взвода Максимов Василий Максимович. Он не только приглядывал за всеми делами, проверял по буссоли направление на ДОТ, но каждую свою смену копал лопатой суглинистый грунт. Все, что выходило из-под лопат, грузили на простыни а потом волоком по кустам, опасаясь просыпать хоть пригоршню, тащили к оврагу и расстилали тонким слоем в русле ручья. Днями солдаты отдыхали, а с наступлением сумерек снова лезли в свою «кротовую нору». От сумерек до рассвета работа не прекращалась ни на минуту. Под конец, когда силы у всех оказались на исходе, менялись через каждые полчаса. Таская грунт по кочкам да кустам, извели все простыни. Не только армейский запас, но и со склада полевого госпиталя. Все изорвали на ленты, которые потом, в ожидании смены, жгли на маленьком костерке. Молодые, здоровые ребята иной раз вылезали из своей норы уставшие до изнеможения. Отчасти спасало то, что кормили их днем и ночью. Хлеб, наваристый горячий суп, мясо, – все доставлялось вовремя и, как говорится, по потребности. Особенно подкреплял солдат крепкий горячий чай с ситным хлебом и сливочным маслом. Его давали им сразу, как вылезали из-под земли.

Когда подрылись по самый ДОТ, и стала слышна возня немцев где-то наверху, тоннель рыть дальше прекратили, а сделали небольшую пещеру. Осмотрев ее, ротный похвалил за работу, а потом признался, что не верил в такую затею.

– Я приказал своим ребятам устроить небольшой отдых, ожидая пока поднесут мешки со взрывчаткой. Отдохнув, мы до самой полуночи, ползком на брюхе таскали эти мешки с динамитом и складывали их штабелями как раз под немецким ДОТом. Больше сотни мешков по три пуда каждый сложили в самодельной пещере. Поставили взрыватели, провели бикфордов шнур и стали ждать приказа. Рванули заполночь, когда немцы все спали. Взрыв был такой силы, что чуть не зашибло своих в сотне саженей. От ДОТа остались одни обломки бетонных глыб. Ротный приказал построить взвод. И тут же в кромешной темноте объявил грязным измученным моим ребятам, что Россия достойно вознаградит героев. И он сдержал свое слово. Наградили всех. А я за эту операцию получил золотой крест и стал полным георгиевским кавалером.

Закончив свой рассказ, Максимыч ушел хлопотать по хозяйству. А бабе Маше велел поставить самовар и подать мед к чаю. Мама меня тоже позвала пить чай с медом.

Когда все уже собрались расходиться, к столу снова подсел Максимыч, чтобы добавить к своему рассказу удивительную подробность. Оказывается, до войны, все советское время, он держал свои награды где-то в тайном месте и никому про них не рассказывал. Потому что людей с такими наградами считали «приспешниками царского режима» и могли сослать на Соловки. Почитать такие награды стали только в войну. «И то, сначала вроде бы уважили старых воинов, признали их заслуги перед отечеством, а потом чуть не реквизировали награды в фонд обороны» – сообщил дед Васька. Не знал он тогда, что эти награды ему еще пригодятся, сослужат добрую службу.

Лет двадцать спустя после того памятного пасхального обеда, я как-то летом приехал в деревню Юшино, чтобы навестить Максимыча. Там и услышал я еще одну историю про его давние награды.

Будучи глубоким стариком, но пребывая в добром здравии, Максимыч все свои сбережения, накопленные от продажи меда и яблок, употребил на постройку нового дома. Тот старый, где мы жили в войну, еще стоял. Но требовала ремонта крыша, подгнили нижние венцы. Да и семья выросла так, что не помещалась в старом доме. Вот и построил старик с сыновьями новую пятистенку. Построил добротно, из смолистых сосновых бревен чуть не в обхват толщиной. Уже стояли высокие стропила со сплошной обрешеткой из дюймовых досок. Имелись рамы, двери и все остальное, что необходимо для внутренней отделки. Не хватало одной крыши. Ее Максимыч не хотел делать по старинке: из теса – дорого, а из дранки, – недолговечно. Он думал сделать такую крышу, чтобы хватило детям и внукам. К тому же обрешетка была приспособлена под новый для тех мест кровельный материал, – шифер. Этого шифера надо было иметь около полусотни листов. Нашлись и деньги для такого случая. А шифер, как выяснилось, «давали по разнарядке райисполкома и в порядке очереди».

Мы сидели за столом, и после рюмочки «Столичной» Максимыч рассказывал мне про свои мытарства по инстанциям.

Пошел он в «Райсельхозснаб», где отпускали такой материал для колхозных строек. Девушка кладовщица объявила, что может записать в очередь под девяносто первым номером. А потом добавила, что ждать придется долго.

– Родненькая, так я же помру раньше, – взмолился Максимыч.

– Ничем помочь не могу, – услышал равнодушный ответ.

Домой вернулся ни с чем и в печали. Тогда ему пришла в голову мысль – проделать хитроумный ход.

Максимыч одел почти новую гимнастерку из зеленого сукна, прикрепил к ней все свои награды, старинные и советские, глянул на себя в зеркало и решил, что в таком виде хоть в кремль пустят. А он всего лишь решил сходить на прием к председателю райисполкома.

Однако в приемной путь ему преградила широкая моложавая секретарша.

– Он занят, – отчеканила секретарша давно выученные слова и показала на запертую дверь председательского кабинета.

– Для меня он не может быть занят. Скажи, что просится полный Георгиевский кавалер Максимов Василий Максимович.

После этих слов, секретарша зыркнула на посетителя, что делала крайне редко. Она увидела, что из под длинной сивой бороды лопатой, выглядывает ряд крестов. Секретарша раньше не видывала таких наград, но догадалась, что они и есть, – знаки отличия Георгиевского кавалера. Тут же сообразила, что, наверное, при царе еще получены. А потом подумала: не контра ли какая этот странный дед с крестами. И все-таки доложила. Чутье подсказало, что иначе можно накликать неприятности на свою голову.

Дверь кабинета отворилась, и оттуда послышался громкий голос:

– Заходите!

– Зайду. Потому что дело есть важное. Для меня важное. А твоя дамочка пущать не хотела. Видно не научили ее в свое время стариков уважать.

– Теперь чего об этом… Вы здесь. Рассказывайте про свое дело.

Все рассказал Максимыч. И про дом без крыши, и про хождения по инстанциям, и про очередь, в которую его записали, предупредив, что не доживет.

Председатель райисполкома разъярился. Еле сдерживаясь от грубой брани, он отчитывал по телефону какого-то мелкого начальника.

– Как вы могли отказать Георгиевскому кавалеру. Таких больше в районе нет, да и в области вряд ли найдутся. А вы ему волокиту устроили. Гоняли старика зря, по конторам заставляли мотаться. Немедленно выдайте шифер за наличный расчет и на своей машине доставьте туда, куда он скажет.

Председатель резко бросил телефонную трубку. Его лицо покраснело и покрылось мелкими капельками пота. Едва отдышавшись, он стал быстро писать на большом листе бумаги.

– Вот, дедушка, записка. Идите туда, где вас поставили в очередь. Теперь там по-другому встретят. Шифер выдадут и вместе с ним домой отвезут. Если еще что понадобится, приходите.

– Премного благодарен. Все остальное у меня есть. Прошу прощения за беспокойство.

Вот такую историю рассказал мне Максимыч. Я попросил его снова надеть гимнастерку с крестами и сфотографировал во всей красе.

Максимыча давно нет, а фотокарточку храню и часто вспоминаю его добрым словом.

Он мне тогда на прощание повторил, кажется, слова Суворова: «Где силою не взять, там надобна ухватка!» Потом добавил, что так действовал и на войне, и в мирной жизни.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.