Олег СУМИН. ФИЛОСОФИЯ ПОБЕДЬІ: Великая Отечественная война или Вторая мировая война является первой в истории человечества «философской войной»…
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ФИЛОСОФИЯ ПОБЕДЬІ»
 

«Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым –
И значит нам нужна одна Победа, одна на всех - мы за ценой не постоим…»

Б. ОКУДЖАВА

Олег СУМИН

«Уже на 60 лет отодвинулась вглубь истории Великая Отечественная с ее кульминационным моментом – Днем Победы. Быть может не будет ошибкой сказать, что этот день является кульминационным для всей этой эпохи, а Великая Отечественная война – основным ее событием. В нашей новейшей истории уже случились и продолжают случаться множество других военных конфликтов, однако ни один из них не может меряться по своей смысловой тяжести с событиями 1941-1945 годов. Хотя бы уже потому, что данная война была Мировой войной и народы, которые в ней участвовали, стали участниками великих драматических всемирноисторических событий. Смысл этих последних, однако, несмотря на то, что уже прошло 60 лет, все еще полностью не осознан нами, не высказан отчетливо. Мы только чувствуем его. Мы почти физически ощущаем, что в этой войне, в этой эпохе содержится некое великое содержание, мы знаем, что русско-советский народ в этой войне боролся не только за спасение своего отечества, но что он был защитником некоего всемирноисторического разумного смысла, но каков он этот смысл сам по себе, высказать артикулированно достаточно трудно. Если этот смысл и имел попытки какого-либо выражения, то они имели место во фронтовой песне, поэзии, частично кинематографе и литературе военных и послевоенных лет. Всякое же рефлектированное обращение к этому смыслу давало слишком бедные результаты и не шло далее голой фактологии или изложения казенных плоских представлений. Иными словами сколько-нибудь удовлетворительное осознание смысла Великой Отечественной войны имело место только в художественной форме. Но сколь бы ни имела достоинств форма художественного образа, она всегда остается слишком чувственной, слишком патетичной и этот пафос так и не успевает раскрыть отчетливо своего содержания, всегда остается некая двусмысленность, недоговоренность, которая не может утолить жажду духа к более отчетливой форме знания. Поэтому быть может шестьдесят лет уже достаточно большой срок для того, чтобы на смену форме пафоса, наконец, пришла форма разумного дискурса. Или, по выражению Гегеля, быть может уже пришло то время, когда философия уже может начать «писать серым по серому», быть может уже наступили как раз те сумерки, в которые «вылетает сова Минервы».
 

Великая Отечественная война или Вторая мировая война является первой в истории человечества «философской войной». Все предшествующие сколько-нибудь значительные и известные истории войны были религиозными. Только в этой войне на сцену мировой истории полноправным участником выступает государство, которое создано из некоего нового духа – идеология этого нового государства, народы которого в конечном итоге и станут победителями в этой войне, странным образом возводится к диалектической философии Гегеля. Никто в эту эпоху не задумывается особо над тем фактом, что сама эта война начинается и исходит из недр того народа, в чьей культуре была начата и завершена философия, получившая название «Системы абсолютного идеализма». И что еще более многозначительно - знамя Победы в этой войне в итоге удастся водрузить именно тому народу, который единственно осмелится провести невиданный эксперимент по созданию государства, само возникновение которого и его дальнейшее строительство будет выводиться как раз из принципов диалектической философии Гегеля! Не будет поэтому преувеличением сказать, что Вторая Мировая война, закончившаяся победным 9 мая, случается исключительно из-за появления в истории принципов философии абсолютного идеализма, сформулированных Гегелем в первой половине ХІХ века! Соотвественно, чтобы понять смысл этой эпохи, метафизический смысл этой войны и соотвестственно Победы, необходимо вкратце коснуться самих принципов диалектической системы Гегеля, чтобы попытаться понять почему же эта последняя стала причиной мирового духовного кризиса, который и нашел вскоре свое внешнее выражение в двух мировых войнах.

Система абсолютного идеализма Гегеля очень проста. Основными моментами в ней являются понятие диалектики и понятие абсолюта или абсолютного, «всеобщего» мышления. Если понятие «диалектики» хорошо известно современному сознанию, благодаря, главным образом тому, что коммунистическая идеология, пользуясь им кстати и некстати, широко популяризовала его, то понятие «абсолюта», «абсолютного» или «всеобщего мышления» оказались почти неупотреблямыми и вследствие этого и до сих пор малопонятными. Как бы предвидя подобные затруднения и стремясь облегчить наше восприятие, сам Гегель неоднократно поясняет, что абсолют или абсолютное, всеобщее мышление есть ничто иное, как то самое содержание, которое в религии называют богом. Представление о боге есть религиозное понимание абсолютного, но последнее может пониматься и научно-философски. И поскольку философия не есть религия, то в ней речь идет не о вере в абсолют, а о его познании! Диалектика, в которую вскоре вслед за Плехановым и Лениным так фанатично уверуют русские большевики, сделав ее инструментом политики, в системе Гегеля оказывается основным принципом как самой философии, так и принципом развития этого абсолюта-бога, ибо последний не может развиваться иначе, нежели относясь отрицательно к себе самому, различая себя от самого себя и возвращаясь к себе из этого различия. Диалектика есть принцип бытия (и самомышления) этого абсолютного. Таково понимание диалектики в научно-философской системе, где она понимается как необходимый творческий акт всеобщего разума, бога, абсолюта.

Философия немецкого идеализма, таким образом, бросила невиданный доселе вызов религиозной форме духа. Всеобщий разум, в который религия призывала только верить, философия раскрыла как абсолютную спекулятивную диалектику, которую можно познавать в форме научной системы! Все историческое бытие, крепившееся на религиозном понимании разумного, оказалось потрясенным этим открытием немецкой философии. Оказалось, что вся объективная жизнь, вся настоящая и будущая история человечества может и должна быть основана не только на религиозном, а прежде всего на философском понимании разумного, потому что только это последнее всецело свободно. Этот пафос философской разумности выскользнул из духа гегелевского учения и как «призрак» принялся бродить по Европе... Вскоре его великая тень покрыла собой и земли Российской империи.

Выскользнув из дверей университетских аудиторий, попав на «историческую улицу» эта научная и справедливая «диалектическая» истина, губит свое научное содержание и принижается до политического пафоса, требующего разрушения прежнего государства, основанного на непосредственном религиозном чувстве. Принцип свободного, основывающегося на себе самом, творческого, спекулятивного мышления, в дальнейшем сохраняет себя исключительно только как ненаучное представление «о диалектике». В этом своем разрушительном качестве «диалектика» становится принципом построения идеологии, получившей название «коммунистической идеологии», «марксизма» и впоследствии «марксизма-ленинизма». Именно в этом овнешненном виде форма философского понимания разумного укрепляется в русской истории, ломает предшествующую, основанную на религии объективную жизнь и создает новое, невиданное до сих пор в истории человечества государство.

Форма свободного философского спекулятивного разума, выраженного Гегелем, таким образом, с одной стороны, оказывается недоступной непосредственному чувству эпохи, которое в принципе есть непосредственное христианское сознание, возбужденное формой философской рефлексии. Эта непосредственность христианского чувства не позволяет разуму схватить себя «чисто», всецело философски. Но в то же время, на чувственном же уровне, в форме пафоса ухватывается всеобщая необходимость формы философского разума. Неспособная удержать разум в его всеобщности, эпоха низводит разумную форму до степени чувственного представления, до степени авторитета, до степени некоей внешности, которой можно обладать непосредственно. Весь последующий период оказывается периодом обладания разумной формы в качестве некоего внешнего, объективного предмета, защита и утверждение необходимости которого перед лицом всего мира также носит внешний, объективный характер оправдания захвата политической власти и даже военной защиты своего государства...

В своей философии истории Гегель рассматривает историю народов как историю развития общего для всей истории разума. Развитие разума в истории идет таким образом, что один или несколько народов проникаются тем духовным принципом, время для реализации которого настало. Проникнутость народа необходимостью мирового духа делает этот народ всемирно-историческим. Пока народ верен этой необходимости, он является самым главным во всемирной истории – на его стороне право всемирной истории. Все другие народы чувствуют это и уступают ему. Но если всемирно-исторический народ не успевает стать вровень с требованием развития духа (а так чаще всего и было), то он неминуемо должен передать эстафету тому народу, который уже воспринял новый, более высокий принцип развития разума. Вот этот переход определений разума с почвы одного народа на почву другого Гегель называет «соприкосновением» всемирноисторических народов. То есть для того, чтобы один народ уступил место другому необходимо, чтобы эти народы вошли в некое соприкосновение, включающее как разнообразные культурные связи, так и военные столкновения. Соответственно, из этих военных столкновений всегда выходит победителем только тот народ, на чьей стороне «право мирового духа», т.е. только тот народ, кто воспринял в себя более высокий принцип разума. Как характерное нужно отметить то обстоятельство, что инициатором этих «соприкосновений»-войн, как правило, является тот народ, чье право уже клонится к закату. Словно устав от своего всемирно-исторического бремени, он как будто ищет своей духовной смерти, стремясь по видимости к господству над тем народом, которому он и передаст свою великую эстафету. Так, мы видим, как духовный принцип Востока, находящийся в персидском государстве, упорно стремится в Грецию. И принцип разума в облике античной красоты побеждает грезящую духовность Востока (что греки художественно-же осознают в мифе о египетском сфинксе, которого Эдип сбрасывает со скалы своей разгадкой). Греческий мир, когда приходит его время, сам стремится на северо-запад, чтобы стать в итоге провинцией Рима. Рим, соответственно, сам втягивает в свою орбиту племена варваров, которые низвергнут его полуантичное, полухристианское величие и начнут развивать христианский принцип до его необходимой высоты, чего сам Рим сделать не имел сил…

Соответственно этому «принципу соприкосновения» всемирно-исторических народов мы должны рассмотреть, как происходит соприкосновение тех народов, которые будут передавать один другому уже не эстетическую и не религиозную идею, а философскую.

Находясь на периферии христианского мира, славянский мир долгое время находится во власти природы и ведет, с одной стороны, чисто растительную жизнь, а, с другой, попадает под определение восточного – монгольского духа. Чувствуя превосходство христианского духа перед восточным, славянский мир обращается к первому, и это дает ему возможность справиться с азиатским духом. Однако, воспринимая христианскую идею из ее античного источника, славянский мир с самого начала ставит себя в противоречие с развитием религиозной идеи на Западе. Таким образом, мировая история уже с самого начала кладет внутри христианского мира противоречие, которое является для него имманентным и которое нужно рассматривать как ограниченность формы христианской религии вообще.

Этот независимый от духа западного христианства характер проявляется далее в том, что славянам удается создать свою собственную форму письменности. Часть славян при этом не успевают приобрести автономии, они становятся сателлитами западного христианства, что находит свое выражение и в их алфавите, которым становится латинский. Мы же знаем, что коммунистическая идея наиболее мощно была воспринята славянами, которые были более всего независимы от западного христианства, т.е., восточными и южными славянами или теми, кто имел свою независимую культуру.

Итак, противоречие между германским и славянским духом начинает беспокоить Запад еще во времена татаро-монгольского ига, и он стремится разрешить его, вторгаясь в лице крестоносцев в пределы славянских племен.

Славянский мир, исчерпав возможности восточного христианства, в конце концов, сам обращается к более глубокому духу западного, – в лице Петра Первого, – но и это обращение носит половинчатый характер, что на границе 17 и 18 веков снова влечет протестантский дух к Востоку. Вслед за Александром Невским и Петр доказывает себе и миру, что славяне являются независимым принципом.

Этот «исторический зуд» приводит в Москву и Наполеона. В этот раз славянская душевность, потрясшая Наполеона своей непонятностью, уже не удовлетворяется защитой своего отечества только в собственных границах, а в качестве победителя входит в один из важнейших городов западного христианства – Париж. Но тут же снова откатывается на свои просторы, чтобы затаиться в загадочном ожидании.

Противоречие между этими двумя мирами достигает своей кульминации в двух мировых войнах. И во время Второй мировой войны славяно-азиатский анклав водружает свое знамя в столице народа, который дал миру принципы Реформации, являющиеся высшей формой христианской идеи вообще. Теперь, однако, славянский мир не спешит схлынуть в свои исторические пределы и устанавливает свое духовное и политическое господство над значительной частью Европы. Характерно при этом, что весь цивилизованный мир признает это его право, соглашаясь даже на то, чтобы водораздел между славяно-коммунистическим и западно-христианским миром расколол на две части столицу того народа, чьим прародителем был Аларих и из недр которого вышел Лютер.

В этом событии многие будут склонны узреть просто уступку Запада грубой силе – «дикарю Сталину». Дикарем, однако, был также и Аларих, что не означало, что Рим не имел для своего падения духовной причины. Всемирная история, к тому же, не механика, где все можно свести к взаимодействию сил. Во всемирной истории определяющими являются духовные принципы. И падение одного народа перед другим, как и признание права славяно-коммунистического мира диктовать свою волю в Ялте и Потстдаме, есть признание не только его физической мощи, но и правоты его духа.

Итак, мы видим, как историческая самостоятельность славянского мира постоянно беспокоит христиано-германский мир, и он влечется к нему. Дух славян, однако, ему так и не удается сломить, а, наоборот, славяне последовательно входят в качестве победителей в два самых существенных духовно западно-христианских города: Париж (столицу средневековой, католической мысли) и Берлин (столицу реформированного, протестантского христианства). Славянский мир, таким образом, этими двумя непосредственными вхождениями в две столицы западного христианства выражает неудовлетворительность мировой истории в форме религиозной идеи в двух ее основных западных видах – католическом и протестантском (с формой восточного христианства большевики поступили, как мы знаем, еще резче).

Здесь мы видим, как на первый взгляд по необъяснимым причинам мировая история позволяет более отсталым в культурном отношении народам наложить свою волю самым развитым христианским нациям. Это обстоятельство всегда вызывало удивление у самих славян. Специально еще Лев Толстой в «Войне и мире» пытался нащупать эту провиденциальную логику, которая позволила России справиться с Наполеоном. Он, однако, не пошел дальше утверждения того, что «русский народный дух», «гениально почувствованный» Кутузовым, превзошел дух французов и всех других европейских народов, собранных Наполеоном. И если в войне с Наполеоном дух славян все еще недостаточно определен со стороны формы, – дворянство имеет светское образование, формально закутанное в форму традиционной религии, а народ живет совсем языческими представлениями, – то во Второй мировой войне нерелигиозный характер духа славян совсем очевиден, форма этого духа носит наименование «коммунистическая идеология». И мы выше видели, что в основу этой идеологии была положена идея философского разума.

Итак, еще раз подчеркиваем, что этими двумя последовательными вступлениями славян в европейские столицы низвергается сама религиозная форма: с вступлением Александра I на белом коне в Париж символически низвергается принцип католической религии; автографами по стенам Рейхстага и фигурой Жукова на белом коне на улицах Берлина символически низвергнут и принцип протестантской религии. Рим, как европейская столица, остается извне оси столкновений, так как Рим принадлежит более духу античного мира, поэтому он был низвергнут самими германцами. Славянам было необходимо низвергнуть сам собственно германский принцип, и этот последний был сосредоточен именно во Франции и Германии. (Сама расистская теория графа Гобино, возвеличивающая «германщину» появляется во Франции).

Современным толкователям истории хотелось бы представить триумф Александра I и Жукова как триумф православной идеи над идеей католической и протестантской. Однако очень трудно будет этим историкам редуцировать всю коммунистическую идеологию к православной идее. Этот славянский триумф был триумфом становящейся философской идеи над уходящей религиозной. Вторую мировую войну поэтому мы должны рассматривать как внешнее выражение столкновения второго момента абсолютного духа – религиозного – с третьим, – философским. И побеждает последний, ибо право разума на его стороне!

Эту необходимость перехода разума с почвы одного народа на почву другого отмечается и Гегелем при рассмотрении реализации в истории христианской идеи. Она состоит в односторонней определенности народа в духе предшествующего духовного принципа. Так, например, он показывает, как христианская идея зарождается еще на почве античного мира – в Древнем Риме. Однако дух римлян не может начать строить свое объективное бытие всецело на началах христианства. Он сильно определен в эстетизме античного духа. Именно эта историческая закостенелость римлян приводит к тому, что для дальнейшего развития религиозной идеи требуются новые, духовно «девственные» народы, которые начнут строить свою жизнь, свои государства исключительно на основе христианской идеи. Последнее должно стать их субстанциальной основой. И этими народами становятся варвары-германцы. Они вторгаются в Рим, разрушают все старое и начинают сначала. И христианство становится принципом нового строительства.

Нечто подобное мы наблюдаем и при переходе от религиозной идеи к философской. Сама философская идея есть плод западно-христианского мира. Но она появляется «на выходе» этого мира. Христиано-германский мир не успевает воспользоваться результатами своего собственного плода и упускает этот плод уже на почву других народов. Западно-христианский мир пугается философской идеи, которая порождает идею коммунизма. Новое, нерелигиозное ему кажется чем-то чужеродным. Именно эта историческая закостенелость духа приводит к тому, что для реализации нового принципа необходимы «новые варвары», которые являются варварами только частично, т.к. идеи разума не являются для них совсем незнакомыми. И эти варвары – славяне. Вырастая в орбите христианской идеи, они все же «не до конца христиане», поэтому им оказывается легче пожертвовать своей традиционной духовностью, выраженной в православии. И мы видим, с какой легкостью славяне отказываются от своей традиционной религии в коммунистический период.

Эта тема «славянского варварства» была очень хорошо почувствована в русской поэзии и, прежде всего, А. Блоком («Скифы»).

Блока много упрекали в том, что он принял русскую революцию. Однако эту подробность его творчества нужно рассматривать не как недостаток, а как достоинства его поэтического дара. Хотя ему была неясна разумная определенность нового духа России, содержащегося в коммунистической идеологии, что и послужило для него основанием облечь определенность этого духа в облик христианской идеи («в белом венчике из роз....»), но мы можем только отдать дань восхищения духу этого человека, который оказался способен увидеть разумное начало в стихии коммунистической революции. Этот же самый мотив мы находим и у М. Волошина («Божий бич»). Позднее и в среде русской религиозной мысли появляются попытки дать теодицею современной русской истории, (Франк, Яковенко, Бердяев).

Столкновение народов во Второй мировой войне на эмпирическом уровне имеет вид столкновения, двух «тоталитарных» государств или идеологий: коммунистической и нацистской. Мы знаем, из какого духовного источника проистекает коммунистическая идея, какое место в ней занимает философия Гегеля. В не меньшей степени обязана духу философской науки и идеология фашизма, с той только разницей, что эта связь здесь имеет более отрицательный характер. Кризис религиозной идеи на почве западных народов проявил себя в том, что, с одной стороны, началось построение наукоподобной идеологии коммунизма, основывающейся на «диалектике» Гегеля (в создании этой идеологии приняли широкое участие русские интеллигенты и, прежде всего, Бакунин своей статьей в «Немецких ежегодниках» о необходимости «диалектического отрицания» в самой истории, которая сложилась у него непосредственно после увлечения Гегелем). С другой стороны, кризис христианского авторитета выразился в том, что сознание отдернулось назад – в область чувства. Чувство, однако, слишком скользкая и неопределенная почва. Чувствовать можно как необходимое, так и случайное. Именно свойственный религиозной форме иррационализм метода привел к тому, что содержанием чувственного стала родовая, природная определенность духа, оформившаяся в теорию расового превосходства. Фашизм и коммунизм, таким образом, оба оказываются результатом кризиса религиозной идеи в момент перехода ее содержания к форме философского разума. Поскольку и фашизм оказывается болезнью роста культуры, то его мощь первоначально превосходит дух народов традиционного христианства. Европа быстро падает под его натиском. Именно тогда наступает время государства основанного на идеологии, содержащей в себе принципы «диалектической философии».

Здесь не место рассматривать саму эмпирическую сторону хода этой войны. Необходимо только отметить, что именно чувство того, что историческая эстафета выскальзывает из рук германского народа, гонит их на славянский Восток. Именно чувство того, что германцы находятся под угрозой, как всемирно-исторической народ, приводит нацистскую идеологию к тезису о необходимости уничтожения славян как этноса.

Из самих советско-германских сражений необходимо остановиться только на Сталинградской битве, так как именно она является основным поворотным моментом в этой войне, моментом, в котором новый всемирно-исторический принцип – принцип разума – доказывает свое превосходство над уходящим – религиозно-иррационалистическим.

В переизданной в Санкт-Петербурге «Философии истории» Гегеля авторы вступительной статьи приводят мысль Э. Карра о том, что в Сталинградской битве столкнулись две школы гегелевской философии. И, по мнению авторов, это случилось едва ли из-за различного толкования параграфов «Науки Логики».

Вопреки тому, что столкновение у берегов Волги было внешне обусловлено не спором о том, является ли «чистое бытие» тождественным с «ничто», необходимо отметить, что в своей внутренней сути смысл этого столкновения был все же по поводу толкования параграфов «Науки Логики». Вернее даже будет сказать, что в данном случае сталкиваются не «две школы гегелевской философии», а в лице этих двух государств и их армий сталкиваются сами эти категории гегелевской системы! Поскольку косность истории не позволяет ей объективно-спокойно ассимилировать разумную форму, выраженную в системе Гегеля, то ее объективирование, историческое манифестирование проявляет себя в том, что определения философской идеи полагают себя как враждующие государства. В битвах этой войны поэтому мы являемся беспрецедентными свидетелями того, как между собой сталкиваются сами категории гегелевской “Науки Логики”. Поскольку современная, христианская по своему духу мысль, в итоге посчитала вздором положения о том, что «чистое бытие переходит в ничто», то всемирной истории потребовалось воочию всему миру показать на сталинградских и курских полях как бытие сталкивается с ничто, как они переходят друг в друга и как в результате этого рождается категория «становления». Форма философской разумности в этой эпохе, в этой войне была объективирована, поэтому гегелевская система здесь существует более в самих объективных событиях, а не в субъективном духе научности, в самой практике, а не теории... Категории здесь более существуют как ползущие навстречу друг другу колонны бронетанковой техники... Но даже и чисто с субъективной стороны очевидно, что коммунистическое государство совсем сознательно делает стержнем своей иделогии «диалектику Гегеля» и пропагандирует пафос разума как философской, логически в себе определенной мысли. В то время как фашистское государство в качестве принципа своей идеологии имеет иррационалистический пафос мистического религиозного чувства.

Неуспех германской армии в Сталинградской битве часто объясняют размерами русских территорий, сковывающих мобильность войск, большими холодами, – знаменитая «русская зима», – в которой еще наполеоновские полководцы и западные историки искали объяснения своего неуспеха. Необходимо отметить, что Волго-Донской край не Сибирь, это южная провинция. Климат поэтому там незначительно различается от климата в центральной Европе. Апелляция к особенностям природы поэтому является выражением неспособности найти духовные причины поражения Германии в этой войне.

Широко известным является тот факт, что на бляхах ремней солдат третьего рейха было написано: «Gott mit uns» – «С нами бог»! Трагическая ирония истории состояла в том, что бог уже не был с ними, так как бог уже вообще оставил религиозную форму как недостаточно себе соответствующую. Бог усилиями немецкой же культуры выразил свою природу в диалектических определениях спекулятивной логики. Однако последняя была догматически положена в основу идеологии не немецкого государства, чьи солдаты именем христианского бога пытались освятить реализацию совсем не христианской идеи, а в основу славяно-азиатского СССР. Славяне, татары, узбеки, армяне и т.д. в этот момент были более верны духу самой немецкой культуры, нежели сами немцы. В лице славян германцы в волжских степях встретились со своим собственным духом, с духом своей собственной культуры, который уже не принадлежал только им, а был объективирован. К моменту Сталинградской битвы советско-славянский дух укрепился в своей принципиальной исторической правоте: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!». Данную фразу, которой хрипели все радиорепродукторы страны, нельзя рассматривать как только идеологическое клише сталинской пропаганды. Народ СССР и его армия действительно прониклись сознанием того, что «его дело правое», что «право всемирной истории» принадлежит в этой схватке именно ему. И этим «правом», столкнувшим в волжских степях армии двух народов, было право философской формы разумного.*

Наша Победа в этой войне поэтому имеет не только национальное значение, не есть только повод для национального торжества, но есть Победа разумного - в прямом смысле этого слова – во всей Всемирной истории!..»

 

* Это «право всемирной истории» советский народ и само государство конечно же чувствует и поэтому сразу же после войны, несмотря на разруху, государство берется за сооружение целого цикла скульптурных и архитектурных памятников, посвященных битве под Сталинградом, которые сооружаются, как в самом Сталинграде, так и в его области. Памятниками такого рода насыщена и архитектура Волго-Донского канала, построенного сразу после войны в райное Сталинграда, можно сказать по местам самих боев. При этом необходимо отметить, что идейный смысл имеет не только собественно эстетическое оформление канала, но и сам канал имеет художественное значение. Он сам, как таковой, является паметником советскому духу (См. Сумин, О.Ю. Гегель как судьба России. – София, 1997, стр. 250 – 276).


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.