Марат ГРИГОРЬЕВ. ПОЭТИЧЕСКИЙ СБОРНИК стихов, посвященных Великой Отечественной войне и её участникам на страницах федерального журнала СЕНАТОР
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

ПОЭТИЧЕСКИЙ СБОРНИК


 

Марат ГРИГОРЬЕВ

Марат ГРИГОРЬЕВОт автора. Война – одно из наиболее противоестественных природе человека, самой жизни, социальных явлений, и святая цель человечества – покончить с этим явлением. Но если она началась, важно понимать, каковы ее истинные цели. Великая Отечественная война 1941-1945 годах была справедливой войной за жизнь и свободу народов Советского Союза, войной с величайшим в истории человечества злом – немецким фашизмом.

Но и ведя войну, нельзя забывать о возможных в ней потерях. К сожалению, стремясь к Победе в Великой Отечественной войне «за ценой не постояли» – людские потери в ней оказались несоразмерно велики. Показать самоотверженность, героизм, патриотизм советских людей в этой войне и, вместе с тем, обратить внимание на недопустимость пренебрежения к той цене, с которой добиваются победы, – именно эти морально-этические мотивы руководили мной при написании этой книги.

Но почему я избрал стихотворную форму изложения?

 

Книга замышлялась как отражение боевых действий целого воинского соединения – дивизии, а в этом случае, как правило, избирают форму исторического очерка, где события описываются строго документально, во всей оперативной полноте действий массы войск с профессиональным осмыслением этих действий. Однако при этом опускается личностная, романтическая сторона военной жизни, обычно привлекающая внимание читателя. Поэтому исторический очерк оказывается интересен сравнительно узкому кругу читателей – это либо непосредственные участники событий, либо специалисты, военные историки.

Между тем, жизнь на войне богата своеобразным психологизмом, романтизмом, которые нельзя описать, не опираясь на впечатления, переживания индивидуального образа. И, стремясь привнести в исторический фон эти черты, автор воспользовался личными переживаниями и впечатлениями. При этом он, стремясь к достижению цельности освещения избранной им темы, большей обоснованности линии поведения своего «героя», продлил сюжетную линию книги за временные пределы своего непосредственного участия в боевых действиях. Движению массы войск, боевым действиям присущ особый динамизм, и этот динамизм, и свойственную ему в литературе лаконичность языка автору хотелось придать и стилю изложения.

Таким образом, стремление привнести в описание боевых действий черты художественности, элементы психологизма при сохранении исторической последовательности изложения и его документальности, а также динамизма и лаконичности стиля привели меня к выбору стихотворной формы. Насколько же это мне удалось – судить читателю.

 

«Книга стихов ветерана ВОВ Григорьева М.М. представляет собой редкий в настоящее время пример изложения в стихотворной форме исторической темы. В ней автор попытался решить две задачи: с одной стороны – отобразить путь и характер боевых действий в ВОВ целого соединения-дивизии, а с другой – на этом фоне выразить и свое личное отношение к происходящему, причем не только ретроспективно, но и как бы находясь в реальных условиях имевших место событий. Это потребовало от него умения использовать разнообразные поэтические средства. В книге мы видим и эпическое повествование, и всплески эмоций, и лирические отступления, оживляющие изложение. Им соответствует и разнообразие поэтических форм.

Образ дивизии, ведомой «стрелами» оперативных планов командования, не представляются безликими, аморфными и благодаря высокому эмоциональному уровню описания боевых действий, и тому, что в книге, хотя и эпизодически, действуют несколько десятков конкретных персонажей. В результате достигается живое ощущение движения к исторической Победе крупного соединения нашей армии, противоборства ее с таким сильным противником, каким была немецко-фашистская армия.

Работая над книгой, автор пользовался архивными материалами и воспоминаниями боевых товарищей. Это, а также его боевой опыт, позволил ему без потери искренности и правды военной жизни описать и те боевые действия дивизии (Северо-Западный фронт), участником которых он не был лично. Говоря же о его личном опыте, нельзя не признать удачным включение в содержание книги воспоминаний автора о периоде, предшествовавшем его непосредственному участию в боевых действиях, а также послевоенному периоду. Это делает книгу более цельной по содержанию и более эмоциональной по ее пафосу.

Для книги характерно патриотическое звучание. Она иллюстрирует дух того поколения 40-х годов, которое, именно благодаря чувству патриотизма, сумело отстоять свободу и независимость своей страны, жизнь и будущее ее народа. В этом отношении книга несет в себе заряд положительной энергии для молодежи. Вместе с тем ее идеологическая направленность выдержана в достаточно сдержанной манере, что говорит о наличии у автора политического такта, способности слушать голос современности.

Язык стихов в книге и колоритен, и ясен, хорошо выражая ее глубокое содержание. Правда, иногда он опускается до уровня почти прозаического повествования, но часто радует и интересными поэтическими находками, свидетельствующими о несомненном поэтическом даровании автора».

Леонид ВЫШЕСЛАВСКИЙ.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГОТОВИМСЯ К БОЮ

ПОШЛИТЕ ТУДА, ГДЕ ВОЮЮТ ОТЦЫ

Сорок первый. Июль. За чугунной оградой

Притомленный жарою Таврический сад.

В карe строгом и сером, увы, не парадном

В ожиданьи шеренги безусых ребят.

Вдоль шеренги не быстрой, усталой походкой

боевой седовласый идет генерал.

Сотни глаз провожают с надеждою робкой,

сотни уст повторяют: «А что он сказал?

Что спросил он того из спецшколы девятой?

Как копать для орудия надо окоп?

И сумеем ли мы штыковою лопатой

под огнем окопаться? Ответил что тот?»

Генерал отошел, окинул их взглядом.

В тишине напряженной застыли юнцы.

«Что ж хотите друзья?» И с надеждой ребята:

«Нас пошлите туда, где воюют отцы!»

У солдата бывалого дрогнуло веко –

Словно юность в гражданскую вспомнил свою.

«Та же удаль в сердцах – нашей удали эхо,

но не просто сейчас устоять им в бою».

И сказал им: «Друзья, не спешите. Не скрою:

трудно вашим отцам, но борьба впереди.

Предстоят нам усилий, да что там, и крови

еще много, чтоб к полной победе прийти.

 

И поверьте солдату: достанется вволю

вам отведать армейской похлебки с дымком,

а пока мой совет: готовьтесь-ка к бою

перед встречей с коварным и сильным врагом».

 

Посуровели юные славные лица,

по шеренгам прошел говорок-ветерок:

«Как же так? Мы сумеем в боях подучиться.

Немец жмет – вот наш главный и страшный урок».

Видели многих с той памятной встречи,

как убегали они на войну,

с яростью в сердце, навстречу картечи.

В память о них этот стих и пою.

 

 

О, РОДИНА...

О, Родина, в огне пылаешь ты.

Сдаются города и гибнут, гибнут люди.

Прощайте наши милые мечты -

уж ничего, уж ничего не будет.

А будет бой, жестокий, долгий бой,

и будет смерть косить без перерыва,

и будет рой случайностей с тобой,

когда стоишь ты на краю обрыва.

И должен ты пройти сквозь этот ад,

своей ничем не опорочив чести.

К тому зовет меня мой Ленинград,

и буду верен я ему без лести.

 

БЛОКАДА

Я – старшина: в спецшколе – высший чин.

Мне дан приказ: собрать ребят до школы.

Да, да, «ребят» – конечно не «мужчин».

Шестнадцать лет – то возраст подростковый.

Иду по адресу – убит...убит..,

иль ранен, иль пропал без вести.

 

Кто своею честью честно дорожит,

тот ищет дела – не сидит на месте.

Смирнов Осон ушел на фронт не зря:

подбил два танка, рвавшихся на Питер.

Шестнадцать лет, хоть утренняя заря,

зарей не зрелой все же не зовите.

 

Окружим город поясом надежд:

траншей, окопов, надолбов, эскарпов,

опорой наших будущих побед,

упорства, воли, мужества плацдармов.

Но вот он рок: Восьмое сентября -

кольцо замкнулось - город в окруженьи.

Горят склады, за городом заря

нам предрекает голод, истребленье.

Стою на крыше в темени ночи.

А в небе гул, зенитные разрывы,

прожекторов беснуются лучи,

и дикий бомбы вой, и грохот взрыва.

Снует спеша по Невскому народ.

И подло, вдруг, подобно мерзкой тати,

снаряда свист – ликуй фашистский черт.

Мы шлем тебе презренье и проклятья.

А где-то там, под Пулковом, бои.

От канонады отдаленной жутко.

Но слух ползет, с надеждой – устоим!

Там бой ведет теперь Георгий Жуков.

 

Ноябрь... ноябрь... скорее бы мороз.

Пусть он скует льдом Ладогу-надежду.

Накинул голод нам на горло трос -

вот-вот затянет нас под саван снежный.

Иду из школы – мост через Неву.

На нем старик – в нем на неделю жизни.

С мольбой ко мне – я хлеба дам ему,

чтоб не болела совесть укоризной.

 

ОСАДЕ ВРАГОВ ВОПРЕКИ

Снег укутал троллейбусы. Тихо. Темно.

Лишь мелькнет вдруг луна в облаках,

Да ускорит невольно свой шаг пешеход,

если слабость позволит в ногах.

По Фонтанке поземка шальная метет,

снег испуганной птицей кружит.

Вдоль Фонтанки колонна курсантов идет,

воздух теплый над нею дрожит.

Без команд и не вногу, как будто во сне,

не спеша, чтоб никто не отстал,

строй курсантов идет не на фронт – этот день

для курсантов еще не настал.

Сорок первый сегодня кончается год,

и страданьям блокадным назло

строй спецшколы сегодня в театр идет

на ДВОРЯНСКОЕ чье-то ГНЕЗДО.

Пусть дыханьем одним разогрет будет зал,

нестерпимо захочется есть,

это будет для них самый памятный бал –

он в театре дается в их честь.

Нет, не сломлен защитников города дух,

коль осаде врагов вопреки,

вдоль Фонтанки курсанты в театр идут,

затянув лишь потуже ремни.

 

МАМА

«Мороз и солнце – день чудесный!»

По снегу саночки скрипят.

Коль не война б, мой друг прелестный,

такая радость для ребят!

Закутан я. Лежу на санках.

А мама саночки везет.

Я – с пневмонией. Маму жалко.

Она едва-едва бредет.

Мы – в школу. Там все в ожиданьи

отъезда в дальние края.

И на любые испытанья

готова мамочка моя,

чтоб я уехал из блокады

и тем ей душу осветил

и претерпеть все муки ада

добавил этим новых сил.

Она была не просто мамой –

Мы были с нею и друзья

и по идее и по нраву,

и многим в ней гордился я.

И убежденностью партийной,

и человечностью души,

и красотой почти картинной:

гляди, художник, и пиши!

И я любил ее безмерно,

как, впрочем, и сейчас люблю

за все, что жизненным примером

она вложила в жизнь мою.

Последний скрип у школы санок.

«Не надо, мамочка, не плачь.

Войну закончив, утром рано

к тебе вернется сын твой – Грач».

 

ПРОЩАЙ, БРАТ!

Дистрофик я. И стынет в жилах кровь.

Но живо, все ж, мое воображенье.

Оно – дневное продолженье снов,

иль тех же снов уже опроверженье.

То поросенком с хреном брежу я –

ведь говорят – в Сибирь мы уезжаем.

То меда льется светлая струя,

то, вдруг, запахнет свежим караваем.

Сибирь – ты в наших думах и мечтах.

Ты наш исход – библейское спасенье.

Нашлись бы силы нужные в ногах

преодолеть постели притяженье.

Машина ждет. Иду что было сил,

превозмогая ватных ног усталость,

в стационар – там брат «лежачий» жил.

Уж подниму ль? Была б такая радость!

Но, нет, увы, блеск глаз его потух,

и безнадежность траурно струится.

Он указал на близстоящий стул -

«Возьми белье – уж мне не пригодится».

Три дня ему лишь оставалось жить.

Угас предвестник яркого таланта.

Мне ж – воевать, врагу за брата мстить.

Для этого Сибирь пусть станет стартом.

 

АЛЫЙ ПАРУС

Все бело, кругом бело,

Ладога за нами.

Краснокрылый эшелон

скорость набирает.

 

А за Ладогой для нас

позади – блокада.

Алый парус не погас,

вырвался из ада.

Алый парус, не дрожи!

Алый парус свернут!

На руках моих лежит

наш учитель мертвый.

Все прошел и все отдал

он в своем сраженьи,

Алый парус нам соткав

в воображеньи.

Краснокрылый эшелон

набирает скорость.

Смерть цепляет за него

ненасытный коготь.

И немало нас еще

у дороги ляжет,

пока стихнет стук колес

у алтайских кряжей.

И тогда мы развернем

снова парус Алый,

чтоб на запад он повел

в бой нас небывалый.

 

УЧИТЕЛЮ

Учитель, помню вас бесспорно,

ваш голос и усталый взгляд,

вдруг посылавший непритворно

нам жизнелюбия заряд.

Фашистских орд гремела поступь.

Европа корчилась в огне.

 

А вы учили благородству,

к душевной звали красоте.

С сарказмом леность бичевали

и прочих недостатков сброд.

Ах, как себя-то вы сжигали,

нас защищая от невзгод!

 

Мальчишки в ладной униформе -

могли ли мы в пятнадцать лет

соотнести с моральной нормой

военных сводок пиетет?

В них пахло гарью, кровью, дымом,

манило тайною борьбы,

и на уроках с милой миной

мы «жгли» в тетрадках корабли.

Без стонов, вида крови алой

черкали клетки на листах,

а ваша муза рисовала

поля в ромашках, васильках.

Вы словно жили в ином мире.

Познав жестокости войны,

вы поручили своей лире

гуманность в нас оборонить.

Не дать войне, что приближалась,

разрушить чувств высоких строй -

быть может, чтобы мы сражались,

идя во имя Жизни в бой?!

Вы, к равнодушью беспощадны,

/не дать бы спуску никому/,

со страстью, в чем-то безоглядной,

будили встречную волну

стремленья лучше стать, добрее,

хотя, казалось, – кто вас злей?!

Но как себя-то не жалели

вы в этой ярости своей!

Скорей из адовой блокады!

Поля, как в саване, - в снегах.

Свеча – скорбящая лампада,

и тело на моих руках.

Учитель мой, я помню вас, я помню!

Спасибо вам за то, что были Вы !

За то, что были так неугомонны -

и так жестоки к нам, и так нежны!

 

СИБИРЬ

Сибирь – сокровища и муки.

Сибирь – и цепи и простор.

Сибирь – мозолистые руки

и душ надломленных укор.

Сибирь – край дерзостных исканий

и смелых духом и умом.

И край раздумий и страданий

в Сибирь заброшенных судом.

И коль остались в тебе силы

свою судьбу переломить,

спасибо скажешь ты Сибири,

что подала надежду жить.

Что обласкала тенью кедра,

что обогрела жаром звезд,

что подрумянил, споря с ветром,

сорокаградусный мороз.

И что, отдав земле сибирской

частицу сердца навсегда,

увидишь ты, как в небе чистом

зажжется и твоя звезда.

А коль не справишься ты с болью

души, израненной судьбой,

Сибирь посыплет раны солью,

ожесточив на мир людской.

Для нас Сибирь была спасеньем

и базой подготовки сил

для перехода к наступленью

против захватчиков-громил.

И все ж, для каждого невольно

отъезд в Сибирь был и мечтой

вдохнуть души ее приволье,

ее упиться красотой.

 

БУДНИ

Читатель, вам не приходилось

полгода в бане не бывать,

жить без мочалки, душа, мыла?

Нет? Нам, вот, есть что вспоминать.

Зато какое наслажденье

пришлось потом нам испытать!

Оно достойно удивленья -

пером его не описать.

Мы первый месяц отдыхали,

весны вдыхая аромат,

и килограммы набирали,

что завещал нам Ленинград.

А в Первомай уже бежали

три километра - первый кросс.

Его внесли мы на скрижали:

блокадный был закрыт вопрос.

Наш дом стоял на ровном плато.

Внизу река бежала с гор.

За ней – луга, сады и хаты

вели привычный разговор.

В него и мы вступили вскоре

с особой хваткой городской,

неся кому-то радость, горе –

такому быть с «овцой худой».

Учеба, хобби и походы

в тайгу с военною игрой;

борьба с проделками начпреда;

интриг зачатье меж собой

за чье-то в обществе влиянье,

за льгот пустячный ложный звон,

когда заветному желанью

поставлен чем-то вдруг заслон,

нам наполняли будни жизни.

И все ж, сильнее всех страстей

была тревога за отчизну,

за судьбы наших матерей.

 

В ТАЙГЕ

Говорят, где-то война,

слышен грохот от пушек.

А вокруг нас – тишина,

тишина нас глушит.

Лишь верхушки у дерев

шепчут с небесами,

да валежник, не стерпев,

хрустнет под ногами.

Да певуче проскрипит

ствол красавца-кедра,

и весь лес, вдруг, загудит

под порывом ветра.

И потом – опять провал

тишины бездонной.

Вот и верь – идет война

и взрывают бомбы.

 

Мы кощунственно живем -

не убьем и мухи

и сейчас тайгой идем –

выпить медовухи.

Вот и вышли: виден лог,

вдоль него – домишки,

сизый клубится дымок,

бегают детишки.

У дороги за плетнем

пень старик корчует.

Пень корнями разветвлен,

и старик лютует.

Словно пень – не пень, а враг,

беспощадный, грозный,

и в родной его очаг

боль принес и слезы...

Опустил топор старик,

стрельнул быстрым взглядом.

«Здоров, братцы, с мест каких

к нам таким парадом?»

«Ленинградцы, дедок, мы,

и пришли к вам в гости.

Не помочь ли?» «Нет нужды –

разминаю кости».

А потом уж за столом,

выпив медовухи,

говорил почти с трудом,

прячась от старухи:

«И своих же я двоих

повязал с войною,

да Иван-старшой погиб

в осень под Москвою.

А вы учитесь? Ну что ж,

вам своя дорога.

Жить без дела – одна ложь» .

И, лукаво: «Хошь не хошь,»

как и жизнь без Бога.»

Шли обратно молча мы,

слушали природу,

и донесся гул войны

нам из небосвода.

А когда до нас дошел

шум от водопада,

я услышал в звуке том

грохот канонады.

ПРОЩАЙ, АЛТАЙ

Прощай, Алтай, прощай, поселок -

зовут по-шорски – Мундыбаш.

Мы здесь нашли приют веселый,

здесь был наш дом - здоровья страж.

Быть может, что-то не добрали,

учась, в учении своем:

Вот, астрономию не дали.

А жаль: нам космос тоже дом,

где душам всем найдется место,

откуда светит луч звезды,

родной звезды-судьбы-невесты,

с которой вы обручены.

Она и есть и нет – напрасно

искать ее в скопленьях звезд.

Она - в душе твоей иль страстной,

иль злой, иль доброй, или властной.

Она – властитель твоих грез.

И, все ж, потери отметая,

мы с благодарностью к вам,

предгорья гордого Алтая:

К высотам вашим и логам,

где мы пивали медовуху,

а кое-кто, кто повзрослей,

в логу увидев молодуху,

припал к ней с нежностью своей.

К реке, веселою стремниной

несущей воды между гор,

что в нас крепила духа силы,

звала на жизненный простор.

К горам – порой их покоряли

мы горделиво, просто так.

Они собой нас убеждали -

равнина в жизни – жизни брак.

К лесам кедровым, что внушали

нам тщетность жизни суеты

и в нас уверенность вселяли

жить по законам красоты.

К учителям, кто вместе с нами

прошли дантовы этажи

и, что могли – нам все отдали,

а кое-кто отдал и жизнь.

И к вам - сих мест простые люди,

за вашу щедрость, доброту

и, как бы ни был путь наш труден,

мы никогда вас не забудем,

идя сквозь жизни маяту.

Прощай и детство, подростковье –

жизнь исчерпала вам лимит.

Мы едем в Томск за новой ролью.

Ее познать нам надлежит.

 

НА ТОМИ

Ночь осенняя тиха,

черный бархат в звездах,

полногрудая луна

навевает грезы.

Но сейчас до них ли нам -

не томи, родная:

Баржу бревен на волнах

на Томи качает.

И разносится в тиши

вековое «Ухнем!»

Право, будут хороши

бревна нам для кухни.

Где-то на реке другой

догорает вечер,

и пылают над водой

нефтяные свечи.

На горящих берегах

кровоточит город,

что у мира на устах -

и велик и дорог.

Вот бы этим-то бревном

трахнуть по макушке

тем, кто бросил на наш дом

самолеты, пушки.

А пока «терпи казак»,

налегай на бревна

и не пяль наверх глаза -

размягчает больно.

 

 

В УЧИЛИЩЕ

В шесть утра трубят: «Подьем!»

Три минуты сбора.

Не успел – дело твое

и жди приговора.

Старшина глазаст и строг -

как в любой из армий.

Будешь ты тогда, милок,

мыть полы в казарме.

И суем мы в сапоги

без портянок ноги.

А теперь, курсант, беги

в строй, что на дороге.

Собрались – и вновь бегом

к речке Басандайка.

А кругом – белым-бело.

Первый снег, считай-ка.

Вмиг рубашка на снегу

и – водой по пояс.

Кто-то скажет: «Не могу!»

Значит, сдал без боя.

И, приняв насмешек рой,

все ж идет к водице.

Значит, это тоже бой -

тот, что пригодится.

Разделен курсантов день

строго по минутам.

Нет лишь времени на лень,

на уловки плута.

Каждый знает, почему

жизни строг регламент.

Недоучишься – тому

война кровью платит.

И мы трудимся часов

по тринадцать в сутки.

Зато спим без сладких снов

вплоть до той минутки...

 

БРОЖЕНИЕ

На занятиях в мороз,

сбросив рукавицы,

Тру замерзший было нос.

«Эх, сюда бы «фрица»!

«Нет, браток, зло не шути,

хватит, допустили,

Помнишь песню: все ж они

той воды испили! Волга - это наш предел,

и врагу за нею

нет земли! Туда бы мне

сигануть скорее».

У начфака на столе

белые листочки

кровоточат: «Быть беде...

Хватит!.. Фронт и точка !»

На собраньи – не до слов –

гулок голос сердца:

«Даешь фронт!» «А ты готов?

Поубавь-ка перца!

Если держат нас в тылу,

Значит так и надо.

талин знает, что к чему

и оставь браваду».

«И то правда – не спеши

без руки остаться.

Лучше здесь пожить в глуши,

чем в грязи валяться.»

«Ну и выдал, дрянь же ты!

Вздумал отсидеться?»

«Что вы, братцы, я ж как вы,

только меньше перца».

«Ох и жук, шуткуй-шуткуй,

да и знай же меру -

Не одел ли ты, буржуй,

маску лицемера?»

Политрук прервал их спор

возбужденно, властно:

«Комсомольцы, бросьте вздор!»

И добавил страстно:

«Прочь сомнений бред и стон,

глупую браваду!

Будет Гитлер окружен

в стенах Сталинграда.

Мы ж готовим вас к боям

гнать врага на запад.

Час настанет ваш, друзья,

не пишите рапорт».

 

У КАРТЫ

Как всегда – толпа у карты.

Тесно и флажкам на ней.

И дотошные курсанты

в плену радужных идей.

Взгляды всех у Сталинграда,

и волнует битвы ход.

И курсанты были б рады

предсказать ее исход.

Вот один флажки подвинул,

силу флангам двум придал.

Загалдели, словно диво

Сам придумал Ганнибал.

Оппонент нашелся было:

мол, рисково, мало сил,

да его уговорили –

больно план хорош тот был.

На другой – Великой Карте

воплощался этот план,

и стояла уж на старте

операция «Уран».

Ворвалась она, как вихрь,

и, что было лишь мечтой,

исполнялось смело, лихо,

увлекая всех собой.

 

МЫ ГОТОВЫ К БОЮ!..

На высотке – нельзя злей,

свирепеет ветер,

пробирает до костей,

но и мы не дети.

Положенье – вспомним тир:

там и тут мишени.

Только здесь - ориентир,

а мишени - тени.

Пальцы слушают едва,

карандаш дрейфует.

Левитану здесь беда -

нет, не нарисует.

Ну а мы – рисуем все ж

панорамы, схемы,

хоть мороз и невтерпеж,

и рисунок скверный.

Нам его не выставлять

во дворцах-музеях.

Нам бы он помог стрелять,

не был ротозеем.

Вдруг Ткаченко – тактик наш,

подхватив шинелку:

«Перебежкой за мной марш!

Да отстать, поймай-ка!»

Знаем тактика давно.

Он из Винничины.

И дождаться суждено ль

его маты сына.

А на фронт дороги нет:

Легкого, ведь, тоже.

Да не сник в тылу – «дыре»

капитан похоже.

Задыхаюсь, но бегу -

на плече катушка.

Только б не попасть к нему,

скажем так, на мушку.

Видим – бледен капитан.

В том мороз не винен.

Но не стынет все ж запал

глаз колючих, синих.

Возвращаемся домой

с песней про махорку.

В ней слова – «...готовы в бой!»

Мы кричим в охотку.

 

ОДНАЖДЫ В МЕТРО «АРСЕНАЛЬНАЯ»

Однажды в метро «Арсенальная»

я шел к эскалатору вниз.

Вдруг слышу я звуки печальные

и вижу: сидит гармонист.

На нем гимнастерка бывалая,

в медалях она, в орденах

и дремлет улыбка усталая

во взгляде его и усах.

И шапка солдатская, зимняя,

без звездочки красной на ней -

ведь нынче не жалуют символы

ушедших в Историю дней.

Но нет на плечах и погончиков -

не стал их позорить старик. –

С войною давно уж покончил он,

а Богу он лгать не привык.

И падают тихо карбованцы

к солдатским его сапогам,

что помнят его еще молодцем,

нещадно громившим врага.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.