Сергей НАЗАРОВ. «ВОСЬМОЙ» – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ» федерального аналитического журнала «СЕНАТОР» издательского дома «ИНТЕРПРЕССА»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«ВОСЬМОЙ»
(поэма)


 

Моим отцу и сыну посвящается!

 

Сергей НАЗАРОВ

Сергей  НАЗАРОВПринимаю во внимание, что аналогичное название носит роман Ирины Корсунской, созданный в близкой мне литературной среде. И, тем не менее, оставляю за собой право на такое название своей поэмы, как логически вытекающее и являющееся ключевым в понимании моего отношения к своей родословной. – Прим. автора.

 

«Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова...» (Евангелие от св. Матфея, гл. 1.)

«Каждый казах знает семь поколений своих предков. У казахов более тесные и более многочисленные родственные отношения, чем, скажем, у русских или немцев. Казахи очень искренни и доверчивы, преданы в дружбе» – Нурсултан Назарбаев.

 

Народу дружному веленье

Древнеказахских мудрецов

Знать до восьмого поколенья

Своих родимых праотцов,

 

Быть может, всем иным сгодится

Поболе клятв любви к земле,

Где волей Божею родиться

Пришлось, и где костям истлеть

 

(Что стоит и к чему бушует

Рекущий громкие слова,

Поющий Родину большую

Иван, не помнящий родства?!).

 

Не знаю силы в этом мире

И тайной сущности самой

Примет особых и цифирей,

Но я, как видится... Восьмой.

 

Я встал в черёд. Я место занял,

Мне предрешённое в строю,

Исход берущем под Рязанью,

Где в незабудковом краю,

 

В стране берёзового света

И доброй дюжести в плечах

Мой, посвящённый Богу, предок

Свою фамилию почал.

 

Что знаю я о них, о дальних,

Своих исполненных забот? –

Нет ни портретов, ни преданий,

Ни геральдических гербов.

 

Лишь по наследству ветку эту,

Не обронённую в веках,

Как именную эстафету,

Передаёт руке рука.

 

Её в свой час принявши свято

(Иваном тем не нарекут),

Тебе, Седьмой, тебе, Девятый,

Я посвящаю этот труд.

 

1. ЧИРСКАЯ

В широких степях сталинградских,

Горчащих полынью-травой,

Я видел немецкую каску

С зелёной водой дождевой.

 

Средь пахотной техники ржавой,

Врастающей в землю окрест,

Осколок фашистской державы

Казался пришельцем с небес.

 

Мальчишке, мне было понятно:

Война – это в книгах, в кино,

А стукнул лишь третий десяток

Победе... Не так и давно

 

Здесь столько всего грохотало,

И Волга горела, и Дон,

И люди, подобные стали,

Заветное что-то шептали,

Где с «Родиной» было и «Сталин»...

Поклон им, великий поклон.

 

По ярам по этим и логам

Бродило победы вино,

И пылью, и дымом дороги

Курились... Не так и давно...

 

Мы много с отцом исходили

В окрестностях Нижне-Чирской,

Пропахшие потом и пылью,

И жаром погоды донской.

 

По тропкам и высохшим балкам,

Где княжит пугливый байбак,

С нагревшейся флягой и палкой

От змеек степных и собак.

 

И здесь, на просторах родимых,

Вдали от обыденных дел,

Отец забывал о сединах,

Привычных и мамой любимых,

И сердцем своим молодел.

 

Он снова был «Коля Назаров»

Средь лиц загорелых и шей

Тогда ещё вовсе не старых

Станичных своих корешей.

 

И сыном, заботливым сыном –

Последним – своей старухни,

Чья жизнь – меж поправленным тыном,

Насестом, ведром, керосином

 

И копотью сельской стряпни.

И весело было, и слёзно

На дружеских сходках, когда

Напиток простой и серьёзный

Стаканами шёл, как вода.

 

Под добрую юшку судачью,

Куда примешались ерши,

Им было о чём посудачить

И было чего ворошить.

 

Их грела «казёнка» под кожей,

Кружок раскачав за столом,

А мне среди взрослых, мне тоже,

Непьющему, было тепло.

 

От той ароматной ушицы

Под сливой густой во дворе,

От нежных петуний душистых

На тихой вечерней заре,

 

От звёзд тех огромных и ясных,

Бледнеющих к лунной дуге,

Немного растянутых гласных,

Чуточек приглушенных «г».

 

И пахло мелиссой я мятой

Из бабкиных тесных сеней,

И мир был простым и понятным,

И не было песен родней...

 

Ах, длинное школьное лето,

Во всей своей праздной красе!

Ты в стольких тетрадках воспето

В потугах «страны малолеток»

На тему, известную всем.

 

Кто в лагере был, кто в столицах,

Кто пляжный осваивал юг.

Я был через лето в станице

(Ни нынешних цен, ни границы,

И вёрст пару тысяч – не крюк!).

 

Сюда, в эти дальние веси,

К оставленным в почве корням,

К закатам протяжным и песням

Тогда привозили меня.

 

И словно в магическом действе,

В сей Богом забытой стране

Картины отцовского детства

Являлись ожившими мне.

 

Тот мир, где – не слюни и ласки,

А щедрая скатерть бахчи

И лучшие, кажется, краски,

И хлеб – из особой печи.

Где жадно читаются книжки,

Где бредят мечтой наяву,

Откуда курносый парнишка

Однажды поехал в Москву.

 

Здесь в щедром казачьем гнездовье –

Такою Чирская была –

Не в этой избушечке вдовьей –

Пониже, в долине у Дона,

Затопленной ныне водою

Цимлянской, семья их жила.

 

Здесь в землю отборное сеял,

Своих не жалеючи жил,

Мой дед Тимофей Елисеич,

Царицынский дельный мужик.

 

Привычно справлялся с подпругой,

В помол снаряжая зерно,

И вожжи, не жёстко, но туго,

Причмокнув, подёргивал – «н-н-о».

 

2. ПУТЬ

Он родом был с Волги, повыше,

Из края арбузных полей,

Чем славится город Камышин

И Горный село Балыклей.

 

Там в почвах сухих и песчаных

Не диво – кавун-великан,

И крутит, столкнувшись с Шиханом,

Гружёные баржи река.

 

А дед был по части землицы

Куда как мудрец и знаток,

Растил помидоры в теплицах

В свой рост, и кубанку-пшеницу,

И вишни особых сортов.

 

И пашни скольких экономий –

Поболе б давала земля –

Прощупал его агрономий,

Хозяйски прищуренный взгляд.

 

Волгарь от сохи, и от Бога

Умелец её, середняк,

Работал он трудно и много –

Жена ведь, детишки – семья.

 

Но семени зная с копейкой

Цену, не ловчил, не башлил,

От ночи до ночи корпея,

Чтоб беды семью обошли.

 

Да беды-то, беды в России –

Они что сума да тюрьма,

От них уберечься не в силах

Ни сан, ни корона сама,

 

Ни скит и ни ум лучезарный,

Ни честный, тем более, труд –

Они, как хазары-татары,

Незванно-нежданно придут.

 

Придут и встряхнут, как в тридцатом

Деревни, сельца, хутора,

Когда зачиняются хаты

И жмётся в санях детвора,

 

И с песнею, в небе звенящей,

Идут лесорубы страной,

И мыслью о щепках летящих

Утешиться должен иной...

 

Меняло и школы, и избы

Окрест, а потом не окрест

Семейство Назаровых, ибо

Колхозной поры перегибы

С насиженных стронули мест...

 

Ох, эти теплушки, подводы,

Котомки, буржуйки, костры,

Хозяйства, посёлки, слободы,

Бараки, времянки, шатры.

 

Кочевье в крови от монголов,

Да пахарям это ль резон –

Давыдовки на полгода,

Погромные на сезон?

 

А Русь-то, она – хлебопашец,

И что ты туда не мечи –

В буржуйке томлённая каша,

Пожалуй, не та, что в печи.

 

И даже в снегах соловецких,

Вкруг озера-моря Байкал,

Крестьянин, теперь уж советский,

На новой земле обвыкал.

 

И ставились свежие срубы,

Тех, прежних, порой не тесней,

А в них – непременные грубы –

Знамeния новых корней.

 

О сколько вас, малых селений,

Принявших изгоев волну,

Взрастивших потом поколенье,

Ушедшее в эту войну.

 

Вы – вешки российской глубинки,

Заросших просёлков концы,

Михайловки, Страховки, Глинки,

Грачёвки, Заимки, Крестцы.

 

Вы, Вёшки, Сухановки, Тмянки,

Из тех, что на карте нашлись,

И те, что, считай, безымянно

Нелёгкое бремя несли.

 

Вы после отвалом и шнеком

Стирались с обличья земли,

Тонули в запруженных реках,

В огне растворялись, в пыли,

 

И просто сносились по семю

На ветер, редея в сынах.

Вам имя – ушедшее время,

Число вам – былая страна.

 

Под кручей в излучине Дона,

Где змейкой вливается Чир,

Чирская, ты стала им домом,

Покой подарившим и мир.

 

Меньшому в семействе – Николке –

Здесь школа, каких поискать.

А Дон, он почти что как Волга,

Да та и сама-то близка!

 

И те же пески и арбузы,

И песни всё те же, и люд –

Они, казаки-то, по-русски

Гутарят и песни поют.

 

И землю, конечно же пашут

Всё так же, и так же межат,

И только к галопу и шашке

Они попривычней волжан...

 

3. ПТИЦА-МЫСЛЬ

Несёт свои волны, искрится

Великая Время-Река,

А против теченья – лишь птица,

Что мыслью зовётся, промчится,

Незрима, быстра и легка,

 

Иль в небе парит осиянном,

Не знающим дна и границ,

В воздушных потоках и ямах

Ныряет-взмывает упрямо

Та дерзкая птица из птиц…

 

Отец мой, когда-то художник,

Обычно рассказ свой ведёт,

Как пишет картину: наложит

Мазок или штрих, отойдёт.

 

Ветвит свою речь, словно крону,

Сплетает неспешную вязь,

То что-то не в тему обронит,

То что-то припомнит, смеясь.

 

То вспомнить забытое тщится

Сквозь прожитых лет пелену,

И, вспомнив потом, прослезится,

Комок подкативший сглотнув.

 

Ведь будто-бы – самая малость

До детства, чьи краски свежи,

А вот уж оно – написалось

Панно под названием «жизнь».

 

Давно ни на Дон, ни в Самару,

Ни в памятный город-герой,

Что принял фашистов удары

Под ныне священной горой,

 

Не ездит. Далёко и долго.

Дорога – не мысль и не сны,

И Волга, родимая Волга –

Река заграничной страны.

 

И даже не той, что осталась

Тревожить душевный покой,

Где, кажется, самая малость –

И можно коснуться рукой.

 

Не той – «ужасающих бедствий»

Укусов шмелей, синяков,

Страны конькобежного детства,

Державы лихих турников.

 

Не той – белизны первопутка,

Тепла некислотных дождей,

На праздник всеобщий – не шутка! –

Написанных маслом вождей.

 

Её уже нет, как и нету

Той, полной всегда новизны

От самого первого лета,

Страны инженерных предметов,

Столичных театров, балета –

Студенческой бурной страны.

 

Её уже нет, как и нету

Той, в горьком прищуре очей

Увидевшей чёрное небо,

Московское чёрное небо

В тревожных разрезах лучей.

 

На фотке, почти не потёртой

(Да что-то хандрил аппарат),

В курсантской она гимнастёрке,

В той самой... Как будто, вчера...

 

Её уже нет и не будет,

Той самой... – Как будто, вчера...

Её, распирающей груди

В хмельной позолоте наград,

 

Когда всё в охотку и в радость,

И сами – юны и стройны,

Страны физкультурных парадов,

Победных салютов страны.

 

И всё же потом, через годы,

Сквозь призму событий и дел,

Сквозь радости дни и невзгоды

И тихий неспешный удел,

 

Когда воцаряется старость

И мысли старее стара,

Когда забывается напрочь,

Что было с тобою вчера,

 

Её вспоминают и помнят

Порою в подробностях дня,

И пусть панегирик твой понят

Лишь теми, с кем годы роднят –

 

Её не оставить в наследство,

Она неповторно одна –

Страна незабвенного детства

И юности нежной страна…

 

4. ФОТО

Однажды, ещё в Балыклее,

В далёких двадцатых годах,

Собрал Елисеич семейство

Для столь необычного действа

В удобном кутке – на задах.

 

Их «щёлкнул» фотограф Кудачкин,

Где сохли коровьи коржи,

На память, на счастье, к удаче,

На долгую-долгую жизнь.

 

На чёрном (как требует фото)

Рубашки – контрастно-ярки,

Как будто взлетают из грота

На вспышки лучей мотыльки.

 

Племянник в матроске и дочка,

Отец сам в касание плеч

Со средненьким, бойким, как кочет,

А мама над младщим сыночком –

Орлицей, как будто бы хочет

От бед его всех уберечь.

 

Здесь тихо, в провале сарая,

Здесь время уже не бежит,

Поскольку однажды собрались...

На долгую-долгую жизнь...

 

Да знал ли Кудачкин Григорий,

Кудесник моментов и поз –

Грядёт, пусть не завтра, не вскоре,

Страны всенародное горе –

Пора похоронок и слёз.

 

И канут за вечности гранью

Родимых живые черты,

И сколько таких фотографий

Потомкам однажды потрафят

И в ранг возведутся святынь.

 

А знал бы – так только б и щёлкал,

С треногой бы бегал окрест,

От дел отрывал ненадолго б

Со всею роднёй их и без.

 

Коль знал бы – он щёлкал бы, щёлкал,

Для нас оставляя, для нас

Улыбки их, стрижки да чёлки,

Морщинки и добрые щёлки

Нас так и не видевших глаз...

А тот, большелобый, упёртый,

Серьёзненький – не до годам,

Он, будто бы, чувствовал что-то

И знал – не минует беда.

 

Что с мамой останется только

(Недаром – поближе, вдвоём),

Что нужно развить чувство долга,

Учиться потом долго-долго,

Чтоб после вернуться на Волгу,

Чтоб счастье найти там своё.

 

И следует лучше учиться,

Чтоб после кого-то учить,

Ведь мысль – чудотворная птица,

Она лишь повсюду промчится

И время вольна покорить.

 

Поэтому был он серьёзен,

Отличник, спортсмен, не урод,

И только сиротства угроза

Давила подспудно и слёзно.

Как будто он знал наперёд...

 

А время, тем временем, время

Крутило шарманку часов,

Свершались эпохи свершенья,

И прыгали чаши весов.

 

В Европе уже грохотало,

Горели её города,

И был он – ни много ни мало –

Столичным студентом, когда

Пятнадцать годков пробежало,

 

Взорвалась и их тишина,

И целила жадное жало,

Вкатив на российскую жатву,

Проклятая эта война.

 

И лица, родимые лица

Являлись к нему, как фантом,

Тогда, в той тревожной столице,

Потом, с этим фото, в станице,

И реже, всё реже потом...

 

Братишка, кто имя оставил

Племяннику будущих лет –

Святое и гордое – Павел –

Тебя среди выживших нет.

 

С судьбою сражаясь и немцем,

Ты в первый нахлынувший шквал

В бою под селением Сенцы –

Родным отписали – пропал.

 

Но нет, не тогда, а позднее,

Тех шоковых сводок поздней

Смертельные щупальца-змеи

На шее сомкнутся твоей.

 

Тогда не погиб ты, и вскоре

В письме обещал рассказать

При встрече такое... такое...

При встрече... А ей – не бывать...

 

Сестрёнка, родная сестрёнка,

Сильна ли фатальная цепь –

К ручью убежавший потомок...

 

Забытые дома котомки...

Осколок, наметивший цель...

 

Теперь можно думать, что хочешь,

Теперь, по прошествии лет,

Виновных искать среди прочих,

Которых, по сути, и нет.

 

И даже утешиться хмуро

(Отныла терзаний пора),

Что если уж пуля-то дура,

Осколок – он точно дурак...

 

Отец, в ту далёкую пору

Негожий уже к строевой,

Ты не был привычной опорой

Семье – ты на дальних был сборах,

Трудармии был рядовой.

 

И вот, после долгой разлуки

(Язык бы отсох – навсегда!),

Ты думал, конечно, о внуке,

О маленьком первенце-внуке,

Когда отработал, когда

 

Тоской и любовью ведомый,

Суровой и грозной зимой

По левому берегу Дона

Пешком добирался домой.

 

И помнят тебя очевидцы

(Кто ведал, что рядом беда?),

Считай, на подходе к станице –

И к дому – рукою подать!..

 

И Бог лишь всевидящий знает –

Последний твой жизненный миг

Поймала продушина ль злая,

Иль, всё же, попутчик-калмык.

 

И где та примета-могила,

Та ниша земная, куда

Навеки тебя схоронила

Донская земля иль вода.

 

В семи километрах от дома

(А может, и ближе по Дону),

Прошедшего столько сюда...

 

Мальчонка в матросочке новой,

Беспечные годы пройдут,

Достигнешь и ты призывного

В том, врезанном в память, году.

 

В родной ли земле сталинградской,

А может, в Крыму иль в Твери

В могиле неведомой братской

Лежишь ты, Назаров Борис...

 

Война не взяла понемножку –

Ступнёю отметилась всей –

Погибли, попавши в бомбёжку,

И бабка, и дед Елисей.

 

Прошлась по военным и промежь

Нещадная эта война,

И била – на отмашь, на отмашь...

Ты помнишь... Ты помнишь... Ты помнишь...

Семья, Поколенье, Страна.

 

5. ДЕДЫ

На общей той памятной фотке

Мой дед не образчик красы –

Обычная косоворотка,

Примета эпохи – усы...

 

А вот он – молоденький, бравый,

Солдатик такой боевой

Той, первой, и тоже кровавой,

Далёкой войны мировой.

 

Такой, как положено сошкам,

Навек отпечатанным так:

Штыки, «винтовые» сапожки

И газовых «прелесть» атак.

 

И здесь, по тогдашней по моде

(Хитро, интересно, свежо!),

Коллаж убежденье породит,

Что пятеро дедушек вроде б

Беседуют, вставши в кружок.

 

И кажется неизбежным:

Вот-вот шевельнётся плечо

И кто-то из них, безмятежных,

Достанет махорку неспешно

И скрутит себе «косячок»...

 

А вот и последний, в Дубовке,

С нестёршимся грифелем букв,

Подписанный неким Поповым

«На память вовремя пребув…»

Надорванный снимок: берёзки..,

На отдыхе трое друзей,

И дед посерёдке, не броско,

С торчащей во рту папироской –

Не думал – в семейный музей...

 

На думал, быть может, и этот –

Григорий, загадочный дед,

Чей прошлым заплаканным летом

Нашли мы случайно портрет.

 

За ворохом писем – случайно,

За шорохом книжных лавин,

За бабкиной жизнью, за тайной

В могилу ушедшей любви.

 

Ах, дед оренбургский Григорий,

Кудрявый огонь, ураган,

Ты был для возлюбленных горем,

И был твой родитель богат.

 

А ты за бедняцкую правду

Лихого седлал жеребца,

И было – я знаю – отрадно

Смотреть на такого бойца.

 

Ах, дед молодой оренбургский,

Горячая кровь, уроза,

В тех карих, почти что не русских,

Я мамины вижу глаза.

 

В тех умных, проворных, успешных,

И давших ей жизнь, но уже

Увидеть её не успевших,

Под трактором первым сгоревших

На давнем крутом рубеже...

 

Смотрю я на дедов сквозь пену

Годов, их невидимый суд,

Несу, как наследство, их гены,

Да так ли, как надо, несу?..

 

И только – рассказов и фото,

Как ниточка, тонкая связь.

И только – урывками, что-то,

Едва уловимо светясь.

 

Но в розовость фантасмагорий,

Где правит крылатый Морфей,

Придут они – долго ли скоро –

И дед неуёмный Григорий,

И взвешенный дед Тимофей...

 

С О Н

Скорее угаданы оба

(Ужель удивляться – вдвоём!!

А может, и каждый особо?),

Они, серафимам подобно,

Возникнут в жилище моём.

 

Привычно одеты-обуты,

Да только в сиянии дня

Никак не признают, как будто,

Наследною плотью меня.

 

И им безнадёжно, с устатку

Махнуть остаётся рукой –

Ни хитрости, мол, ни ухватки

Крестьянской – в кого ты такой?..

 

И вот Тимофей Елисеич,

На старшего, видно, правах,

Густое молчанье рассеяв,

Такие мне скажет слова:

 

«У младшего внука – Павлуши,

У младшего братца тваво,

Дела-то, пожалуй, получше

Идут, чем твои. У него

 

И руки растут не из зада,

И хвост горделиво – стоймя,

И всё по-людски, и как надо –

Квартира, машина, семья».

 

«И сколько на даче спроворил,

И в бизнесе вон преуспел», –

Что масла добавит Григорий

В огонь, – «Но превыше всех дел

 

Его о потомстве забота,

Он род, почитай, сохранил,

И нам не какое-то фото –

Он правнука нам предъявил.

 

Реального, здесь, а не где-то,

Фамилии вашей залог...

А ты, всё равно что бездетный,

Чем дедов утешить бы смог?..».

 

И всё... И болезненней нету

Упрёков из родственных уст.

И доводы канули где-то

В смятении мыслей и чувств.

 

Любовь, уязвлённость и правда,

Что режет глаза и во сне,

Сошлись. Да ответить мне надо

В запавшей уже тишине.

 

Но только не слёту – в угоду,

Не чтоб успокоить, любя,

А словно достать из колоды

Ту карту – на годы и годы –

Не столько для них – для себя.

 

И я – мне не надо оваций,

Ведь это – как будто «дышу»,

Но всё же в плену аффектаций

Скажу, будто выдам аванс им:

«А я... Я о вас напишу».

 

И деды, суровые деды

(Казалось, не дрогнет и бровь),

Как будто бы что-то изведав,

Смягчатся почти незаметно

(Наверное, скажется кровь).

 

И молвит, зевнувши, Григорий,

Что в детстве он тоже грешил,

И то, что в церковном был хоре,

Признать Тимофей поспешит.

 

А я, памятуя (уж сведущ!),

Что суд современников – ложь,

Умыслю проверить на дедах

(Ведь их современником не был),

Насколько я в рифме хорош.

 

И вежливо так полистает

Один. И похвалит другой,

Когда что-то вслух почитаю,

И даже добавит: «Ого!».

 

И молвит один: «Эс. Есенин»,

Другой скажет: «Бедный Демьян»

И будет конец воскресенья

Обдумывать сушку семян.

 

Один мне изданий прикупит,

С бумагой другой подсобит –

Для дедов, как водится, внуки

Везде – в Бузулуке, в Кентукки,

При Кучме, царях, Телебуге,

И даже посмертные внуки

(Тем паче посмертные внуки?) –

Объект бескорыстной любви.

 

Потом, обнаглев до предела

И принципам старым не вняв,

Того, грошевитого, деда

Я к спонсорству стану склонять.

 

Затем спохвачусь и заплачу

От счастья ли то, от стыда –

Я время на глупости трачу,

Я вас никогда… никогда…

 

Наполненный чувствами, пьяный

Той сбывшейся детской мечтой,

Прощу им и «хор», и «Демьяна»,

Простил бы ещё и не то.

 

И деды, великие деды –

Такими б гордился любой –

Присядут со мной отобедать,

Мы выпьем (втроём!) за любовь,

 

За тех, кто сегодня не с нами:

За бабушек, то есть, моих,

Дедов наградивших сынами

И дочек родивших от них.

 

А после, в минуту затишья,

Припомнит какой-то стишок

Случайно Тимоша, а Гриша

Хитро подмигнёт мне: «Должок…».

 

И деды потом захмелеют,

Один, а потом и другой,

И песни, и песни затеют,

Порыв уловивши благой.

 

Я выпью, по случаю, лишку,

Преполненный дивом притом,

И только сознания вспышки

Отметят, что было потом…

 

Стучит у кушетки стоящий

Будильник. И с ним в унисон

Стучит моё сердце – навязчив

Растаявший дымкою сон.

 

Ушли незаметно, бесследно

Под матовый старый покров

Мои виртуальные деды,

Моя, а не чья-нибудь, кровь.

 

Потом отойду, поостыну

И сам я, в жучиных делах,

И мысли иные, простые

Возглавят житейский расклад.

 

Альбом засосёт меж вещами –

Не сразу уже и найти.

И станет одно обещанье

Всё больше меня тяготить:

 

И планка – немыслимой плахой,

И снова немеет рука

От вечной «замотки» и страха –

Ведь планка-то как высока...

 

Но есть потаённые числа,

Сокрытый особенный счёт,

Когда от озвученной мысли

Рождается после полёт.

 

От сгустков её и оттенков,

От чувств, интонации слов,

От той ненавязчивой темы

За мирным семейным столом.

 

От тех сентиментов, традиций,

От тех фантастических грёз,

От книжек, где грех не родиться

Полёту за тысячи вёрст.

 

И что-то созреет, случится,

Проклюнувшись в звонкой тиши,

И вот она – дивная птица –

Невидимо ока зенице

Вдруг взмоет туда, заспешит,

 

Вонзится сверх скорости света

В тот самый обратный поток

Над мощной рекою, где встретит

Сначала лихой сорок третий,

А двадцать восьмой – уж потом.

 

И там перехватит – успеет –

И дальше с собой унесёт

На крыльях, на сказочных перьях,

На время, хотя бы, спасёт.

 

Туда, где стучится, стучится,

Волнует, страшит, бередит,

Где трудится, любится, снится,

И столько ещё впереди...

 

Оттуда, сквозь тернии, беды,

Сквозь дымку бумаги и лет,

Мне деды, реальные деды

Пошлют вдохновляющий свет.

 

И та, что когда-то немела,

Потянется к карандашу –

Я вдруг осознаю: сумею,

О них напишу. Напишу.

 

Течёт Река, проходит время,

Но, прорастая вновь и вновь,

Живёт твоё, Василий, семя,

Твоя, Лука, струится кровь...

 

Мой сын, тебе я эти строки

Пишу на дальние брега.

Ты их, как давние уроки,

Прочти хотя бы по слогам.

 

Пусть вширь отпочковалась ветка,

Вплетясь в иные дерева,

Язык своих российских предков

Тебе не гоже забывать.

 

И должно знать свой род и стаю,

Каких замесов и печей,

На чьей-то совести оставив

Сверхпрагматичное «зачем?».

 

Ведь кто-то там, через столетья,

В конце невидимой тесьмы,

Витки нацелив в бесконечность,

Твоим окажется Восьмым.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.