Светлана ЧЕРНЯКОВА: ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЬЦО – роман-трилогия МТК «Вечная Память!» о предвоенных и военных годах в Грузии и послевоенном времени в Москве
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЬЦО»
(роман-трилогия)


 

Светлана ЧЕРНЯКОВА

«…В Тбилиси жизнь шла в напряжении. Жители двора с волнением ожидали первую повестку. Кому? Она пришла... Елене Николаевне Ларченко. Как медработнику, как военнообязанной. Весть мгновенно облетела всех. Соседи непрерывно подходили к открытой двери в галерею, где на табурете сидела ошеломленная Елизавета Григорьевна. Стояли, вздыхали, толковали между собой. Присмирели дети, как если бы в доме появился покойник. Никто не знал, что нужно в этом случае делать. Одна Варвара Ивановна знала. Она вошла в комнату, где Лена разглядывала великоватую гимнастерку и кусок ткани защитного цвета. Поправила круглым гребешком песочные, в тугом узле волосы, прокашлялась от напряжения и сказала:
 

– Подожди, подожди, Лена. Не так. Ты ничего не можешь. Идем сюда. Я быстро делать буду.

Ее швейная машинка стучала полдня. К вечеру гимнастерка и юбка сидели на маме, как литые. На груди, на карманчиках оттопыривались золотистые пуговки. Олия Рачиашвили помогала тем, что сидела рядом. По ее лицу сбегали слезы. Она давно уже притащила бабушке бутылку деревенского масла, еще что-то. Елизавета Григорьевна испытывала ослабление душевных и телесных сил.

– Чего это они тебя? – спрашивала иногда, выходя из тяжелого раздумья. – Мужчин нет, что ли? Нашли вояку! Господи, помилуй!

– А что, – улыбалась Лена и двигалась нарочито спокойно, без нервозности, чтобы не накалять обстановку. – Мы еще себя покажем! Тряхнем стариной, повоюем… – И улыбалась.

Событие это озадачило и ее. Конечно, приходило в голову, что ее могут, но так сразу? Как останется мать с девочкой без средств к существованию? Но была и радость, радость освобождения от страхов. Ей дали понять, что и она кому-то нужна. Оттого и блеск в глазах, разгоревшееся, похорошевшее лицо, гибкость в движениях. В тот же день сделала шестимесячную завивку, завершила все дела. К вечеру вернулась домой.

Катя вместе с Эммой сидела во дворе на ступеньках лестницы. Она тоже была потрясена. Наблюдала за всем и думала. Это же надо, она языком болтала, а мама уже в форме. То, что мама герой, видно сразу. Ни страха, никаких там слез, что также было непонятно соседям. Может, у этих русских все не так, как надо, или принято по-другому? Затем, размышляла Катя, почему именно маму, и начинала в уме перебирать боеспособных соседей. Георги, муж Варички, после того, как зимой его пришибло бревном, стал больным. Отец Эммы, бухгалтер Вахтанг Луарсабович староват, штаны на нем болтаются. Сын Шушаник – вообще старик. Вот муж Олии Рачиашвили – что надо, здоровяк, живот бочонком, но он в районе ответственный за что-то. Если его на фронт, кто в районе руководить будет? Получается, кроме мамы, на войну идти некому. Как же она ей завидует!

Об этом хотела сказать Эмме, но та не поняла. Деревянной рукой обхватила за плечи, зашептала: «Ты приходи к нам, приходи! Наташа не совсем плохая. Мы вам поможем». Уголки рта опустились, черные кудри упали на лоб, глаза засеребрились.

Поздним вечером, когда надо было спать, мама с бабушкой все сидели за столом, не зажигая света. Окно, по правилам маскировки, было завешено одеялом, но дверь распахнута, чтобы было чем дышать. Луна скользила краем неба, сквозь стекла высвечивала стены, квадратом лежала на полу комнаты. Бабушка все вытирала платком лицо, как при обильном насморке. Усталая, Лена наконец примолкла, вытянула отекающие ноги. Невесело, ох, как невесело было им в этот поздний вечер…

Елена хотела еще что-то продумать, вспомнить важное, о чем, может, и не думала раньше, а сегодня непременно надо. Но не получалось. Господи, оказывается, жили-то хорошо! Не отними последнее! Не взяли бы брата. Только подумала об этом, как мать прошелестела: «Сашеньку возьмут, что делать станем?»

– Не возьмут, не возьмут, – вырвалось у женщины с раздражением, – бронь у него, бронь. Не пропадете, – добавила мягче. – Бог не оставит!

– И похоронить меня по-человечески некому будет, – окончательно раскрыла тайную боль своей души бабушка и тут же застеснялась, что в такое время думала о себе.

– Ну что ты, что ты, мама, – подошла дочь к ней. С непривычной нежностью прижала голову к груди. – Все будет хорошо. Не может война продолжаться долго. – Целовала седую голову, с раскаянием думала, что не позволяла себе такого раньше.

Когда ранним утром Елена Николаевна в военной форме с чемоданчиком выходила из двери галереи, недремлющая Варичка заголосила на весь двор:

– Вай мэ! Вай мэ! Что это такое делается? Господи, почему не поможешь? – Выговаривала по-грузински так страшно, что Катя перепугалась, бабушка помертвела. Варвара Ивановна закашлялась, схватилась за грудь и тяжело задышала. Выскочили соседи. Навзрыд плакала Олия. Наташа, с лицом, распухшим от сна, полуодетая семенила за всеми. Елена еще дома поцеловала мать, строго наказала беречь Катьку, а о ней не беспокоиться. Не пропадет. Бабушка осталась сидеть на месте. Ноги ее мелко дрожали. Катя провожала до калитки. Переступить ее мать не разрешила и тут не выдержала. Осыпала лицо дочери поцелуями, твердя обычные вещи: слушайся, учись, она еще придет, часть пока не уезжает.

Ушла. Война только началась…»

 

ПРИЗНАНИЕ

«Медленно текли дни лета сорок первого года. Неспокойные, горячие, пригорченные краткими сводками Совинформбюро. Днем солнце гасло в пыли, делалось серым. Над разогретым камнем домов струился воздух и сгонял людей к краю тротуара. Затемненная ночь наливалась тревожной тишиной. Будто именно тогда могло произойти ужасное. Елизавета Григорьевна спала плохо, мало, в ожидании утра, вползавшего в комнату. Тогда забывалась коротким сном. Она похудела, согнулась в плечах. Думала о дочери, о себе. Всю жизнь трудилась и плохонькой пенсии не заработала. Катерине шестнадцатый год, вымахала в девицу. Их порода, Ларченко, все видные, да и Кузнецов не промах. Упрямая только внучка, как с ней сладить? В утренних сумерках молилась перед огоньком лампадки.

После проводов матери Катя к подругам не бегала. Слушалась бабушку. Сидела дома и ждала мать. Лена забегала несколько раз. Подвозили ее на машине, часть была моторизованная. Всегда в хорошем настроении, она делилась хлебом, сахаром, беседовала с бабушкой и убегала. Тогда-то Катя сказала ей, что тоже уйдет на фронт. Елена Николаевна поняла, что это не каприз. Расстроилась. От мысли такой слабела, не видела способа переубедить, не хватало слов рассказать, что такое война, гул которой каждый день слышала в реве мощных машин, в запахах дыма и гари на полигоне. Тут же вскипала сердцем, дел по горло, а девчонка дурит. Как остановить? И надумала. Заскочила домой как-то под вечер пыльная, потная, прямо с учений и велела дочери собираться.

– В часть. К замполиту. Расскажешь ему о планах своих.

Тем временем Катя, не ведая того, действительно приближалась к черте, событию, опалившему ее детскую душу, заставившему повзрослеть, ранившему на всю жизнь. Скажи сейчас, что раздумала, что стыдно беспокоить занятых людей, не вплелась бы в ее жизненную основу чужая нить. А пока ткется сеть судьбосплетений, к добру, ко злу, никто не скажет, то приближая события, то отдаляя их. Вот и переступила она заветную черту, прошла мимо КПП, где часовой поздоровался с мамой.

Часть находилась на горе напротив цирка. Военный городок на холме кутался в зелень деревьев и был незрим, как и жизнь, протекающая в нем. Тем временем вечер серел, жара спадала, свежий воздух охлаждал разгоряченные щеки. Чуть-чуть знобило от появившейся тревоги: «О чем говорить? Как начать? Ее здесь не хватало...»

Теперь они шли по огромному двору к отдельно стоящему домику. Девочке казалось, будто шла сквозь строй военных, столько здесь было красноармейцев, командиров. Они что-то делали и смотрели на нее. От этого деревенели руки и ноги. Все лица сливались в одно. Мама, наоборот, перестала спешить, улыбалась, кому-то представляла ее. Делая над собой усилие, Катя тоже смотрела на незапоминающиеся лица и хотела скорее скрыться от мужских глаз. Передохнула в беленькой комнатке на кожаной кушетке рядом со шкафом с лекарствами.

Но недолго. Теперь уже серьезная мать повела ее к другой группе зданий, откуда то и дело выходили военные. В пыльной комнате с затоптанным полом осталась одна на стуле под плакатом, где седая женщина звала на бой за Родину. Только сейчас ощутила нелепость своего пребывания в воинской части, занятой подготовкой для отправки на фронт. Вошел военный в ремнях, сел за стол, заговорил по телефону. Катя ахнула – отец! Звание его не определила, да и взрослая, потом, не смотрела на погоны, а первым делом в глаза, в лицо. Совсем, совсем, как отец! Разве такое бывает? Ремни, гимнастерка, седеющие кудри, загар строгого лица… Замерла потрясенная.

– Девочка, – Он взглянул на нее: – Я все знаю. Твое желание мне понятно. – Посмотрел прямо, жестко. Сказал ответственно: – Все оказалось иначе, чем мы предполагали. Намного серьезнее… – он помолчал. – Возможно, война эта надолго. Дай нам, военным, сначала разобраться. Конечно, ты должна помогать, ты и другие. Ваша помощь будет нужна фронту. Да. – Он задумался. Катя притихла. Поразила откровенность, серьезность сказанного. Они не в игрушки играли эти военные. Она вжалась в стул, смотрела в лицо человека, понимала с полуслова, верила всем сердцем. Но промолчать не смогла.

– Я должна. Я хорошо учусь, я сумею… – умоляла.

– Девочка, – сказал военный мягче, – поверь... Скажу тебе главное: это наше дело – защищать страну. Мужское дело. Доверь его нам. Когда вы понадобитесь, мы позовем. Только бы этого никогда не случилось. – И совсем мягко: – Я должен идти. Обещай жить и учиться спокойно. Мы повоюем за вас, за себя. Уж ты поверь. – Встал, подошел, легонько рукой провел по волосам, грустно усмехнулся. Вышел быстрый, строгий, как отец. Катя не шевелилась. Как ей хотелось прижаться к знакомой гимнастерке, коснуться ремней, как прежде. Но это осталось позади. Ничто не возвращается оттуда. Только такая неожиданная встреча.

«Обещаю», – подумала Катя и вышла во двор. Сощурила влажные глаза и увидела маму с какими-то начальниками.

– Моя дочь, товарищ полковник, – сказала бледному рыхловатому офицеру. Тот кивнул головой. Теперь девушка шла под теми же взглядами молодых людей, но безразличная к тому, что было вокруг. Мать посмотрела, как она дошла до КПП и помахала рукой.

Через несколько дней бабушка сказала, что надо маме в часть кое-что отнести.

– Ни за что, – вспыхнула Катя, вспомнив муку пребывания среди мужчин, – меня не пропустят.

– А ты скажи, к кому – пропустят, – твердила бабушка. Катя надела любимую матроску, белое полотняное платье, затянулась поясом, косу закинула за спину, взяла сверток и пошла. Через КПП прошла легко. Маме вещи передала быстро и стала уходить.

– Я провожу ее до выхода, можно, Елена Николаевна? – спросил парень, неизвестно откуда появившийся у двери медчасти.

– Ведите ее, – добродушно согласилась мама, – а то не туда зайдет, – добавила шутливо.

– Будет исполнено, – откозырнул молодой человек и улыбнулся, – на отлично!

Катю покоробило. Этого еще не хватало. С неудовольствием взглянула: бронзовое лицо с усиками, широкие плечи, узкая талия. Вроде, видела его. Запомнилась подтянутость фигуры, блеск глаз и какого-то значка на груди.

– Я знаю, зовут вас Катей, – услышала по дороге голос рядом, – я многое уже знаю про вас. – Торопливо добавил. – Меня зовут Ваган. Ваган Габриэлян. Я старшина. С мамой вашей в одной части, – блеск глаз, белизна улыбки в ее сторону. Она глаз не поднимала, только изредка, из вежливости. Больше под ноги смотрела, чтобы о булыжник какой не споткнуться. Солнце было высоко над головой, в синеве плыло одинокое облако. Земля, камни под ногами казались белыми, платье отливало голубизной. Рядом с ней шел смуглый юноша в выгоревшей гимнастерке, с блестящим значком на груди. Перед спуском под гору Ваган неожиданно взял ее за руку и предложил:

– Побежим?

И он, громыхая сапогами, она, мелькая ногами, помчались под горку, срывая мелкую гальку, поднимая пыль. Потом пошли шагом. Руку он не выпускал, отчего было неловко. Вырвать – невежливо. Она посматривала на его натруженную руку с короткими ногтями и терпела. Почти у КПП он повернулся к ней лицом. Увидела дуги бровей, почти сошедшиеся на переносице, невысокий чистый лоб, крупный прямой нос, из-за щеточки усов белый ряд зубов. Глаза взволнованные, карие, с нестерпимым блеском. Бронзовое лицо воина со старинной монеты.

– Что это за значок? – спросила, высвобождая руку.

– Отличник боевой и политической подготовки. – У него ласково шевельнулись усы, он приподнял брови и сказал: – У вас упал платочек, – быстро поднял его и передал. Она засунула его в кармашек платья.

– До свидания, – сказала сдержанно, с достоинством. Повернулась и пошла. По дороге испытала и волнение, и смущение. Чувства, в которых разобраться не могла. Через день забежала Ира Биркина у бабушки занять деньги. Тут из кармашка Катиного платья к ногам Иры выпал платочек и еще какая-то бумажка.

– Что это? – спросила Ира, поднимая. Катя удивленно смотрела. – «Я вас люблю и уважаю. Ваган», – прочла вслух подруга, глазами зазеленела, заволновалась. – Кто это? Это тебе? Почему молчала?

Выйдя из оцепенения, Катя записку забрала, увидела листок из тетради в клетку, чернила зеленые из авторучки. «Я вас люблю и уважаю. Ваган». Крупно, красиво. «Боже, это мне? Когда он успел? За что? Как я не заметила?!» Стало не до Иры, но все же сказала:

– Знаешь, он взрослый. Старшина в маминой части.

– Встречаетесь? Давно? – не унималась Ира. – Целовались?

Катя чуть не застонала, ей было не до разговоров. Что-то новое свалилось на нее. Наконец, подруга ушла, а записка осталась. Они были вдвоем, девушка и клочок бумаги. Если отнестись серьезно, то сказано много – от люблю до уважаю. Бездна всего. О чем это он? Разве можно так сразу? Сердцем понимала, что это - его, а ей что делать? Записку то прятала, то доставала. Единственное, что поддерживало, она не требовала ответа. И хорошо. Но тревога не проходила…»

 

ПОТРЯСЕНИЕ

«Дела на фронте становились все хуже. В преддверии осени теплые дни как бы подчеркивали печаль земную и тревоги предстоящей зимы. Часть готовилась к ответственному прорыву. Как-то мама пришла днем, сказала, что у нее увольнение до утра, а вечером будет гость.

– Кто? – встрепенулась Катя и осеклась. Сердце учащенно забилось. «Он? Зачем? О чем с ним говорить?» Ужасалась, волновалась. Готовилась заранее. Надела коричневое платье с короткими рукавами, кремовым воротничком. Умылась и причесалась. Подержала в руках книгу о Дэвиде Копперфильде, читать не смогла. Измученная ожиданием, свернулась калачиком на кушетке и задремала. Бабушка, проходя мимо, прикрыла ее шерстяным платком.

Очнулась от того, что было тихо. На столе горела керосиновая лампа. В галерее мама и бабушка готовили чай. Он сидел в тени напротив и смотрел на нее. Катя спала, а он сидел и смотрел! Не разрешил разбудить? Было от чего смутиться.

Что видел он? Губы чуть припухшие, румянец со сна, раковинку ушка, розовеющую среди русых волос. Потом ее испуг, грацию, все то неизъяснимое, сияющее и зовущее, что есть в девичьем облике, стеснительном, вместе с тем любопытном взгляде. Будто сам проснулся, щурился, как от солнца, глядя на нее. Смотрел и не мог насмотреться. Это сквозило во взгляде, в улыбке, которой будто успокаивал ее.

– Ничего, ничего не случилось, – сказал, – я тоже отдохнул в домашней обстановке. – Говорил по-русски хорошо, почти без акцента. По привычке заправив прядь волос за ухо, Катя села напротив. «Что делать?» Он тоже молчал.

– Шахматы, – вдруг вспомнила она, – у нас остались папины шахматы, – и полезла в сундук доставать.

– Хорошо, – сказал он, – будем играть в шахматы.

– Я не умею, – опомнилась она, открывая коробку.

– Я научу. Я мастер, – пообещал он и рассмеялся, сверкнув подковками зубов. Так началась эта игра. В том, что он мастер, Катя не сомневалась, так ловко двигал фигурами, объяснял правила. Она слышала и ничего не понимала. Быть вот так, рядом, склоняться головами над доской, ловить его, теперь темный в свете лампы, с медовым блеском взгляд из-под ресниц оказалось испытанием. Фигуры они двигали невпопад. Похоже, и он плохо слышал себя, и пешки выскальзывали из-под пальцев. Они их ловили, касались друг друга, и она чувствовала, как вздрагивала его рука.

Девочка, начитавшаяся книг, что могла она знать про любовь с первого взгляда? Про ту, что бывает в жизни. Никто еще не смог пересказать этого. И вдруг она почувствовала в таинстве происходящего свою девчоночью власть, которая смяла этого молодого человека. Почувствовала и успокоилась. Захотела освободиться от нее, стать как бы товарищем на равных, и уже не смогла. Не смогла еще потому, что он, напротив, не захотел этого. Румянец вспыхнул ярче, взгляды стали тревожнее. Говорили о том, о сем. Ему же так хотелось, и так трудно было удержать себя, чтоб не накрыть ладонью девичью руку. Сколько было молодости, здоровья, силы в его руках, плечах. Схватить бы ее на руки и нести всю жизнь... Он сидел, смотрел и не смел. Настолько боготворил, что не смел.

К счастью, принесли чай. Елизавета Григорьевна вела общий разговор с достоинством, неторопливо. Ваган слушал внимательно, почти ничего не ел и бросал на бабушку рассеянные взгляды. Рассказал, что родом из Гянджи, да, той, где очень хороший виноград. Дома остались мать и сестры. Мать – учительница русского языка в армянской школе. Был застенчив, но в меру, спокоен и уверен в себе. Елена Николаевна с улыбкой смотрела на обоих. «Что Катя? Девочка дорогая моя. Глупышка! Ой, как еще мала!» Состояние парня понимала, сочувствовала. Война. Упросил прийти к ним в гости. Грамотный, старательный, на фронт едет. И слезы сочувствия горю чужой матери, оставшейся далеко, не ведающей, где он сейчас, верящей только в его звезду, подступили к горлу, увлажнили ее глаза. Она понимала ее и угощала юношу как сына.

– Спасибо, мне пора, – сказал он вдруг твердо. Бабушка бросилась заворачивать с собой гостинцы. – Спасибо. Не надо, – отклонил, – барев дзес. Добра вам всем. – И направился к выходу. Катя растерялась. Хотела идти следом, но бабушка велела мыть посуду. Вагана проводила мать. Внучка хотела рассердиться, но потом передумала. У себя на столе нашла новую тетрадь, подписанную «В.Габриэлян», оставленную им. В ней между страниц была статья из газеты «Красная звезда» про их часть и про него тоже. Хвалили старшину. Да, он! А она? Молоко с киселем. Разочаруется. Тихо пожалела себя.

Но поздно! Уже ткется неведомая ткань космических импульсов, соединяющих людей. Независимые от расстояний, лишающие сна или, наоборот, дарующие силы. Они обволакивали Катю, потому что посыл, направленный к ней, был слишком сильный. Ее слабые ответные токи на расстоянии переплетались с его ярким и сильным источником. Так неведомые силы подпитывали нечто, что еще не любовь, а то, что в преддверии, чему еще названия нет, но возникает оно между двумя, если они - Двое.

Последняя неделя поздней осени. Часть уезжает на фронт. Елену Николаевну по состоянию здоровья, из-за больных ног, комиссовали и перевели в госпиталь. Она была подавлена. Переодевшись в гражданское платье, приняла обычный, еще более потерянный вид. Будто упала с высоты, и пока падала – растеряла бодрость. Решила про себя, что упала ниже, чем была раньше. Ее отвергли, не взяли даже на фронт. Заройся, спрячься, переживи и этот позор. Поздравления соседей, радость матери воспринимала слабо. Да, повезло, конечно. В госпитале тоже тяжело. Впряглась в новую работу и тосковала по воинской части, которую считала родной. Тревожилась за них и желала им удачи.

Как-то она дежурила в госпитале, бабушка с Катей чаевничали, когда постучали в дверь. На пороге стоял Ваган. Внешне спокойный и строгий. Он сказал, что пришел проститься, часть уезжает на фронт, у него всего тридцать минут. Двадцать проговорили втроем. Бабушка ахала, о чем-то расспрашивала. Они – смотрели друг на друга. Потом Ваган встал и попросил:

– Проводите меня, Катя.

Поклонился Елизавете Григорьевне и вышел. Катя за ним. Было прохладно. Серый денек разъяснился чистым поздним вечером. Луна выплыла и осторожно освещала бедную землю, погруженную в темноту. Одинокая звезда робко замигала, задрожала и повисла над двором. Они остановились у калитки.

«Он говорит мне «вы». Он ни разу не сказал мне «ты», – волновалась девушка, – и сейчас не хочет сказать? Боже, что же это такое и за что?». Но, вглядевшись в его смуглое, подсвеченное луной лицо, вдруг поняла, что она значит для него! Почувствовала в немигающем, сверкающем взгляде – она чудо, божество, иначе к которому и обращаться нельзя! Задохнулась от волнения.

Катя, – сказал он, решительно овладевая собой. – Я вас люблю, – И запнулся. – Я уже сказал вам об этом в записке. Я никого еще не любил. Вы для меня – единственная и навсегда! Слышите? Навсегда! Обещаете ли ждать меня, пока не вернусь?

– Да, – прошептала она и кивнула головой. – Обещаю. – Обещала и до конца не понимала ответственности этих слов, совсем не была готова к ним. Но говорила правду, смотрела в глаза, страдала, желала счастья этому малознакомому, удивительному юноше. Главное, чтобы остался живым на этой войне.

– Катя, все, – заторопился он, – я ухожу. Я буду писать. Обязательно верьте в нашу победу. Я вернусь, я вернусь вместе с ней и... не отрезайте косу. – Потом шепотом, чтобы скрыть дрожь голоса, на одном дыхании: – Если... если меня убьют, то последняя моя мысль будет о вас, последнее слово – Катя.

Пронизывая девушку тревожным и любящим взглядом, он медленно выходил за калитку. Его чувства были настолько велики и чисты, что более ни в чем не нуждались. Он не прикоснулся к Катиной руке, не коснулся волос, не говоря о том, чтобы приложиться губами. Если бы позволил такое, понимал, уйти не смог бы, существовать без нее уже не мог бы, а надо было идти, и он шел. Смотрел, запоминал и уходил.

Потрясенная его могучей святой мольбой, стояла она, прислонившись к створке калитки, окутанная мягким светом набиравшей силу луны и слушала звуки удалявшихся шагов.

«Боже, он? Как же он? – думала Катя. – Я здесь с мамой, бабушкой. Что должен сейчас испытывать он, все дальше уходя от нашего дома, этого мира и приближаясь к тому?» Затих стук его подбитых сапог. Звездочка моргнула печально, смахивая слезу. Катя не плакала. Она старалась втащить на свои плечики его потрясение, помочь разделить, а если надо, то взять на себя большее.

По двору слышалось шарканье бабушкиных шлепанцев. Она была достаточно строга к внучке…»

 

МАТЕРИНСКОЕ ГОРЕ

«В Тбилисском университете, куда поступила Катя, были и семинарские занятия, практические работы. Маленькая черноглазая, говорливая педагог Нино Матиашвили вела латынь. Катя училась старательно и скоро заметила интерес педагога к себе. Иногда Матиашвили, оговорясь, называла ее «деточкой», задумывалась, глядя на нее. От этого делалось неловко. Потом Катя узнала, что в последние дни войны на фронте погиб ее сын, и сама стала с сочувствием относиться к скромной аккуратной женщине. Казалось, горе разъедало ее изнутри, она была безутешна и тем яростнее занималась со студентами. Как-то перед весенней сессией Матиашвили подозвала Катю к себе и сказала живо:

– Я приглашаю тебя в гости. Приходи обязательно. В выходной, вот адрес, к часу дня. Я что-то покажу тебе.

В назначенное время, раздумывая, зачем она нужна, девушка перешла Мухранский мост и стала подниматься в гору. На ней было лучшее персиковое платье, черные лодочки, белые носки. Вошла во двор дома чуть не над Курой, по скрипучим ступенькам поднялась на залитый солнцем общий деревянный балкон. Постучала в застекленную дверь с кружевной занавеской. Она открылась, и Катя вошла в маленькую, просторную от чистоты и света комнату с избытком воздуха от открытых окон. Хозяйка в белой блузке, черной юбке, без пиджачка, обычного на занятиях, встретила радостно.

– Я знала, Катиа, что ты придешь. Заходи, проходи, – говорила с акцентом, как всегда быстро, и это сглаживало его. – Я ждала. Можно, поцелую? Вот так, три раза в щечку как у вас, русских, у грузин тоже. Садись, садись.

Показала на тахту, накрытую самотканым паласом с подушками. Перед тахтой на столе стояли тарелочки, ваза с фруктами. Это были дорогие красивые плоды.

– Кушай, – просила хозяйка, садясь на стул рядом, подвигая тарелку и не спуская с девушки светящихся глаз, – потом я тебе покажу, что обещала.

Есть не хотелось, и Катя попросила воды. Женщина тут же принесла графин искристой жидкости, налила в стакан и опять с удивительной нежностью посмотрела на гостью. Напротив тахты на стене в черной раме висел увеличенный портрет юноши-солдата. Катя засмотрелась на красивое лицо, брови дугой, пилотка чуть набекрень. Мужественный, добрый взгляд.

– Он был умный, – тихо проговорила женщина и осторожно погладила руку девушки. Дрожь маленькой теплой руки передалась и ей. С той минуты Кате стало казаться, что она во сне, хотя все происходило наяву. – Тариэл ушел добровольцем на фронт, когда его еще не призывали. Сказал: «Мама, не сердись, без твоего разрешения...» Письма писал всю войну, верил, что вернется. И вот, случилось такое! – Она вскочила, из ящика комода достала связку писем. Одно протянула Кате. – Ты читай вслух, я разрешаю. – Оно было сложено треугольником и для удобства цензоров написано по-русски, еще не потертое, и источало запах лаванды.

«Дорогая мама! Все время нахожусь в боях. Многих товарищей уже нет в живых. Не знаю, как я еще жив. Сегодня передышка. И я тебе хочу высказать свои мысли, которые ношу в себе. Чтобы ты их знала, а то я очень волнуюсь и заранее беспокоюсь о тебе. Мама, если я погибну, ты не плачь, не страдай, а утешься и живи. Живи и за меня. Сколько матерей теперь таких. Вот я и спокоен, что ты услышишь мою просьбу. Прошу, не убивайся. Ведь нас только двое, и если останешься одна, все равно я буду с тобой. Я так боялся, что не успею сказать тебе об этом. Целую крепко-крепко, твой Тариэл».

Катя закусила губу, чтобы не заплакать. Нино вскочила и с маленького столика принесла альбом с фотографиями. Стала лихорадочно листать.

– Сейчас буду показывать. Вот он маленький, в деревне. Это школьник. Тут видишь, уже с усиками, – быстрый восхищенный взгляд на Катю. – У него всегда было много товарищей. Теперь тоже заходят, не забывают. Ты тоже будешь заходить, правда? – спросила требовательно, улыбнулась жалостливо. – У него не было девушки, он никого еще не любил. Я знаю, если б полюбил, это была бы русская девушка. Я его знаю, он такой, – хотела засмеяться, но слезы перехватили горло, медленно скатились по щекам. – Я тоже была бы рада иметь русскую дочь... Смотри, это он со мной на фуникулере, а это перед отъездом на фронт. Целовал и говорил, что нас двое, и потому он обязательно вернется. Но главное – победить. Обещание Родине он выполнил, а мне – нет. Буду искать его могилку, хоть полсвета объеду. Катия, я расстроила тебя? Кушай. Я так рада, что ты здесь. На душе праздник.

Катя уже оправилась от неожиданного волнения, сама стала расспрашивать о прошлой их жизни. И возникло такое чувство, что в этой комнате их трое, молодой человек в пилотке присутствует тоже. От этого стало и тревожно и приятно. А может оттого, что материнские глаза смотрели на нее и за него, и за себя.

Когда собралась уходить, женщина, поблескивая влажными глазами, шепнула на ушко: «Уверена, ты понравилась бы ему, а я была бы счастлива!» И вдруг разрыдалась, прижимая девушку к груди. Не отодвигаясь, полуобняв худенькие плечи, Катя удерживала около себя ее дергающееся, клокочущее тело. Чем помочь? Как успокоить? Боже, за что такое мучение матерям?

– Я провожу тебя, – сказала Нино Матиашвили, ополоснув лицо над умывальником. Надела черный пиджачок, пригладила гладкие волосы, повернула к Кате круглое, с жаркими глазами лицо, – пойдем.

Они спустились по лестнице и медленно пошли рядом. Женщина застенчиво взяла Катю под руку, уверенно прижала ее локоть к себе. Вбирала ощущение упругой загорелой руки не своими чувствами, а как бы за сына. Девушке это было понятно и почему-то не в тягость. К мосту, шагнувшему через Куру, они подошли совсем породнившимися.

– Катия, не сердись на меня, – сказала женщина, останавливаясь, – я хотела видеть тебя у нас дома. Я хотела показать тебя сыну. Заходи, если сможешь. Не придешь – я не обижусь. У тебя скоро экзамены, я понимаю.

Так и расстались. Домой Катя вернулась усталая, измученная. Маме ничего не рассказала. Как такое рассказать?

Катя сдала экзамены за первый курс в Тбилисском университете и уехала в Москву, чтобы начать все сначала. Убедила себя, убедила маму, близких. Высшее образование получит в Москве…»

 

ГЕРОИ И ЖЕРТВЫ ВОЙНЫ

«В 1945 году Катя поступила в Московский юридический институт…

Стояла любопытная для Кати погода. Еще сентябрь, а холодно, как дома в ноябре. Что же будет зимой?

Тем временем бабушка Зина дала понять, что помогать студентке не сможет. Карточка у нее иждивенческая и очень стесненные обстоятельства. Приходилось самой как-то обходиться, растягивать присылаемые мамой деньги, чтобы раз в три дня покупать восемьсот граммов коммерческого хлеба и жить этим. Но не это было для нее главное, а то, что она училась в Москве.

Сегодня первая лекция была в Малом зале. Катя вошла и остановилась. Помещение большое, с окнами на улицу Герцена. Студенты разговаривали, смеялись. Она уже присмотрелась ко многим.

В проходе стоял красавец блондин с холодноватым лицом - Валентин Окур, староста курса, белорус, бывший командир партизанского отряда. Девушки его давно заметили, а он видел одну Валю Махову, из ее группы. Она ему подстать. Лицо горделивое, лоб высокий, брови соболиные. Вообще, девчонки в ее группе не только веселые, задиристые, но и симпатичные.

Опираясь на костыли, прошел майор Яша Рутберг. Военную форму не снял. Орден Красного Знамени, другие награды поблескивали на груди. Одна штанина брюк навыпуск, другая – подвернута. Держался так, будто костыли для фасона. Он тоже из ее группы. Беседовал с Мишей Пасечником. Тот что-то доказывал, размахивал правой рукой. Пустой рукав левой руки заткнут за пояс.

Да, такой вот курс! Все – герои и жертвы войны. Немногие из них пришли учиться здоровыми. Катя уже привыкла на лестнице уступать дорогу и с волнением следить за цепочкой слепых моряков, старшекурсников. А ребята в ее группе? Даня Вепрев, со стеклянным глазом, с лицом со следами въевшегося пороха. Вместо левой руки – протез. Компанейский парень с черными вихрами и громким голосом. Каким же он был, когда вытащили его из огня?

Или Валера Либерсон. Нижняя часть лица обезображена осколком, будто хотел он срезать рот вместе с подбородком, но врачи не дали. Теперь там щель, голос глуховатый, но темные глаза под мохнатыми бровями такие добрые, улыбчивые, что в симпатии ему не откажешь.

А девушки курса? Многие еще не сняли гимнастерки, награды. Лена Полозова, умная, тоненькая блондинка, как веточка на ветру. Всю войну в тылу у врага была разведчицей-радисткой. Вера Буркова – летчица. Женя Чубарова с почти седыми волосами – медсестра. Сколько людей, сколько судеб, сколько историй, и не узнать до конца!

…Сойдя с электрички, Катя быстро побежала к общежитию. Ночная Лосинка была пустынная. Шел легкий, уже весенний снежок. Луны не было видно, она гуляла за облаками. На порожке дома постучала ногами, сбивая грязь, ждала сторожа, чтобы открыл. Тихонько поднялась на второй этаж. К тому времени уже получила свое место в общежитии, и ее соседка Лиля спала. Хотелось пить, и Катя пошла за кипятком. Тут и остановилась на месте, замерла от происходящего.

В расшатанном кресле у стола сидел седенький сторож и отбивал такт ногой. У стенки напротив стоял слепой старшекурсник Коля. Его глаза вытекли при ожоге и остались зажмуренными. Он тихо играл на мандолине. Стоял неподвижно, как часовой на посту, в гимнастерке, с составленными каблуками сапог. Казался застывшим. Только руки, скользящие по инструменту, извлекали чарующие, грустные звуки. Одинокая фигура в полутемном коридоре, тишина, легкое протаптывание сторожа, как дополнительный аккомпанемент, все было странно, нереально. Будто вырвано из другого мира, другого времени. В этом, обычно шумном коридоре, сейчас разливалась тихая скорбь тоскующей души. Сердечная боль человека.

Почему-то вспомнился отец в гимнастерке с ремнями, погибший Ваган, подслеповатый Леша, никем не понятый и все-таки удивительный, и эта музыка, такая мелодичная и тяжелая для восприятия. Катя вернулась без кипятка, потом плакала в подушку от пережитого спектакля, от трудностей жизни, от жалости к слепому.

Она часто встречала этого студента по дороге в общежитие и обратно. Он шел по улице ровно, опустив руки вдоль тела, через плечо у него болталась полевая сумка. Видела на лестнице в институте. Он останавливался на повороте, прислушивался к движению ног и шел дальше. Слышала, как на вопрос, куда он поедет потом, ответил кому-то, что на Урал адвокатом.

«Где здесь немощь? – спрашивала себя. – Немощь у других, у нас, таких слабых, безвольных. Он сильный. Хочет жить и знает, как жить».

А тогда, тогда она просто подслушала красоту его души…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.