Леонид ТРИЗНА: СЛАДАКАЯ НАГРАДА и СТОЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ – произведения бывшего малолетнего узника фашисткой Германии, участника МТК «Вечная Память!»
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«СЛАДАКАЯ НАГРАДА»


 

Леонид ТРИЗНА

«Враг обрушил на наш передний край ураганный огонь. Казалось, что фашисты решили все свои бомбы и все артиллерийские снаряды сбросить именно на этот небольшой участок фронта, занимаемый стрелковым корпусом. Командир корпуса в это время находился на своем НП, который для максимального приближения к боевым порядкам был вынесен во вторые траншеи одного из полков дивизии «пятнадцатого». Рядом с НП оборудован блиндаж связистов. И вот в считанные минуты связь с дивизиями, полками и другими подразделениями корпуса была нарушена. Все связисты, кроме дежурившей у коммутатора двадцатилетней Жени, разбежались на ликвидацию повреждений - «ушли на порывы», как для краткости они говорили между собой. И вдруг зазуммерил вызов рядом с цифрой 5. Номер командира корпуса. Предчувствуя недоброе, Женя быстро включила тумблером связь и, внутренне подтягиваясь, как можно спокойнее ответила:

— Слушаю вас…

— Мне по порядку сначала «пятнадцатого», «семнадцатого» и «девятнадцатого», а затем...

— Связи ни с кем нет... - осмелилась перебить командира Женя, но не успела договорить, как на нее обрушилось яростное, отчаянное:

— Так какого ж... ты там... сидишь?! Мне связь, связь нужна!.. Где начальник?!

— Все ушли на порывы. Я одна дежурю... - как бы оправдывалась девушка.

— Связь мне, свя-я-язь!.. Немедленно!.. - еще раз прокричал командир и, добавив несколько крепких слов, бросил трубку.
 

Женя и сама хорошо знала, как важна сейчас «пятому» связь, как жизненно необходимо ему знать обстановку, сложившуюся на данный момент и в дивизиях у «пятнадцатого», «семнадцатого» и «девятнадцатого», и на других участках фронта, занимаемого корпусом. Она понимала его, сама остро переживала из-за отсутствия так важной теперь связи, и поэтому, конечно же, у нее даже и мысли не появилось, чтобы обидеться на крепкие выражения «пятого» - не до обид было. Но, с другой стороны, что она может сделать, если не восстановлена пока ни одна линия.

Вот и мучается Женя у бездействующего коммутатора. А покинуть коммутатор и самой идти на порыв она по инструкции не имеет права.

Попыталась дозвониться в «тыл» - в штаб корпуса, знала, что там большой коммутатор и от него – тоже линии связи со всеми подразделениями. Этот так называемый «тыл» был не на таком уж и большом удалении от НП, но все же - не передовая. Однако и туда она не пробилась: где-то был оборван тонкий нерв линии связи и со штабом корпуса.

Что же делать?.. Что делать?..

Корпус занял этот участок фронта две недели назад. В первый же день, после только что закончившегося длительного изнурительного перехода, Женя шла из расположения батальона сюда на дежурство. Уставшая и вымотанная до крайнего предела человеческих сил, брела она по глубокому снегу. Враг заметил одинокую фигуру, приближающуюся по открытому полю к вторым траншеям нашей обороны, и начал ее обстреливать. Видимо, большое расстояние не позволяло поразить ее автоматно-пулеметным огнем, и фашисты ввели в действие минометы. Разрывы вспыхивали то справа, то слева, то спереди, то сзади. Над ней жужжали осколки, а она все шла и шла. Не было никаких сил кланяться, а тем более падать в снег при каждом разрыве, и Женя медленно продвигалась вперед, не ускоряя шаг и не замедляя. Так и дошла до НП без единой царапины, но невероятно уставшая и физически; и морально. Командир корпуса потом специально справлялся, кто же это так открыто под обстрелом врага на НП шел, и крайне удивился узнав, что девушка-связистка. Во время таких переходов очень часто погибали. И не только связисты.

…Прошло несколько томительных минут.

Связь не восстанавливалась.

И Женя решилась: что толку сиднем сидеть здесь у этого глухонемого коммутатора? Оставаться в бездействии она больше не могла. Прихватила свою винтовку, взяла кусок провода, переносной телефонный аппарат, выбралась из блиндажа и... еще явственнее услышала грохот разрывов. Тут и там взлетала и осыпалась земля - массированный обстрел не прекращался. Но это ее не остановило.

Да, она понимала, что совершает грубейшее, недопустимое нарушение инструкции, покидая свой боевой пост и оставляя вообще без присмотра коммутатор наблюдательного пункта корпуса. Но иначе она не могла!

...Женя хорошо знала, куда ведет каждый провод из ее блиндажа. Быстро нашла ведущий в штаб корпуса, выбралась из траншеи в сторону тыла и, полусогнувшись, спотыкаясь и падая, побежала, держа в руке этот тонюсенький проводок, от которого сейчас зависело очень и очень многое, может быть все в жизни многих людей.

Она падала при близких разрывах и больше ползла по-пластунски, чем бежала. А в голове одна мысль: только бы не потерять этот проводок, струящийся в руке, только бы не потерять... И вдруг он окончился, а Женя оказалась на краю огромной воронки от вражеской бомбы. Девушка быстро подсоединила к оборванному проводу конец своего запасного и поползла вокруг воронки, прокладывал новый провод, в поисках второго конца обрыва. Ползла метрах в пяти от воронки - знала, что взрывная волна могла отбросить кабель. Наконец-то нашла! Закоченелыми руками с трудом соединила концы, подключила телефонный аппарат и позвонила. И сразу же откликнулась подруга в штабе корпуса. Прерывистый вздох облегчения. Торопливо объяснила все подруге и во весь дух назад – на свой пост.

Когда ввалилась в блиндаж и схватила наушники, обрадовалась еще раз: на проводе уже ждал «семнадцатый», которого успела разыскать и «держала» на связи ее понятливая подруга. Женя позвонила «пятому» и доложила, что его ждет у телефона «семнадцатый». Пока они разговаривали, подруга уже связалась с «пятнадцатым» и разыскивала других командиров. Теперь Женя внимательно следила, чтобы тут же, как только командир корпуса закончит разговор с одним из подчиненных, соединить его со следующим, уже ожидающим на другом конце провода у аппарата.

Начали поступать звонки от ушедших на порывы товарищей, связь и от коммутатора HП постепенно налаживалась, и Женя вызывала и вызывала «пятому» командиров подразделений.

Разговоры командира корпуса были короткими. Ему надо было срочно оценить сложившуюся обстановку для принятия решения. Затем последовали его команды, и Женя снова и снова соединяла «пятого» с нужными ему в этот момент командирами. И вот уже на врага обрушилась наша артиллерия. Успели принять и другие контрмеры, позволившие сорвать, как выяснилось позже, крупное наступление противника на этом участке фронта.

...Через несколько дней (был как раз канун Нового 1944 года) Женю вызвали к командиру корпуса. Она настолько растерялась, что никак не могла справиться с верхней пуговицей гимнастерки, а потом и с крючками шинели. Не застегивался почему-то и ремень, и раскрасневшаяся Женя беспомощно кусала пухлые губы, не замечая недоуменных взглядов сочувствовавших подруг. Никого из рядовых телефонистов генерал никогда не вызывал, а тут вдруг такое!..

«Что же случилось? - думала девушка по пути в штаб. - Неужели «пятый» узнал, что я отлучалась тогда с дежурства?.. Что будет?.. Что же будет?..» Ноги не слушались - дрожали поджилки, и как она дошла до штаба - сама не помнит…

Вдруг та дверь, за которой скрылся капитан, широко распахнулась, и в приемную стремительно вышел командир корпуса, сердито выговаривая что-то на ходу, спешащему за ним капитану. У Жени - душа в пятки. Она вскочила со стула, на который только что, казалось, присела. Винтовка, прислоненная к этому стулу, с грохотом упала на пол. Вещевой мешок, который девушка так и не сняла, нелепо топорщился за спиной, лямки смяли шинель на груди. Складки под ремнем также предательски выползли вперед. Женя не знала, что ей делать. Торопливо схватила винтовку, поставила ее к стене, но она заскользила по этой стене и снова грохнула на пол. Мысленно махнув рукой на винтовку, Женя кое-как расправила складки шинели под ремнем и под лямками вещмешка и застыла, вскинув руку к виску.

А генерал, среднего роста, широкоплечий брюнет, уже протянул ей обе руки, согнал с лица недовольное выражение и... улыбнулся, вмиг забыв о капитане. Женя, ничего не понимая, все еще держала руку у виска и растерянно смотрела на генерала, который неожиданно взял эту ее руку, осторожно опустил и, так же осторожно удерживая в своих, медленно заговорил:

— Спасибо, голубушка!.. Огромное спасибо!.. Спасибо за хорошую службу... За сообразительность спасибо...

Генерал говорил и говорил, неторопливо выбирая слова, так как боялся, что разучился нормально разговаривать, да еще с молодой девушкой, после многих лет службы, а особенно после последних лет - военных, после многочисленных своих выступлений, приказов и распоряжений, когда требовалось четкое изложение вопроса и можно было не обращать в своей речи внимания на такие пустяки, как деликатность, а зачастую, что греха таить, и на корректность. Оказалось, что он выяснил, кто дежурил у коммутатора на НП во время того памятного победного боя и вызвал сейчас Женю, чтобы объявить ей благодарность от себя лично. Генерал еще раз строго выговорил капитану за то, что тот сразу не объяснил девушке причину вызова, заставил ее волноваться, а Женя никак не могла придти в себя - поверить в такой неожиданный поворот; щеки ее пунцово пылали, глаза удивленно распахнулись, брови взметнулись вверх, рот приоткрылся.

Продолжая удерживать Женину руку в своих, генерал ласково смотрел ей в глаза - в какой-то момент девушке показалось, что ему очень хочется расцеловать ее и она еще больше засмущалась, еще больше покраснела. А сквозь залившую всю ее горячую волну в сознание пробились слова генерала:

— ...И принесите мой новогодний торт, капитан...

Торт на передовой!

Да еще под Новый год!

Неслыханно!

И вот сидят в землянке при свете коптилки 18-20 - летние девчонки, пьют чай с давно забытым таким невероятно вкусным тортом, и чем-то полузабыто домашним повеяло вдруг. И не верится, что совсем недавно отгремел очередной бой, что неподалеку - вражеские окопы, что за землянкой мороз и стужа, хотя и в самой землянке не так уж и тепло.

...Прошло много лет, но тот новогодний торт на передовой остался в жизни Евгении Митрофановны, как самая яркая, самая радостная награда. Не боевая награда, а такая памятная! Видимо потому, что очень человечная».
 

«СТОЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ»

Жительница деревни Жуковка Одинцовского района Малышева Мария Алексеевна хорошо помнит, как появилась в 1926 году первая землянка на месте будущей Жуковки, в овраге в глухом бывшем царском лесу, где было выделено место для переселения из-за Москвы-реки располагавшейся там старинной деревни Луцкое, которая регулярно страдала от весенних паводков. Через год «переехали» из Луцкого первые дома - Мария Алексеевна была в комиссии, размечавшей участки - от одной сосны до другой, на которых делались зарубки. Участки нарезались на 50 соток, и хотя под усадьбы выбирались места наименее залесные, но многие жители так и не смогли раскорчевать их полностью.
 

Родилась и выросла Мария Алексеевна в большой крестьянской семье, в которой было семеро детей. Поэтому Маня - одна их старшеньких - с восьми лет воспитывалась у «тетеньки» - жены брата отца; своих детей у тех не было, и они очень любили племянницу. Родители её вскоре умерли. Работ у тетеньки было - выше головы! Любовь любовью, а брали-то девочку в помощницы по дому и огороду, да и по всему хозяйству со скотиной (видимо, и любили - не в последнюю очередь - за расторопность и трудолюбие Мани). Правда, научилась она у тётеньки многому - даже хлебы сама пекла в русской печи! А с шестнадцати лет, в 1915 году, вместе с другими девушками молодухами начала шить на солдат нательное белье и гимнастерки. Собирались у одной из подруг, у кого дом побольше. Швейные машинки свои (а Маня тетину ножную «Зингер») доставляли в очередной дом кто как сможет - помогали, конечно, ребята. А там кроили и шили, да все с песнями и шутками-прибаутками. Маня, бывало, и на гармошке подыгрывала.

Позже тетина машинка досталась Марии в приданое и много послужила и на её - тоже большую - семью, и на солдат второй мировой, да и рабочем состоянии стоит в доме у Марии Алексеевны. А тогда было и такое, что пришли её раскулачивать, как живущую… «Зингер» и… комод (!). муж был членом партии и работал в Москве слесарем-наладчиком на гардинной фабрике (потом имени Тельмана), жил в городе, звал и её туда, но она сказала: «А чем же я там ребятишек кормить буду?» - и осталась в деревне. Алексей приезжал, в основном, только на выходные - поезда ходили редко и успевать к сменам было невозможно.

Тут вот, пришли раскулачивать, и самый активный – её троюродный брат, не отличавшийся, мягко говоря, трудолюбием, а выпивать любивший и потому – бедняк (хотя семья Марии – не шибко зажиточная). Она тогда так сказали этому горе-активисту: «Ты меня хорошо знаешь! Вот сунешь голову в комод – там и она останется!» - вот как пристращала крепко! Побоялся тот – не сунул. А вскоре он убрался из деревни – отправился раскулачивать по дальше от родных мест. Но корову все же пришлось сдать – «под обобщение».

«Когда коров в колхоз обобщали – рев стоял по всей деревне: бабы кричат, ребятишки плачут… Вся еда-то – от коровы…» Лошадь свою Мария продала еще раньше – невмоготу стало с малыми детьми да с больной свекровью на руках управляться со всем хозяйством. «А то и запрягла, и пахала – все сама. И телега была, и сани… А сколько травы надо было заготовить… И на сено, и так – чтоб летом подкормить. Мужа-то не будешь ждать до воскресенья. Сенокос-то рабочая. А еще ведь в срок надо и в лес успеть» то по ягоды, то по грибы. «Грибов-то насаливали – кадками, а су-шенных всегда-то у нас бы-ло бы-ло… Места-то у нас здесь были: зашел в лес – хоть косой коси грибы-то. Увидишь, бывало, один, приоткроешь его, а за ним еще… еще…»

Как же ей жалко нас, сегодняшних! Жалко, что не можем мы видеть ту красоту грибную, которая и сейчас у неё перед глазами. Жалко, что не осталось для нас того девственного леса, в который ходила она. Жалко, что нет больше хрустально чистой, просвечивающаяся до самого дна воды в Москве-реке, нет больше её золотистых песчаных отмелей и береговых отмелей - как яичный желток. Нет красоты - дно затянуто толстым слоем ила, а берега покрыты какими-то неприглядными дикими зарослями…

В начале июля 1941 года муж ушел на фронт с московским народным ополчением. Ушел Алексей на вторую в своей жизни войну. Вместе с Алексеем ушел и муж его родной сестры Сергей - их дети и раньше в основном жили в деревне у дедушки и бабушки и, понятное дело, - у тети Мани. Они, дети, - у Сергея с женой их было тогда трое, - редко видели родную мать, приезжавшую из Москвы по воскресеньям, и звали её «мама-дорогушечка» (привозила гостинцы), а тетю Маню звали - «мама простая». С началом войны поселилась в деревне и мама-дорогушечка, на за главную в доме давно уже была мама простая. Жили одной большой семьей - у самой Марии Алексеевны к тому времени было семеро детей. «Благодаря общности и выжили…»

Как жили в войну, хорошо известно. И стар. И млад ходили на все сезонные работы в колхозе, на повал леса - дрова для Москвы заготавливали, обрабатывали свои «сотки», запасались на зиму картошкой, огурцами, капустой да ягодами-грибами. А еще - дрова и сено. Опять держали корову и мелкую живность: поросенка, кур…

Две старшие дочери - Зина и Шура - работали в Москве на телеграфе, почти не приезжая деревню, - были военнообязанными, работали без выходных и без всяких нормированных смен.

Старшего сына Михаила призвали в войну в сорок втором.

А в деревне каждую ночью - дежурство. Следили, чтобы нигде не было огней. Женщины жутко боялись, но шли. «Вроде и не заставляли, но какая-то гражданская обязанность была и ответственность…» Зимой все выходили на расчистку от снега дорог для проходящих к фронту войск. И на все работы выходила Мария Алексеевна, несмотря на многодетность и на то, что упала как-то зимой (несла воду от колодца под горку), связки под коленками лопнули - с тех пор всю жизнь бинтует ноги.

Длительное время в деревне располагалась зенитная часть, и в их доме было расквартировано двадцать солдат. «Все на полу: и солдаты, и дети. А у той вон калитки стоял часовой». Солдаты называли её матерью - непоказное радушие, доброта и приветливость Марии Алексеевны буквально с первых минут знакомства всегда располагали к ней людей - сразу и навсегда.

В 1943 году строили мост через Москву-реку, и молодой военный инженер-мостостроитель Давыдов Николай, как родной, жил в этом гостеприимном доме. Позже его родители приезжали к Марии Алексеевне и благодарили за заботу о сыне, а сам он после войны тоже неоднократно приезжал к «маме простой».

Уже после войны рядом строили солдаты генеральскую дачу. Жили в палатке – Мария Алексеевна и их привечала: и отогревались они в доме, и чаевничали не однажды. Один из них живет сейчас неподалеку, в поселке Усово-Тупик, и до сих пор справляется о здоровье и жизни душевной женщины, раньше-то и приходил часто.

Ей повезло: Алексей со своим зятем, пройдя всю войну от Москвы до Берлина, вернулись осенью сорок пятого, – как ополченцев, их демобилизовали в первую очередь,; вскоре пришел и сын. Муж опять начал работать на своей фабрике и поселился в Москве. Только после выхода на пенсию постоянно пожил с ней в деревне – до своей смерти. Еще раньше умерла золовка – та самая «мама-дорогушечка»; намного позже – её муж, ополченец Сергей.

Осталась Мария Алексеевна – старейшиной не просто большой – огромной семьи. Своих родных детей семеро, девять внуков и десять правнуков. Да есть еще Рая – приемная дочь Мария Алексеевны и Алексея, – у которой тоже своя дочь и трое внуков. А еще зятья да невестки. И все они зовут Марию Алексеевну кто матерью, кто – бабушкой.

Рая – эта особая история. Как–то в году 47-м – теперь никто уже точно и не помнит – средяя дочь привезла свою подружку Раю, у которой, как вскоре выяснилось, негде жить, хотя родители её жили совсем недалеко – приехали по найму в дачное хозяйство «Жуковка», начали работать на одной из дач и там же поселились в домике привратнике. Но «хозяевам» прислуга с ребенком не подходила – предложили избавиться от «обузы». Так и осталась Рая жить у подруги. Сначала в школу вместе ходили, потом на работу на завод в Кунцево вместе устроились, а позже и замуж её выдавала Мария Алексеевна.

Все дети Марии Алексеевны. А потом и внуки, и правнуки рано приучались к труду – на крестьянском подворье всегда находилась работа: «то трава, то дрова…» (по выражению одной из дочерей).

Большая эта семья живет сейчас своими отпочковавшимися семьями – кто рядом в деревне, кто – в соседней, многие – в Москве. Но родительский дом никогда не пустует. По выходным меньше двадцати никогда не бывает, а уж в праздники: 3-0–40 – обычное явление. И никому здесь не тесно – так воспитаны: в работах и заботах, в любви и добре. Дом этот – чуть ли не единственный в деревне, где по выходным и праздникам поют песни – и старинные, и современные.

Когда эта семья выходила на помощь колхозу (в том числе и приезжающие из Москвы), то целая бригада составлялась. Даже правнучка Таня, учась тогда в младших классах, по несколько дней за лето отрабатывала в колхозе. Племянница Марии Алексеевны Валентина (дочь мамы-дорогушечки и Сергея) рассказала: «Привез колхоз расчет нам за помощь. Я подошла получать, спрашиваю: «Кто последний?» Гляжу: батюшки, впереди семь мужиков и все – наши…»

Может быть, именно этим фактом объясняется тот факт, что никого из семьи Марии Алексеевны никогда не привлекали ни к каким видам ответственности, ни то чтобы привлекали – ни одного замечания никогда не было! А такое, согласитесь, большая редкость в наше беспокойное суматошное время. «Я всегда жила честно. Чтоб с поля после работы взять морковку или еще чего – ни–за–что!.. Бывало, председатель приедет к преграде – у нас поле за рекой было, – проверяет. Я несу мешок капустного листа или травы там – на поле–то всегда с серпом ходила. Председатель всех проверяет, а мне: «Проходи – не мешай!», – никогда не проверял, уверенный был…»

Об удивительной любви Марии Алексеевны к животным можно отдельный очерк написать. О том, к примеру, как везла после войны с Тишинского рынка поросенка. В пригородных поездах тогда тоже кондуктора были. Так вот, чтобы войти в вагон, завернула она поросенка в простыну, в детское одеяло, дала ему соску с молоком в бутылочке и пронесла, как ребенка. Потом всю дорогу баюкала, он и не хрюкнул – благополучно доехали. Только на выходе кондуктор и обнаружил. «Ну и хитрая ты, тетка», – сказал. На что она ответила: «А кто кого перехитрит…» Позже этого поросенка так «набаловала» (и мыла его, и холила, и на постель свою – на клеенку – отдыхать после обеда клала), что уже трехпудовый подсвинок, как ручной. Ходил за ней по дому – она все жалела выселять его в сарай.

Можно и о Бориске, её любимом коте, рассказать, который частенько мурлыкал у неё на руках и на плече. А добродушный пес Курбик подавал ей свои здоровенные лапы (даже задние) и лизал руки да и лицо норовил, а она его чуть ли не целовала. Часто он и ел с её рук – только с её и ни с чьих других!

Сколько и какой живности у неё было – уже и не помнит, но ко всякой животине находилось у доброй женщины ласковое слово. Не потому ли и соседи, если вдруг заболеет у кого скотина, просила её: «Тетя Маня, помоги, ради Бога…»

Со старшей дочерью мы насчитали добрый десяток подписных изданий, которые поступали в это дом. В разные годы выписывались разные. Но «Правда» – постоянно! Мария Алексеевна когда–то сказала: «Дедушка ваш «Правду» выписывал, и я буду», – и всегда принципиально сама платила за газету из своей пенсии, которая, кстати сказать, в последние годы всегда была значительно ниже официально установленного в стране прожиточного минимума.

«Эта самая главная газета – «Правда», – говорила мне Мария Алексеевна, когда ей было уже под 100 лет. – Название-то какое!.. А кривды мне и не надо…»!

Раньше она очень много читала. Дочь удивляется: «Когда и спала только! И работала много, но и читала тоже много…» Теперь, обычно стоя, просматривает крупные заголовки в районных «Новых рубежах» через толстые очки (плюс 11) – после восьмидесяти лет она перенесла операцию обоих глаз по поводу катаракты.

Часто и подолгу поёт – знает много песен, помнит все слова и мотивы. А еще – смотрит телевизор, хотя и сетует: «Валяха – это она к племяннице, – нечего смотреть–то по телевизору. И не пойму, что показывают…»

При мне Валентина (которой под семьдесят) обратилась: «мама – иначе она «маму простую» никогда и не называла, тебе через три дня 100 лет. Пироги испечем?» – «А почему не испечь?.. Чайку попьем, – добродушно улыбается юбилярша и, поводя как–то странно рукой перед собой , с хитринкой повторяет: и… попьём…» Не сразу понял и обратился к Валентине, что, мол, она показывает? «Как же ты не понял, – смеется Валентина, – говорит, выпьем.

– А газеты читаешь? – опять повернула разговор Валентина.

– Мало сейчас читаю… А тебе что – газету дать?..

– Делать ей уже ничего не разрешают. Хотя… – если бы допустили… – утверждает та же Валентина.

Незадолго до юбилея младшая дочь Майя (тоже уже на пенсии) «прозевала» мать – Мария Алексеевна спустилась с высокого крыльца (в восемь ступеней!) и тут же принялась щипать траву во дворе, а потом… укоряла «молодых», что позапустили всё, трава вон прёт везде…

Она – мать-героиня. Но если бы учредили у нас звание «Заслуженная мать», то, уверен, – одной из первых его следовало бы присвоить Марии Алексеевне Малышевой, урожденной Корчажкиной, 1899 года рождения!
 

ОБ АВТОРЕ: Леонид Михайлович ТРИЗНА (ТРИЗНО) родился 30 июня 1937 года в городском поселке Паричи Гомельской области, в Белоруссии. В начале войны фашисты расстреляли отца, вместе с матерью и младшей сестрой оказался в немецком рабстве. В августе победного года возвратились домой.

После окончания средней школы работал подсобником на стройке, художником, три года служил в армии, окончил Белорусский политехнический институт. Инженер- строитель. Работал в Москве прорабом и проектировщиком.

Первые стихи опубликовал в 1982 году. Первые очерки – в 1983, первый рассказ – в 1985. Печатался в газетах и журналах, коллективных сборниках. Вышло четыре поэтических сборника: «Где мой дом» (1993), «Колотится невольно сердце» (1995), «Узоры пестрых дней» (1996), «Наперекор неласковой судьбине» (1999) и сборник песен «Встреча» (музыка Ирины Марченко, 2001г.). Написал гимн бывших несовершеннолетних узников фашизма (музыка Ирины Марченко).

Член Союза писателей и Союза журналистов России, лауреат международного литературного конкурса «Умное сердце» имени Андрея Платонова (1994 г.).

Являлся соискателем международной премии «Филантроп» – 2000.

Бывший малолетний узник фашизма. Награжден медалями.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж — 20 000 экз., объем — 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.