Леонид ТРИЗНА: СЛАДАКАЯ НАГРАДА и СТОЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ – произведения бывшего малолетнего узника фашисткой Германии, участника МТК «Вечная Память!»
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«СЛАДАКАЯ НАГРАДА»


 

Леонид ТРИЗНА

«Враг обрушил на наш передний край ураганный огонь. Казалось, что фашисты решили все свои бомбы и все артиллерийские снаряды сбросить именно на этот небольшой участок фронта, занимаемый стрелковым корпусом. Командир корпуса в это время находился на своем НП, который для максимального приближения к боевым порядкам был вынесен во вторые траншеи одного из полков дивизии «пятнадцатого». Рядом с НП оборудован блиндаж связистов. И вот в считанные минуты связь с дивизиями, полками и другими подразделениями корпуса была нарушена. Все связисты, кроме дежурившей у коммутатора двадцатилетней Жени, разбежались на ликвидацию повреждений - «ушли на порывы», как для краткости они говорили между собой. И вдруг зазуммерил вызов рядом с цифрой 5. Номер командира корпуса. Предчувствуя недоброе, Женя быстро включила тумблером связь и, внутренне подтягиваясь, как можно спокойнее ответила:

— Слушаю вас…

— Мне по порядку сначала «пятнадцатого», «семнадцатого» и «девятнадцатого», а затем...

— Связи ни с кем нет... - осмелилась перебить командира Женя, но не успела договорить, как на нее обрушилось яростное, отчаянное:

— Так какого ж... ты там... сидишь?! Мне связь, связь нужна!.. Где начальник?!

— Все ушли на порывы. Я одна дежурю... - как бы оправдывалась девушка.

— Связь мне, свя-я-язь!.. Немедленно!.. - еще раз прокричал командир и, добавив несколько крепких слов, бросил трубку.
 

Женя и сама хорошо знала, как важна сейчас «пятому» связь, как жизненно необходимо ему знать обстановку, сложившуюся на данный момент и в дивизиях у «пятнадцатого», «семнадцатого» и «девятнадцатого», и на других участках фронта, занимаемого корпусом. Она понимала его, сама остро переживала из-за отсутствия так важной теперь связи, и поэтому, конечно же, у нее даже и мысли не появилось, чтобы обидеться на крепкие выражения «пятого» - не до обид было. Но, с другой стороны, что она может сделать, если не восстановлена пока ни одна линия.

Вот и мучается Женя у бездействующего коммутатора. А покинуть коммутатор и самой идти на порыв она по инструкции не имеет права.

Попыталась дозвониться в «тыл» - в штаб корпуса, знала, что там большой коммутатор и от него – тоже линии связи со всеми подразделениями. Этот так называемый «тыл» был не на таком уж и большом удалении от НП, но все же - не передовая. Однако и туда она не пробилась: где-то был оборван тонкий нерв линии связи и со штабом корпуса.

Что же делать?.. Что делать?..

Корпус занял этот участок фронта две недели назад. В первый же день, после только что закончившегося длительного изнурительного перехода, Женя шла из расположения батальона сюда на дежурство. Уставшая и вымотанная до крайнего предела человеческих сил, брела она по глубокому снегу. Враг заметил одинокую фигуру, приближающуюся по открытому полю к вторым траншеям нашей обороны, и начал ее обстреливать. Видимо, большое расстояние не позволяло поразить ее автоматно-пулеметным огнем, и фашисты ввели в действие минометы. Разрывы вспыхивали то справа, то слева, то спереди, то сзади. Над ней жужжали осколки, а она все шла и шла. Не было никаких сил кланяться, а тем более падать в снег при каждом разрыве, и Женя медленно продвигалась вперед, не ускоряя шаг и не замедляя. Так и дошла до НП без единой царапины, но невероятно уставшая и физически; и морально. Командир корпуса потом специально справлялся, кто же это так открыто под обстрелом врага на НП шел, и крайне удивился узнав, что девушка-связистка. Во время таких переходов очень часто погибали. И не только связисты.

…Прошло несколько томительных минут.

Связь не восстанавливалась.

И Женя решилась: что толку сиднем сидеть здесь у этого глухонемого коммутатора? Оставаться в бездействии она больше не могла. Прихватила свою винтовку, взяла кусок провода, переносной телефонный аппарат, выбралась из блиндажа и... еще явственнее услышала грохот разрывов. Тут и там взлетала и осыпалась земля - массированный обстрел не прекращался. Но это ее не остановило.

Да, она понимала, что совершает грубейшее, недопустимое нарушение инструкции, покидая свой боевой пост и оставляя вообще без присмотра коммутатор наблюдательного пункта корпуса. Но иначе она не могла!

...Женя хорошо знала, куда ведет каждый провод из ее блиндажа. Быстро нашла ведущий в штаб корпуса, выбралась из траншеи в сторону тыла и, полусогнувшись, спотыкаясь и падая, побежала, держа в руке этот тонюсенький проводок, от которого сейчас зависело очень и очень многое, может быть все в жизни многих людей.

Она падала при близких разрывах и больше ползла по-пластунски, чем бежала. А в голове одна мысль: только бы не потерять этот проводок, струящийся в руке, только бы не потерять... И вдруг он окончился, а Женя оказалась на краю огромной воронки от вражеской бомбы. Девушка быстро подсоединила к оборванному проводу конец своего запасного и поползла вокруг воронки, прокладывал новый провод, в поисках второго конца обрыва. Ползла метрах в пяти от воронки - знала, что взрывная волна могла отбросить кабель. Наконец-то нашла! Закоченелыми руками с трудом соединила концы, подключила телефонный аппарат и позвонила. И сразу же откликнулась подруга в штабе корпуса. Прерывистый вздох облегчения. Торопливо объяснила все подруге и во весь дух назад – на свой пост.

Когда ввалилась в блиндаж и схватила наушники, обрадовалась еще раз: на проводе уже ждал «семнадцатый», которого успела разыскать и «держала» на связи ее понятливая подруга. Женя позвонила «пятому» и доложила, что его ждет у телефона «семнадцатый». Пока они разговаривали, подруга уже связалась с «пятнадцатым» и разыскивала других командиров. Теперь Женя внимательно следила, чтобы тут же, как только командир корпуса закончит разговор с одним из подчиненных, соединить его со следующим, уже ожидающим на другом конце провода у аппарата.

Начали поступать звонки от ушедших на порывы товарищей, связь и от коммутатора HП постепенно налаживалась, и Женя вызывала и вызывала «пятому» командиров подразделений.

Разговоры командира корпуса были короткими. Ему надо было срочно оценить сложившуюся обстановку для принятия решения. Затем последовали его команды, и Женя снова и снова соединяла «пятого» с нужными ему в этот момент командирами. И вот уже на врага обрушилась наша артиллерия. Успели принять и другие контрмеры, позволившие сорвать, как выяснилось позже, крупное наступление противника на этом участке фронта.

...Через несколько дней (был как раз канун Нового 1944 года) Женю вызвали к командиру корпуса. Она настолько растерялась, что никак не могла справиться с верхней пуговицей гимнастерки, а потом и с крючками шинели. Не застегивался почему-то и ремень, и раскрасневшаяся Женя беспомощно кусала пухлые губы, не замечая недоуменных взглядов сочувствовавших подруг. Никого из рядовых телефонистов генерал никогда не вызывал, а тут вдруг такое!..

«Что же случилось? - думала девушка по пути в штаб. - Неужели «пятый» узнал, что я отлучалась тогда с дежурства?.. Что будет?.. Что же будет?..» Ноги не слушались - дрожали поджилки, и как она дошла до штаба - сама не помнит…

Вдруг та дверь, за которой скрылся капитан, широко распахнулась, и в приемную стремительно вышел командир корпуса, сердито выговаривая что-то на ходу, спешащему за ним капитану. У Жени - душа в пятки. Она вскочила со стула, на который только что, казалось, присела. Винтовка, прислоненная к этому стулу, с грохотом упала на пол. Вещевой мешок, который девушка так и не сняла, нелепо топорщился за спиной, лямки смяли шинель на груди. Складки под ремнем также предательски выползли вперед. Женя не знала, что ей делать. Торопливо схватила винтовку, поставила ее к стене, но она заскользила по этой стене и снова грохнула на пол. Мысленно махнув рукой на винтовку, Женя кое-как расправила складки шинели под ремнем и под лямками вещмешка и застыла, вскинув руку к виску.

А генерал, среднего роста, широкоплечий брюнет, уже протянул ей обе руки, согнал с лица недовольное выражение и... улыбнулся, вмиг забыв о капитане. Женя, ничего не понимая, все еще держала руку у виска и растерянно смотрела на генерала, который неожиданно взял эту ее руку, осторожно опустил и, так же осторожно удерживая в своих, медленно заговорил:

— Спасибо, голубушка!.. Огромное спасибо!.. Спасибо за хорошую службу... За сообразительность спасибо...

Генерал говорил и говорил, неторопливо выбирая слова, так как боялся, что разучился нормально разговаривать, да еще с молодой девушкой, после многих лет службы, а особенно после последних лет - военных, после многочисленных своих выступлений, приказов и распоряжений, когда требовалось четкое изложение вопроса и можно было не обращать в своей речи внимания на такие пустяки, как деликатность, а зачастую, что греха таить, и на корректность. Оказалось, что он выяснил, кто дежурил у коммутатора на НП во время того памятного победного боя и вызвал сейчас Женю, чтобы объявить ей благодарность от себя лично. Генерал еще раз строго выговорил капитану за то, что тот сразу не объяснил девушке причину вызова, заставил ее волноваться, а Женя никак не могла придти в себя - поверить в такой неожиданный поворот; щеки ее пунцово пылали, глаза удивленно распахнулись, брови взметнулись вверх, рот приоткрылся.

Продолжая удерживать Женину руку в своих, генерал ласково смотрел ей в глаза - в какой-то момент девушке показалось, что ему очень хочется расцеловать ее и она еще больше засмущалась, еще больше покраснела. А сквозь залившую всю ее горячую волну в сознание пробились слова генерала:

— ...И принесите мой новогодний торт, капитан...

Торт на передовой!

Да еще под Новый год!

Неслыханно!

И вот сидят в землянке при свете коптилки 18-20 - летние девчонки, пьют чай с давно забытым таким невероятно вкусным тортом, и чем-то полузабыто домашним повеяло вдруг. И не верится, что совсем недавно отгремел очередной бой, что неподалеку - вражеские окопы, что за землянкой мороз и стужа, хотя и в самой землянке не так уж и тепло.

...Прошло много лет, но тот новогодний торт на передовой остался в жизни Евгении Митрофановны, как самая яркая, самая радостная награда. Не боевая награда, а такая памятная! Видимо потому, что очень человечная».
 

«СТОЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ»

Жительница деревни Жуковка Одинцовского района Малышева Мария Алексеевна хорошо помнит, как появилась в 1926 году первая землянка на месте будущей Жуковки, в овраге в глухом бывшем царском лесу, где было выделено место для переселения из-за Москвы-реки располагавшейся там старинной деревни Луцкое, которая регулярно страдала от весенних паводков. Через год «переехали» из Луцкого первые дома - Мария Алексеевна была в комиссии, размечавшей участки - от одной сосны до другой, на которых делались зарубки. Участки нарезались на 50 соток, и хотя под усадьбы выбирались места наименее залесные, но многие жители так и не смогли раскорчевать их полностью.
 

Родилась и выросла Мария Алексеевна в большой крестьянской семье, в которой было семеро детей. Поэтому Маня - одна их старшеньких - с восьми лет воспитывалась у «тетеньки» - жены брата отца; своих детей у тех не было, и они очень любили племянницу. Родители её вскоре умерли. Работ у тетеньки было - выше головы! Любовь любовью, а брали-то девочку в помощницы по дому и огороду, да и по всему хозяйству со скотиной (видимо, и любили - не в последнюю очередь - за расторопность и трудолюбие Мани). Правда, научилась она у тётеньки многому - даже хлебы сама пекла в русской печи! А с шестнадцати лет, в 1915 году, вместе с другими девушками молодухами начала шить на солдат нательное белье и гимнастерки. Собирались у одной из подруг, у кого дом побольше. Швейные машинки свои (а Маня тетину ножную «Зингер») доставляли в очередной дом кто как сможет - помогали, конечно, ребята. А там кроили и шили, да все с песнями и шутками-прибаутками. Маня, бывало, и на гармошке подыгрывала.

Позже тетина машинка досталась Марии в приданое и много послужила и на её - тоже большую - семью, и на солдат второй мировой, да и рабочем состоянии стоит в доме у Марии Алексеевны. А тогда было и такое, что пришли её раскулачивать, как живущую… «Зингер» и… комод (!). муж был членом партии и работал в Москве слесарем-наладчиком на гардинной фабрике (потом имени Тельмана), жил в городе, звал и её туда, но она сказала: «А чем же я там ребятишек кормить буду?» - и осталась в деревне. Алексей приезжал, в основном, только на выходные - поезда ходили редко и успевать к сменам было невозможно.

Тут вот, пришли раскулачивать, и самый активный – её троюродный брат, не отличавшийся, мягко говоря, трудолюбием, а выпивать любивший и потому – бедняк (хотя семья Марии – не шибко зажиточная). Она тогда так сказали этому горе-активисту: «Ты меня хорошо знаешь! Вот сунешь голову в комод – там и она останется!» - вот как пристращала крепко! Побоялся тот – не сунул. А вскоре он убрался из деревни – отправился раскулачивать по дальше от родных мест. Но корову все же пришлось сдать – «под обобщение».

«Когда коров в колхоз обобщали – рев стоял по всей деревне: бабы кричат, ребятишки плачут… Вся еда-то – от коровы…» Лошадь свою Мария продала еще раньше – невмоготу стало с малыми детьми да с больной свекровью на руках управляться со всем хозяйством. «А то и запрягла, и пахала – все сама. И телега была, и сани… А сколько травы надо было заготовить… И на сено, и так – чтоб летом подкормить. Мужа-то не будешь ждать до воскресенья. Сенокос-то рабочая. А еще ведь в срок надо и в лес успеть» то по ягоды, то по грибы. «Грибов-то насаливали – кадками, а су-шенных всегда-то у нас бы-ло бы-ло… Места-то у нас здесь были: зашел в лес – хоть косой коси грибы-то. Увидишь, бывало, один, приоткроешь его, а за ним еще… еще…»

Как же ей жалко нас, сегодняшних! Жалко, что не можем мы видеть ту красоту грибную, которая и сейчас у неё перед глазами. Жалко, что не осталось для нас того девственного леса, в который ходила она. Жалко, что нет больше хрустально чистой, просвечивающаяся до самого дна воды в Москве-реке, нет больше её золотистых песчаных отмелей и береговых отмелей - как яичный желток. Нет красоты - дно затянуто толстым слоем ила, а берега покрыты какими-то неприглядными дикими зарослями…

В начале июля 1941 года муж ушел на фронт с московским народным ополчением. Ушел Алексей на вторую в своей жизни войну. Вместе с Алексеем ушел и муж его родной сестры Сергей - их дети и раньше в основном жили в деревне у дедушки и бабушки и, понятное дело, - у тети Мани. Они, дети, - у Сергея с женой их было тогда трое, - редко видели родную мать, приезжавшую из Москвы по воскресеньям, и звали её «мама-дорогушечка» (привозила гостинцы), а тетю Маню звали - «мама простая». С началом войны поселилась в деревне и мама-дорогушечка, на за главную в доме давно уже была мама простая. Жили одной большой семьей - у самой Марии Алексеевны к тому времени было семеро детей. «Благодаря общности и выжили…»

Как жили в войну, хорошо известно. И стар. И млад ходили на все сезонные работы в колхозе, на повал леса - дрова для Москвы заготавливали, обрабатывали свои «сотки», запасались на зиму картошкой, огурцами, капустой да ягодами-грибами. А еще - дрова и сено. Опять держали корову и мелкую живность: поросенка, кур…

Две старшие дочери - Зина и Шура - работали в Москве на телеграфе, почти не приезжая деревню, - были военнообязанными, работали без выходных и без всяких нормированных смен.

Старшего сына Михаила призвали в войну в сорок втором.

А в деревне каждую ночью - дежурство. Следили, чтобы нигде не было огней. Женщины жутко боялись, но шли. «Вроде и не заставляли, но какая-то гражданская обязанность была и ответственность…» Зимой все выходили на расчистку от снега дорог для проходящих к фронту войск. И на все работы выходила Мария Алексеевна, несмотря на многодетность и на то, что упала как-то зимой (несла воду от колодца под горку), связки под коленками лопнули - с тех пор всю жизнь бинтует ноги.

Длительное время в деревне располагалась зенитная часть, и в их доме было расквартировано двадцать солдат. «Все на полу: и солдаты, и дети. А у той вон калитки стоял часовой». Солдаты называли её матерью - непоказное радушие, доброта и приветливость Марии Алексеевны буквально с первых минут знакомства всегда располагали к ней людей - сразу и навсегда.

В 1943 году строили мост через Москву-реку, и молодой военный инженер-мостостроитель Давыдов Николай, как родной, жил в этом гостеприимном доме. Позже его родители приезжали к Марии Алексеевне и благодарили за заботу о сыне, а сам он после войны тоже неоднократно приезжал к «маме простой».

Уже после войны рядом строили солдаты генеральскую дачу. Жили в палатке – Мария Алексеевна и их привечала: и отогревались они в доме, и чаевничали не однажды. Один из них живет сейчас неподалеку, в поселке Усово-Тупик, и до сих пор справляется о здоровье и жизни душевной женщины, раньше-то и приходил часто.

Ей повезло: Алексей со своим зятем, пройдя всю войну от Москвы до Берлина, вернулись осенью сорок пятого, – как ополченцев, их демобилизовали в первую очередь,; вскоре пришел и сын. Муж опять начал работать на своей фабрике и поселился в Москве. Только после выхода на пенсию постоянно пожил с ней в деревне – до своей смерти. Еще раньше умерла золовка – та самая «мама-дорогушечка»; намного позже – её муж, ополченец Сергей.

Осталась Мария Алексеевна – старейшиной не просто большой – огромной семьи. Своих родных детей семеро, девять внуков и десять правнуков. Да есть еще Рая – приемная дочь Мария Алексеевны и Алексея, – у которой тоже своя дочь и трое внуков. А еще зятья да невестки. И все они зовут Марию Алексеевну кто матерью, кто – бабушкой.

Рая – эта особая история. Как–то в году 47-м – теперь никто уже точно и не помнит – средяя дочь привезла свою подружку Раю, у которой, как вскоре выяснилось, негде жить, хотя родители её жили совсем недалеко – приехали по найму в дачное хозяйство «Жуковка», начали работать на одной из дач и там же поселились в домике привратнике. Но «хозяевам» прислуга с ребенком не подходила – предложили избавиться от «обузы». Так и осталась Рая жить у подруги. Сначала в школу вместе ходили, потом на работу на завод в Кунцево вместе устроились, а позже и замуж её выдавала Мария Алексеевна.

Все дети Марии Алексеевны. А потом и внуки, и правнуки рано приучались к труду – на крестьянском подворье всегда находилась работа: «то трава, то дрова…» (по выражению одной из дочерей).

Большая эта семья живет сейчас своими отпочковавшимися семьями – кто рядом в деревне, кто – в соседней, многие – в Москве. Но родительский дом никогда не пустует. По выходным меньше двадцати никогда не бывает, а уж в праздники: 3-0–40 – обычное явление. И никому здесь не тесно – так воспитаны: в работах и заботах, в любви и добре. Дом этот – чуть ли не единственный в деревне, где по выходным и праздникам поют песни – и старинные, и современные.

Когда эта семья выходила на помощь колхозу (в том числе и приезжающие из Москвы), то целая бригада составлялась. Даже правнучка Таня, учась тогда в младших классах, по несколько дней за лето отрабатывала в колхозе. Племянница Марии Алексеевны Валентина (дочь мамы-дорогушечки и Сергея) рассказала: «Привез колхоз расчет нам за помощь. Я подошла получать, спрашиваю: «Кто последний?» Гляжу: батюшки, впереди семь мужиков и все – наши…»

Может быть, именно этим фактом объясняется тот факт, что никого из семьи Марии Алексеевны никогда не привлекали ни к каким видам ответственности, ни то чтобы привлекали – ни одного замечания никогда не было! А такое, согласитесь, большая редкость в наше беспокойное суматошное время. «Я всегда жила честно. Чтоб с поля после работы взять морковку или еще чего – ни–за–что!.. Бывало, председатель приедет к преграде – у нас поле за рекой было, – проверяет. Я несу мешок капустного листа или травы там – на поле–то всегда с серпом ходила. Председатель всех проверяет, а мне: «Проходи – не мешай!», – никогда не проверял, уверенный был…»

Об удивительной любви Марии Алексеевны к животным можно отдельный очерк написать. О том, к примеру, как везла после войны с Тишинского рынка поросенка. В пригородных поездах тогда тоже кондуктора были. Так вот, чтобы войти в вагон, завернула она поросенка в простыну, в детское одеяло, дала ему соску с молоком в бутылочке и пронесла, как ребенка. Потом всю дорогу баюкала, он и не хрюкнул – благополучно доехали. Только на выходе кондуктор и обнаружил. «Ну и хитрая ты, тетка», – сказал. На что она ответила: «А кто кого перехитрит…» Позже этого поросенка так «набаловала» (и мыла его, и холила, и на постель свою – на клеенку – отдыхать после обеда клала), что уже трехпудовый подсвинок, как ручной. Ходил за ней по дому – она все жалела выселять его в сарай.

Можно и о Бориске, её любимом коте, рассказать, который частенько мурлыкал у неё на руках и на плече. А добродушный пес Курбик подавал ей свои здоровенные лапы (даже задние) и лизал руки да и лицо норовил, а она его чуть ли не целовала. Часто он и ел с её рук – только с её и ни с чьих других!

Сколько и какой живности у неё было – уже и не помнит, но ко всякой животине находилось у доброй женщины ласковое слово. Не потому ли и соседи, если вдруг заболеет у кого скотина, просила её: «Тетя Маня, помоги, ради Бога…»

Со старшей дочерью мы насчитали добрый десяток подписных изданий, которые поступали в это дом. В разные годы выписывались разные. Но «Правда» – постоянно! Мария Алексеевна когда–то сказала: «Дедушка ваш «Правду» выписывал, и я буду», – и всегда принципиально сама платила за газету из своей пенсии, которая, кстати сказать, в последние годы всегда была значительно ниже официально установленного в стране прожиточного минимума.

«Эта самая главная газета – «Правда», – говорила мне Мария Алексеевна, когда ей было уже под 100 лет. – Название-то какое!.. А кривды мне и не надо…»!

Раньше она очень много читала. Дочь удивляется: «Когда и спала только! И работала много, но и читала тоже много…» Теперь, обычно стоя, просматривает крупные заголовки в районных «Новых рубежах» через толстые очки (плюс 11) – после восьмидесяти лет она перенесла операцию обоих глаз по поводу катаракты.

Часто и подолгу поёт – знает много песен, помнит все слова и мотивы. А еще – смотрит телевизор, хотя и сетует: «Валяха – это она к племяннице, – нечего смотреть–то по телевизору. И не пойму, что показывают…»

При мне Валентина (которой под семьдесят) обратилась: «мама – иначе она «маму простую» никогда и не называла, тебе через три дня 100 лет. Пироги испечем?» – «А почему не испечь?.. Чайку попьем, – добродушно улыбается юбилярша и, поводя как–то странно рукой перед собой , с хитринкой повторяет: и… попьём…» Не сразу понял и обратился к Валентине, что, мол, она показывает? «Как же ты не понял, – смеется Валентина, – говорит, выпьем.

– А газеты читаешь? – опять повернула разговор Валентина.

– Мало сейчас читаю… А тебе что – газету дать?..

– Делать ей уже ничего не разрешают. Хотя… – если бы допустили… – утверждает та же Валентина.

Незадолго до юбилея младшая дочь Майя (тоже уже на пенсии) «прозевала» мать – Мария Алексеевна спустилась с высокого крыльца (в восемь ступеней!) и тут же принялась щипать траву во дворе, а потом… укоряла «молодых», что позапустили всё, трава вон прёт везде…

Она – мать-героиня. Но если бы учредили у нас звание «Заслуженная мать», то, уверен, – одной из первых его следовало бы присвоить Марии Алексеевне Малышевой, урожденной Корчажкиной, 1899 года рождения!
 

ОБ АВТОРЕ: Леонид Михайлович ТРИЗНА (ТРИЗНО) родился 30 июня 1937 года в городском поселке Паричи Гомельской области, в Белоруссии. В начале войны фашисты расстреляли отца, вместе с матерью и младшей сестрой оказался в немецком рабстве. В августе победного года возвратились домой.

После окончания средней школы работал подсобником на стройке, художником, три года служил в армии, окончил Белорусский политехнический институт. Инженер- строитель. Работал в Москве прорабом и проектировщиком.

Первые стихи опубликовал в 1982 году. Первые очерки – в 1983, первый рассказ – в 1985. Печатался в газетах и журналах, коллективных сборниках. Вышло четыре поэтических сборника: «Где мой дом» (1993), «Колотится невольно сердце» (1995), «Узоры пестрых дней» (1996), «Наперекор неласковой судьбине» (1999) и сборник песен «Встреча» (музыка Ирины Марченко, 2001г.). Написал гимн бывших несовершеннолетних узников фашизма (музыка Ирины Марченко).

Член Союза писателей и Союза журналистов России, лауреат международного литературного конкурса «Умное сердце» имени Андрея Платонова (1994 г.).

Являлся соискателем международной премии «Филантроп» – 2000.

Бывший малолетний узник фашизма. Награжден медалями.


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.