Александр ОГУШЕВИЧ. Николай ДЕМАЗИ – УЗНИК №668 КОНЦЛАГЕРЯ ЛАМСДОРФ, от участника МТК «Вечная Память!». 11 АПРЕЛЯ – ДЕНЬ УЗНИКОВ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

УЗНИК №668 КОНЦЛАГЕРЯ ЛАМСДОРФ


 

Александр ОГУШЕВИЧ

В недалеком прошлом советский читатель был завален литературой о Великой Отечественной Войне. Сегодня, появление такого текста, к тому же, ранее не публиковавшегося – большое событие. Автору рассказа судьба отвела не один год в фашистском концлагере «Ламсдорф» в захолустном австрийском городке Цейтхайн. О непростой судьбе Н.Демази, после войны ставший руководителем детского кукольного театра в Бельцах, когда-то писал очеркист Василий Тымчишин в материале «Силезские ткачи» приходят на помощь» (1967). В фашистских застенках «узник под номером 668» совершил литературный подвиг. Не зная немецкого языка, в концлагере, перевел стихотворение Генриха Гейне «Силезские ткачи», и на кусочках бумаги запечатлел узников и будни гитлеровских застенок, сопроводив их весьма красноречивыми комментариями. Не все сегодня помнят и о том, что в те суровые годы войны, творчество немца Генрих Гейне было запрещено другим немцем – Адольфом Гитлером.

После Н.Демази остались рисунки и общие тетради, исписанные убористым почерком. Предлагаемый рассказ найден в одной из этих тетрадей. Из всего видно, что автор – отнюдь не профессиональный писатель, но то, как органично и художественно выстроен сюжет, говорит о неоткрытых гранях нашего земляка.


 

ТОЛЬКО ЦИФРЫ…

Николай ДЕМАЗИ: Майор Август Флендлер торопился в рождественский отпуск. Он начал уставать. Вчера по радио выступал фюрер. Он объяснил всё. Ужасные дороги… не позволил… срок окончания войны по независящим от командования обстоятельствам несколько продлен.

— Гм-м, сколько же будет длиться это «несколько»? – думал майор. Он любил точные цифры. 23 июня фюрер говорил: «Максимум 100 дней!»

— Сегодня 27 ноября. Мда-а…

На плечах майора, кроме аккуратно плетенных погон, целая канцелярия вальдлазарета (лесной лазарет). А помощников… один унтер-офицер Крайсих

«Глубокий тыл… Ну и что же, легко здесь? Там – стреляют. А здесь?.. – майор вспомнил, что собственноручно выстрелил 18 раз. К нарушителям лагерного режима применены необходимые меры. Толпа восточных дикарей, взятых в плен, – словно оправдываясь, и с раздражением, думал майор Август Флендлер – пестра, как и их лохмотья, к тому же бестолкова».

Восемнадцать гильз парабеллума на рабочем столе майора поставлены аккуратной шеренгой. Рукав щегольского мундира с малиновым отливом на ворсе был с трудом оттёрт нашатырным спиртом от крови.

Обязательно ли было стрелять майору? Нет. Но это была добровольная работа сверх нормы! В ящике письменного стола майора лежал диплом врача. Боннский университет имени Петенкофера.

Прежде подчиненные удивлялись энергичности 42-летнего майора, его всегдашней охоте работать сосредоточенно, кропотливо, серьезно. На этот раз трудолюбие ему несколько изменило…

Утомиться за это время немудрено. Столько работы! Об отпуске говорилось еще до 7 ноября 1941 года самим генералом Альтфетом. И вдруг,.. полковник медицинской службы доктор фон-Цеппель сделал ему чуть ли не выговор и намекнул на возможность отмены рождественского отпуска из-за каких-то там завышенных цифр смертности. Заявил о его политической ошибке после ультиматума русских. Большевики выразили протест против систематического уничтожения их граждан. Угрожали самым строгим судом над военными преступниками.

Причем здесь его «политическая ошибка», если все эти чертовы цифры объясняются арифметической безошибочностью? Майор так и не понял, что имел ввиду этот сухой, как табачный стебель, с маленьким паучком свастики на лацкане гигантского пиджака, старик?

Так, надо поторопить с отчетом Крайсиха, что он там тянет…

Вальтер Крайсих считал, что рейху, чтобы выжить, необходимы проверка, проверка и еще раз проверка.

— Контроль, контроль и еще раз контроль,.. – высверливая пальцем воздух громко повторял подчиненным, – 77 раз проверь – один раз запиши цифры в реестр!!..

В таком подходе к жизни, чувствовалась фридлендеровская школа. Майор Август Фридлендер мог гордится за своего подчиненного Вальтера Крайсиха. Тот не подведет его со статистикой.

Третьи сутки без сна. Мозг Крайсиха работает, как арифмометр. В канцелярии холодно. Крайсих поднимает кроличьи глаза и несколько секунд любуется морозной инкрустацией на оконном стекле.

«Скоро сочельник, – думал Крайсих, – а возня с этими гитербефаланцайгенами (личные карточки умерших) нескончаема. Об отпуске пока и думать нечего. Крайсих только вздохнул. – «Увы…»

В два счета набрасывает шинель на плечи, мельком смотрит на часы. «Без двадцати девять утра. Шеф будет в десять. За восемьдесят минут можно закончить отчет и подбить итог».

Того не ведая, Крайсих заразился от своего патрона точностью и педантичностью.

— Две тысяча девяносто девятый порядковый номер (личный номер 374). Какой-то Цигельман Иосиф. Ого!, немецкое звучание фамилии. Нет, все же, это еврей! Так и есть. На карточке багровый штамп и черные буквы – «юде». Рядом дактилоскопический оттиск большого пальца. Его узор также причудливо красив, как и узор мороза на оконном стекле.

За окном голубеет небо, светает. В белом узоре вспыхивают розовые искры. Вальтер вздыхает. «В позапрошлом году так розовели щечки любимой Ютхин. Вот бы ее увидеть!.. К чертям все эти грезы! Было и нет. А есть долг, страх, цифры, холод. И, смешно сказать, немалый аппетит, при скудном завтраке. Живей, живей работать, считать…» Из кабинета унтер-офицера Вальера Крайсиха донеслись звуки щелкающих костяшек. В кабинете усердно работали на счетах.

…Ужасно трудные фамилии у военнопленных. После Цигельмана какой-то Карафаеф Штепан. «Карафай…». Он слышал это слово. У русских оно означает хлеб. Мучительно сосет под ложечкой. Завтрак в 1030. Итак, 30 000 этих проклятых карточек! Успеть бы с отчетом. Вот-вот придет шеф…

Почему вы не затопите, Крайсих? Здесь в пору сибиряку замерзнуть. – Звонко ударяются одна об другую кожаные перчатки майора. – Живо, живо, Крайсих! Разожгите, наконец, огонь… У вас же самого пальцы не гнутся.

— Слушаюсь! – подскочил на стуле Крайсих. Затем он деликатно щиплет перочинным ножом лучину. Бесшумно отворяет дверцу. Зажженная печка гудит тоже негромко, словно боится побеспокоить шефа.

— Вы так и не курили, Крайсих? – спросил начальник у своего подчиненного, увидев на столе нетронутую сигарету, которую несколько раньше тому презентовал.

— Нет, господи майор.

— Сидите, сидите… С позавчерашней ночи работать и ни разу не закурить. Это поистине солдатский подвиг, Вальтер!

Что такое?!.. Он не ослышался? Сам майор назвал его по имени. Нервная судорога передергивает погоны Крайсиха.

— До завтрака закончим проверку?

— Как прикажете, господин майор!

— Подбросьте-ка еще брикетов. – Перехватив взгляд унтер-офицера, майор воскликнул: – О, превосходный узор на окне! И вам нравится, Вальтер?

— Да, конечно, господин майор!

Что такое? Шеф снизошел до дружеской беседы с подчиненным! Бедный Крайсих ничего не может понять. Майорские сафьяновые щеки благодушно подрагивают. Пухлые розовые губы растягиваются в улыбке. Серые глаза тают за стеклами очков в тонкой золотой оправе. Унтер-офицер щелкает каблуками, начинает докладывать.

— Общий итог 30 тысяч. За три месяца. Вот реестр.

Майор перебивает, не дослушав.

— Что вы думаете о рождественском отпуске, Крайсих?

Вопрос майора тяжко падает в самую душу унтер-офицера. Как ответить?

— Нн-не.. знаю,.. много работы, господин майор… – бормочет, заикаясь, Крайсих. Его бледные щеки вытягиваются, беспомощно мигают глаза с небольшими белесыми ресницами.

Майор снимает перчатки и достает портсигар.

— Курите, Вальтер! – При этом жарко блеснул крышкой золотого портсигара.

Унтер-офицер неловко двумя пальцами защемил сигарету «Сфинкс».

— Откройте дверь, Крайсих, и курите, сколько угодно. – Добавляет майор, и, в ту минуту, когда подчиненный направляется к двери, исполнить его приказ, неожиданно швыряет аккуратно составленный Крайсихом реестр в огонь.

Крайсих поперхнулся сигаретным дымом. С трудом переведя дыхание, пролепетал:

—…Там жизнь тридцати тысяч военнопленных, господин майор! У меня нет копии…

— Тридцать тысяч,.. тридцать тысяч… – беспечно повторяет майор. И, будто очнувшись, решительно:

— Так, диагнозы, Крайсих…

— Тиф, пневмония, дистрофия…

— Довольно. Что вы сами думаете о достоверности диагнозов? Ведь вы медик? Ну-ну, покурите, успокойтесь… Только отвечайте начистоту!

В комнате тепло. Майор сидит, слегка развалясь, в кресле. Крепкий кулак его покоится на картотеке.

— Вам трудно?

Крайсих опускает голову.

Майор продолжал:

— Я знаю одного «остряка», – говорит майор, – это небезызвестный для всех нас фронтовой служака «kbamr» (контуженный) – капитан Роткерц. Так он кое о чем, происходящем сейчас, выражается так: «Трудно говорить начистоту о грязных явлениях…» Кстати, он, несмотря на контузию, вызывается на понедельник в гестапо побеседовать с рейхскомиссаром майором Гифтбахом.

Крайсих подавлено молчит. Майор смотрит на морозный узор окна.

— Сильный мужчина, этот Гифтбах. – Задумчиво говорит майор. – Ну, так что же, Вальтер, будем говорить начистоту?

— О диагнозах, господин майор, – твердо начинает Крайсих.

Майор предостерегающе поднимает палец…

…О диагнозах, я думаю так, господин майор. Девяносто девять процентов в карточках – диагнозы неверные. Не тиф, не воспаление легких, а элементарное ослабление организма на почве… – Майор опять перебивает доклад унтер-офицера.

— О! Такие цифры – перебивает майор. – Впрочем, вы наверняка успешно учились по математике. Мда-а… Но ведь это только цифры, унтер-офицер Крайсих, цифры. Продолжайте. …Вы говорите, ослабление организма на почве… На какой почве, Крайсих, уточните?

Крайсих глубоко и нервно затягивается, проглатывает дым, почти не выпуская его.

— Говорите, Крайсих!

— На почве голода, господин майор. Их рационы поражают своими ничтожно малыми дозами. Они ниже запредельных для выживания человеческого организма. Если сюда добавить стрессы, антисанитарию, физические страдания, – картина, господин майор, малоприятная.

Шеф закрыл глаза. Сосредоточенно барабанит пальцами по столу. Вдруг он встает, ожесточенно сгребает чуть ли не половину картотеки и, подойдя к печурке, рывком распахивает дверцу, но.., очень бережно, кладёт в огонь карточки и ногой сердито захлопывает дверцу. Крайсих стоит, как истукан. Глаза широко расскрыты, не мигают. Отблеск от печи делает их еще краснее.

— Цифры… – бормочет майор, – только цифры… Затем коротко приказывает:

— Крайсих, к утру подготовить к отчету новый реестр, а сейчас… пишите прошение на отпуск. Поскорее. Пора завтракать. Написали? Давайте, я подпишу. Вот так. С 29 декабря – десять суток, не считая дороги. Ну, не вешайте носа, Крайсих. Вы и в самом деле неплохо поработали. Где-где вы учились?.. Ах, да, в Ляйпциге. На сегодня довольно, а завтра, с утра – работать. Приударив кожаными перчатками о ладонь, майор вышел.

Там, в десяти километрах от лазарета, где, фельдшером служил унтер-офицер Валтер Крайсих, в концлагере Заксенхаузен день и ночь, без остановки, дымили трубы крематория. А думал ли, торопясь в рождественский отпуск, боннский врач, майор Август Фридлендер обо всех этих дважды сожженных? Едва ли.

 

«СИЛЕЗСКИЕ ТКАЧИ» ПРИХОДЯТ НА ПОМОЩЬ

Василий ТЫМЧИШИН: Нашему знакомству уже год. Но видимся мы мало, только в тех редких случаях, когда мой новый приятель наведывается из Бельц в Кишинев. Визиты его всегда очень коротки – на день, самое большее на два. Не успеешь сказать «здравствуйте», как уже слышишь от непоседливого гостя «до свидания». И все же выкроить хотя бы вечерок нам удается. Беседа обычно затягивается допоздна, и тут уже действует уговор: чур на часы не смотреть.

Иногда пишут: «Их беседа текла тихим ручейком». У нас она похожа скорее на горную речку. Мы поспешно перескакиваем с одного предмета разговора на другой, как струящаяся по крутым склонам вода – с камня на камень, будто боимся, что может остаться еще что-то необговоренным. Впрочем, и горные реки входят в постоянное русло. Находит такое русло и наша беседа. Тогда говорит уже один он, мой гость, Николай Николаевич Демази, а я весь превращаюсь в слух. И всегда это грустное воспоминание о годах, уже далеких, оставивших на сердце незаживающий болезненный рубец.

В самом начале войны с Николаем Николаевичем Демази стряслась большая беда. Раненный в тяжелом бою, он попал в плен к фашистам. Самые страшные круги дантова ада бледнеют перед тем, что ему довелось повидать в концлагере… четыре бесконечно длинных года.

Что-то давненько уже не видно Николая Николаевича. А на днях, перелистывая календарь я узнал, что 13 декабря исполняется 170 лет со дня рождения великого немецкого поэта Генриха Гейне. Прочел эту строчку в календаре, и перед мысленным взором моим вдруг явился… Николай Николаевич Демази. Послышался знакомый глуховатый голос. Я присел к столу, привычно раскрыл блокнот. Но записи были не нужны. Мне вспомнилось, как за этим же столом я услыхал от него совершенно неожиданный рассказ о великом немецком поэте.

…Германия. Верхняя Силезия. Март 1942 года. Лагерь для военнопленных «Ламсдорф». Два узника, помеченных номерами 668 и 783, только что чудом избежали очередного отбора на работы в шахты. Те, кого угнали туда, больше уже не вернутся. Их ждет смерть под землею. На этот раз мимо номеров 668 и 783 ее пронесло. Жизнь не отвернулась от них. Значит есть еще надежда… Взволнованные своей удачливостью, они забились в темный угол барака и, раскрыв книжку, читали стихи Генриха Гейне.

Im dustern Ange keine Trane Sie sityen am Webstuhl und fletshen die Zahne… – чеканит строчки приглушенный голос. Но откуда, спросите вы, у заключенных гитлеровского концлагеря взялась книжка с гейневскими стихами? Генрих Гейне предан анафеме фашистскими головорезами, его книги в Германии сожжены на кострах.

Здесь нужно сделать отступление и рассказать одну историю, такую же грустную, как и все истории из концлагерного ада.

…Угоняли немцы киевских девчат в германское рабство. И попалась в лапы к фашистам совсем еще юная девчонка, школьница-восьмиклассница. Пригнали ее на станцию, затолкали в товарняк, в котором перевозят скот и – «прощай, дорогая мама, забудь про свою дочку..» Покатил набитый девчатами товарняк в немецкую сторону, «нах Дойчланд». Был у юной киевлянки в руках узелок с домашними пожитками. И еще она положила туда свой школьный учебник немецкого языка. Зачем? По-разному можно думать теперь. А, скорее всего, рассчитывала научиться в дороге немецким словам. Там, куда ее везут, все чужие.

И случилось так, что встретились они – эта киевлянка и Николай Демази. Встретились совсем ненадолго, в каком-то пересыльном лагере, где сортировали узников. Первой и последней была эта встреча. Их тут же разлучили, развезли по разным лагерям. Но, расставаясь, девушка успела подарить Николаю свой учебник. «На память», – сказала она. Ничего у нее не было при себе более ценного. Простой школьный учебник. Наш, советский. Кусочек далекого родного мира. Ничего, что немного потрепаны страницы и нарисованы чернилами цветочки. Если бы не война, она ходила бы с этим учебником в свою школу. А на последней странице – ее имя и фамилия…

Узник номер 668 бережно хранил подарок киевлянки. Он полюбил стихи Генриха Гейне. Его умению разбираться в тонкостях поэзии завидовал Виктор Иноземцев, узник номер 783. То была хорошая зависть, возбуждавшая в нем чувство гордости своим товарищем. Чтобы сделать ему приятное, он говорил Николаю:

— Почитай мне что-нибудь из Гейне, Коля.

Так он сказал и тогда, после счастливого спасения от шахты.

… Deutshland, wir weben dein Leichentuch,

Wir weben hinein den dreifachen Fluch.

Упругие слова стихотворения похожи на тревожную барабанную дробь, на тяжелую поступь повстанцев. Закончив читать, Николай пересказывает содержание стихов.

— Это знаменитые «Силезские ткачи», – поясняет он. – Помнишь, мы учили по истории в школе «Восстание силезских ткачей»? Это здесь произошло, в этом крае, где мы сейчас с тобой…

Виктору пришла заманчивая мысль:

— А если бы эти стихи, да на русском! И читать их по всему лагерю, всем нашим. Пусть все помянут добрым словом ткачей Силезии.

Николай решил перевести стихи. И не где-нибудь, а в Германии, зачумленной фашизмом, в кромешном аду концлагеря, у самой смерти на виду, начался этот удивительный литературный эксперимент: узник номер 668, русский парень Николай Демази, принялся перекладывать стихи запрещенного Гитлером поэта на свой родной язык. Труд предстоял нелегкий. Не имея необходимого навыка в переводческом искусстве, лишенный каких бы то ни было пособий – справочников и словарей, Николай шел, что называется, на ощупь.

Каждый лагерный день – неимоверная пытка. Голод, болезни , свирепый вой овчарок, побои эсэсовцев, изнурительная работа и неотступная смерть за спиной… А он, как одержимый, все шепчет и шепчет пересохшими губами чеканные строки из Гейне.

В глазах нет слез, но огонь их печален,

Сидят за столами, зубы оскалив.

И так шаг за шагом. Как в бою. Строка кажется укрепленным редутом, который надо взять во что бы то ни стало.

Мы ткем твой саван, твой трупный плащ,

Германия старая – лютый палач!

Мы ткём, мы ткём!

Ни один переводчик не переводил «Leichentuch”, как “трупный плащ”, только «саван», так значится во всех словарях. Николай Демази этого не знал. Но в в концлагере «Leichentuch» было для него слишком знакомым словом, оно раздавалось по сто раз на день, наравне с другими командами «halt» или «Schnell».

— «Leichentuch!» – прокричит надсмоторщик, и вот уже несут длинный бумажный мешок и кладут в него труп только что скончавшегося узника…

Поэтому он оставил рядом в одной строке два перевода одного и того же слова: «Мы ткём твой саван, твой трупный плащ». И виделся ему при этом огромный и крепкий «Лайхентух», куда люди в конце-концов упрячут фашизм на веки вечные.

Наступил день, когда работа была закончена. Теперь переведенные стихи должны были читать все. Их надо переписать, размножить. Но где взять бумагу? И тогда пришлось прибегнуть к тем же страшным “ Лайхентухам”. У похоронной команды украли несколько бумажных мешков, разорвали каждый на небольшие листочки так, чтобы уместились стихи.

Весь лагерь заучил их наизусть. «Силезкие ткачи» на порабощенной гитлеризмом родине Гейне зазвучали в устах тысяч узников как проклятие фашизму, как гимн надежды на грядущее избавление от насильственной смерти.

«Будь проклят, всех сытых кумир – небожитель,

Ты лжи и нужде приказал «Сторожите».

Тебе мы молились в час голода, стужи,

А ты даже корки не бросишь на ужин.

Отверг, оплевал нас в жестокой опале,

Дурацкий колпак на глаза нам напялив!

Мы ткём, мы ткём!

Будь проклят, король, государь ненавистный.

Над нашими спинами бич его свистнул,

О камень души наши вопли разбились,

Как в бешенных псов в нас трелять торопились

Стрелкам его сердце страдальца мишень,

Нуждался он в нашем последнем гроше.

Мы ткём, мы ткём!

Скрежещет станок, а челнок деревянный

И ночью и днем всё снует неустанно.

Мы ткем твой саван, твой трупный плащ,

Германия старая – лютый палач!

Мы ткём, мы ткём.»*

Этот перевод Николая Демази никогда не публиковался в печати. Ведь профессиональные поэты-переводчики делают своё дело лучше и тоньше. Они владеют поэтическим мастерством в совершенстве. Но для узников «Ламсдорфа», ощутивших мужество поэзии Гейне в самую тяжкую годину своей жизни, работа Николая Демази была подвигом – гражданским и литературным (газета «Вечерний Кишинев», 13.12.1967г.).

 

Александр ПАХОМОВ: РИСУНКИ КРОВЬЮ. В конце февраля 1963 года, придя из школы домой, я увидел в комнате средних лет мужчину с густой сединой в волосах. Карие глаза его улыбались. Он поднялся мне навстречу.

Я стоял у порога в невольном оцепенении. Нет, не может!

— Коля! Демази!..

Мы крепко обнялись и тут же засыпали друг друга вопросами. А их было много. Да, двадцать лет прошло с того дня, когда я в последний раз видел Николая в гитлеровском лагере смерти Цейтхайне. И сейчас я просто не верил своим глазам.

— Так ведь из лагеря увели тебя и, как мы слышали, приговорили к повешению.

— Чудом спасся, Саша… Просто чудом…

Николай рассказал, что из Цейтхайна он был отправлен в лагерь Тоденшпигель – «Зеркало смерти». Здесь пленных подвергали нечеловеческим пыткам. Николай Демази и в этот попал по обвинению в агитации среди немецких солдат. И вот вместе с группой советских военнопленных он был приговорен к повешению. До исполнения приговора оставались считанные дни.

Узнав об участи советских воинов, голландские рыбаки, тайком пересылавшие смертникам свежую рыбу, сумели в одну из них вложить пилочку. В одну из ночей приговоренные, перепилив проволку, бежали из лагеря.

Перейдя линию фронта, Демази в начале 1945 года вновь попал в Советскую Армию.

В Сочи Николай приехал с Краснодарским краевым театром кукол.

— Теперь рассказывай о себе, – попросил гость.

Я молча открыл толстую папку с рисунками, сделанными двадцать лет назад за колючей проволокой.

На глазах товарища блеснули слезы. Мы склонились над рисунками.

— Это профессор одного из московских институтов. Не дожил до счастливого Дня Победы. А это Иван Петрунин, Андрей Ситников, Тази Фазеев…

Увидев портрет пленного с внушительной бородой, Николай радостно воскликнул: «Борода – Игнатенко!.. Отлично помню… А это писатель Злобин! Степан Павлович…»

Мы стали делиться впечатлениями о новом романе «Пропавшие без вести» обоим нам близкого человека Степана Злобина. Двадцать лет назад в Цейтхайне (304-Н лагере) он и «Борода» возглавляли подпольную антифашистскую организацию.

В памяти вставали тяжелые дни пребывания в фашистском лагере смерти, гнусные злодейства гитлеровцев. Мы перелистывали рисунки, сделанные мной за колючей проволокой.

— Саша, – спросил меня гость, – а почему в папке среди подлинных рисунков, сделанных на немецкой бумаге, а некоторые даже на лагерных бланках, попадаются фотокопии. Где же оригиналы?

— В Музее Революции, в Москве. В 1959 году в Советском комитете ветеранов войны (возглавляемого Героем Советского Союза, летчиком Алексеем Маресьевым- прим. автора) была встреча оставшихся в живых участников подпольного движения Сопротивления в лагерях Дрезденского округа. Мы с трудом узнавали друг друга. Мои рисунки, как говорили товарищи, воскресили в памяти картины фашистского плена. Однако тогда из ста рисунков на выставке был только двадцать один. Это те, которые мне самому удалось сохранить и привезти на Родину. Они были спрятаны в донной части этюдника, между двумя фанерками. Остальные рисунки мы считали погибшими.

— Ты почему замолчал?

— Николай, второй час ночи. Давай спать, а утром поговорим еще.

— Согласен.

Я не мог сразу заснуть. Через полчаса и гость зашевелился. Я слышал, как он ощупывал карманы своих брюк, висящих на стуле. Вспыхнула спичка, осветив на мгновение взволнованное лицо товарища.

Два года тому назад на этой же кровати лежал другой гость – Василий Ткаченко. И так же оба мы не могли заснуть до рассвета…

 

ЖОРКА-ПАЛАЧ Рисунок «Расправа с полицаем» напомнил о тех, кто позорил Родину, помогал иноземным пришельцам творить черные дела.

Высокого роста, истощенный, пленный с трудом держался на ногах. На его плече висела потрепанная противогазная сумка, а на боку поллитровая консервная банка, начищенная до блеска.

Меня удивило, что из всех пленных, которых пригнали в лагерь минувшей ночью, лишь этот человек не тронулся с места, когда полицай Жорка-морда крикнул:

— Выше головы! Сейчас вас будем откармливать. Становитесь в очередь за мармеладом и колбасой!..

Приняв на веру словоблудие Жорки-морды, пленные заторопились выстроиться в цепочку. С трудом преодолевая слабость, каждый старался выглядеть бодрее. Полицай предупредил, что в первую очередь будут кормить тех, кого пища сделает пригодным работать у немецких землевладельцев.

— Из вас будем набирать команду для работы у помещика. Не жизнь у вас будет, а малина… Спешите принять облик человеческий, будем сейчас выдавать колбасу кровяную!..

Видя, как его слова расшевелили даже тех, кто пластом лежал на земле, Жорка-морда предупредил:

— Для дохлятин рацион будет другой: экстра-крапивный шпинат, с картофельными очистками – маринад! Устраивает?..

Размахивая плеткой, скрученной из проволоки, Жорка-морда прошелся между распростертыми, стонущими телами. Наслаждаясь своим здоровьем и силой, он хлестнул одного, другого, третьего.

Корчась от боли, тяжелобольные и раненные стали подниматься, но снова падали.

Среди них этот высокий пленный стоял одиноким скорбным изваянием.

— А ты что, сволочь длинная, не занимаешь очередь за колбасой?

— Я мечтаю.

— О чем, гадина?

— О том, чтобы увидеть тебя в другой обстановке и в другом виде.

— Это в каком?

— Удавленным…

Физиономия Жорки-палача побагровела. Глаза округлились. В них вспыхнуло бешенство.

— А эту мечту ты видишь? – показывая плетку, ехидно спросил бандит.

— Вижу… – на лице высокого пленного не дрогнул ни один мускул. – Этим орудием палача будешь истязать людей до смерти. Неужели ты русский?

— Чего, дохлятина?

— Видать, не женщина тебя родила, а сука, коли так избиваешь людей.

— Распищался, комар? Получай! Еще вот, еще!..

— Бей в лоб свинчаткой… – поднявшись, потребовал истязаемый.

Подняв для сокрушительного удара плеть, полицай вдруг опустил ее. Глаза пленного обожгли его презрением и беразличием к смерти.

— Живи, падаль! Ты, должно быть, ненормальный, – угрюмо пробурчал полицай.

Истерзанного, окровавленного товарища с большим трудом мы подняли и повели в барак.

— Куда повели? – прохрипел Жорка-морда.

— В хирургическое, у него рука перебита, – сказал я.

— Ладно, ведите, потом еще встречу.

— Добивай сейчас, фашистский холуй, – окрепшим голосом, обернувшись, выкрикнул пленный.

Что удержало полицейского зверя? Подняв для удара плетку, он опустил ее на мою спину, и то не сильно, видимо больше для виду.

— Ведите не хирургическое, а в барак для сумасшедших. Поняли?

— Поняли, – ответил я, очень довольный, что пленный остался жив и что его еще можно спасти…

Мечта бесстрашного юноши (это был Николай Демази) осуществилась. Жорку-морду много позже, в другом уже лагере нашли задушенным.

Позднее, когда в лагере стала действовать подпольная группа Сопротивления, прислужники фашистского режима – полицаи и переводчики – смогли прочитать стихотворение, написанное пленным поэтом Дударевым.

В штанах и без рубахи, налегке,

Напоминая выточенный камень,

Ты яблоко держал в одной руке,

Надкушенное острыми зубами.

В другой руке из бычьей кожи плеть

Покоилась змеёй на солнцепёке,

Готовая в любой момент взлететь,

Чтоб рубцевать, затылки, плечи, щеки.

Катались яблоками мышцы скул,

Отсвечивало бронзовое тело.

Ты, как казачий батька-есаул,

Командовал толпой оцепенелой.

Такой размашистый и молодой,

Шагал ты гибкой кошачьей походкой.

Я «любовался» искренне тобой,

Как редкой человеческой находкой

Но расскажи, ты (… в господа Христа!)

От Родины и от людей далече,

Ты сколько русских плетью исхлестал?

И сколько украинцев изувечил?..

Зато, когда б расплаты час пробил,

Тебе, рабу кровавых иноверцев,

С каким бы наслажденьем я всадил

Обойму пуль в бесчувственное сердце!

Это стихотворение распространялось по всем гитлеровским лагерям, грозно предупреждая, что за предательство и злодеяния придет неминуемая расплата!..

 

Из ДНЕВНИКА НИКОЛАЯ ДЕМАЗИ: «В середине марта 1942 года в Верхнее-Силезком лагере для военнопленных Ламсдорфа набирали штрафную команду для работы в шахтах. Из пятнадцати «трижды штрафников» двое – Виктор Иноземцев (№ 783) и Петр Оружейников (мой псевдоним), чуть-чуть не ухитрились проштрафиться в четвертый раз.

Случайно переданный одной ученицей киевской средней школы учебник немецкого языка, очень истрепанный, лапшистый, сохранил несколько страничек со стихотворениями Г. Гейне «Ткачи», «Гренадеры», «Гимн» и др. В. Иноземцев предложил своему товарищу П. Оружейникову (Н. Демази) попытаться перевести на русский язык для рукописного журнала «SU» несколько стихотворений. Первым был переведен текст «Силезских ткачей». Его читали вслух по колонам и заучивали наизусть, затем «Гимн», «Гренадёры», народная «Песня узника» и др.

Невежество лагерного фельдфебеля и некоторых унтеров из охраны спасло великого немецкого поэта от излишнего поругания. Кое-кому из них попались только «Песня узника», «Царь Давид» и «Генрих». И даже при услужливости их собственных переводчиков, они не могли увидеть в этих текстах ничего особо подозрительного. И только поэтому не передали их в гестапо. Один из унтер-офицеров Клаус Фрюхте имел о Гейне, например, такое представление: «Еще бы, Гейне – это слишком известная нефтяная фабрика в Лейпциге. А сколько ее филиалов во Франкфурте, в Галле и т. д.»

Конечно, только такое, чисто случайное стечение обстоятельств, помогло остаться «в живых» этому номеру «SU», равно как и слишком еще молодому в то время 23-х летнему переводчику (Гейне – Н. Демази).

Рукописный номер 8 «SU» на всякий случай остался у лагерного фельдфебеля, потом он передал его коменданту лагеря гауптману Блюмиху, а подлинник черновых рукописей был засунут в часть полого в барачной стене трехэтажном блоке ZV…»

 

ОТ ОРГКОМИТЕТА: Пережитые ужасы в концлагере не давало покоя Николаю Демази и после войны. Где-то в середине 60-х годов, он стал рисовать всех тех, с кем пришлось столкнуться в фашистских застенках. Образовался целый альбом рисунков, для которого достойное место в Музее Великой Отечественной войны 1941-1945 годов или в Центральном музее Вооруженных сил Российской Федерации, страны – победившей германский фашизм. Мы уверены, что судьба Николая Демази представляет особый интерес для музейного экспонирования, хотя сегодня наступили такие времена, когда люди быстрее хотят забыть о прошлом, тем более, что о Великой Отечественной…

После ухода из жизни Николая Демази (1973), его архив попал в дом журналиста В.В. Тымчишина. А после ухода из жизни последнего (1987), разбором содержимого архива и приведения рукописей в «читабельный вид» принялись вдова журналиста и писатель Александр Огушевич, которые достойны особой благодарности членов Оргкомитета МТК «Вечная Память!».


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.